Прижать к себе страх

«Безопасность — это не отсутствие угрозы.

Это количество людей, которые знают,

где ты,

и готовы заметить, если ты не вернёшься» 

— Ксил, заметки в телефоне, 03:17

Подъезд встретил нас обычным теплом, приторной духотой, которая бывает в старых домах, где батареи топят на совесть независимо от погоды на улице. И я почувствовал, как плечи опускаются на полпролёта, прежде чем мозг успел дать команду расслабиться. Тело быстрее головы понимало: внутри — свет, замки, люди. Снаружи — двор, который только что превратился во что-то совсем другое. В квартире Саша щёлкнула выключателем сразу у входа. А затем и все остальные лампы сразу. Я понял, что сегодня никто не хочет приглушённого света. Горе стащила кроссовки, не расшнуровывая, пинком отправила их к стене и тут же набрала чей-то номер. — Жень. Короче, — она говорила на ходу, проходя в кухню, держа телефон у щеки, и я слышал, как голос её, ещё минуту назад дрожавший во дворе, теперь становился собранным — тем самым голосом, которым она обычно командовала или посылала кого-то нахуй. — Да, на этот раз фотка. Я вообще в ахуе. Я слышал, как на том конце что-то ответила Женя — слов не разобрать, но интонация была узнаваемой: та самая, резкая, которая появлялась у неё, когда она переключалась из «подруги» в «капитана команды». — Да, прямо сейчас, — сказала Лиза. — Мы у Саши. Ксил тоже. Она произнесла это буднично, без всякого нажима . «Ксил тоже». Как будто это была не новость, требующая обсуждения, а просто факт, такой же, как «у Саши» и «прямо сейчас». И именно эта будничность сказала мне больше, чем если бы кто-то спросил вслух, остаюсь ли я. Саша, не глядя на меня, прошла в комнату и вытащила из шкафа плед в клетку, который я уже видел на её диване, и бросила его на спинку кресла, рядом с подушкой. Просто бросила, мимоходом, занимаясь чем-то ещё. Но я понял, что это и был ответ на вопрос, который не прозвучал. — Тебе нужно что-то из дома? — спросила она, доставая из холодильника бутылку воды. — Зубная щётка, всё такое — у нас есть запасные, Женя вечно их где-то покупает пачками, не спрашивай почему. — Ноутбук, — сказал я, и сам удивился, как быстро мысль перескочила с «остаюсь» на «работа». — Мне нужен ноутбук. Телефон не подойдёт — я хочу нормально разобрать это фото, контраст, шумоподавление, всё. На экране в пять дюймов я просто гоняю пиксели туда-обратно и всё. — Сейчас? — Горе вернулась из кухни, убирая телефон в карман. — Ксил, тебе только что показалось, что человек, который за нами следит, стоял в метре от нас. Ты хочешь сейчас вернуться? Скажи честно, ты насколько ебанутый, а? — Я быстро, — ответил, пропуская брошенную колкость. Саша посмотрела на меня. Долго, как будто оценивала риск так же, как я оценивал бы IP-адрес: по совокупности факторов, без эмоций. Потом кивнула, но не так, как кивают, соглашаясь с хорошей идеей. Так соглашаются, когда понимают, что отговаривать бессмысленно. — Напиши, когда зайдёшь в подъезд, — сказала она. — И когда выйдешь. И когда сядешь в машину. Каждый раз. — Окей. — Я не шучу, Ксил. — Я понял. Каждый раз. Ночь снаружи всё ещё ощущалась другой. Не темнее, не холоднее — просто другой, как будто весь город за последний час успел сменить декорации, а я этого не заметил, пока шёл к машине через двор Саши: те же лавочки, та же мокрая трава, тот же запах сырой земли. Но я поймал себя на том, что иду чуть быстрее, чем обычно, и чуть ближе к стенам домов, чем к проезжей части, держась в тени там, где раньше шёл бы напрямик. Сев в мерс, первым делом написал «в машине» — и только потом завёл двигатель. Дорога была пустой. Обычное дело для этого времени, я видел такую же пустоту десятки раз и никогда не придавал ей значения. Но сегодня каждый фонарь, каждая освещённая витрина закрытого магазина, каждый человек на остановке, а их было всего двое за всю дорогу: женщина с собакой и кто-то в капюшоне, ждущий, видимо, последний автобус. Все они на секунду попадали в фокус моего внимания и задерживались там дольше, чем должны были. Я смотрел на чувака в капюшоне в зеркало заднего вида почти квартал, пока не убедился, что человек не двинулся с места, не повернул головы, просто стоял, глядя в телефон, как и тысячи людей на остановках по всему городу каждую ночь. Это не он. Это просто человек. Перестань. Мой двор встретил меня так же, как утром — серый, мокрый, пустой. Я поставил мерин на то же место, вышел, и почти против воли огляделся по сторонам несколько раз. Написал «зашёл в подъезд» уже на ходу, поднимаясь по лестнице, и поймал себя на том, что пишу это не для отчёта. Для того, чтобы кто-то на другом конце города знал, что я двигаюсь, что между сообщениями не прошло слишком много времени. Это была не формальность. В квартире не задержался дольше необходимого. Ноутбук, зарядка, кабель — всё, что нужно для нормальной работы, я сложил в рюкзак за минуту, на автомате, не глядя по сторонам. У двери на секунду остановился и обвёл взглядом пространство: дом выглядел нетронутым. И всё равно я не остался ни на секунду дольше, чем требовалось. «Вышел из подъезда», написал я, спускаясь. «Сел в машину», написал я, захлопывая дверь и одновременно щёлкая центральным замком — рефлекторно, хотя обычно я делал это не сразу. Саша ответила одним словом — «ок», но я представил, как она читает каждое сообщение в реальном времени, и от этого почему-то стало немного легче, как будто между нами протянулась тонкая, невидимая нить, и пока она не рвётся, ничего по-настоящему плохого случиться не может. Когда я вернулся, в квартире было тише, чем час назад. Тот особый вечерний тихий шум, который наступает, когда люди начинают готовиться ко сну, не разговаривая об этом вслух: щёлкает выключатель в одной комнате, шуршит ткань, где-то льётся вода. Дверь я открыл ключом. Саша дала мне его ещё в прихожей, без объяснений, просто вложила в руку. Сейчас я шагнул внутрь тихо, не зная, спит ли уже кто-то. Не спали. Они были в комнате, вид открывался прямиком от входа. Дверь приоткрыта, свет приглушён, только настольная лампа в углу. Я остановился. То, что я увидел, явно не предназначалось для зрителей, и часть меня понимала это даже быстрее, чем успевала отвести взгляд. Горе сидела на кровати, скрестив ноги, в старой растянутой футболке вместо вчерашней рубашки, с влажными после душа волосами. Фиолетовый цвет в этом свете казался почти чёрным. Саша сидела позади неё, на коленях, и медленно, методично расчёсывала ей волосы — не для красоты, не для камеры, просто потому что волосы спутались, а руки заняты делом. — ...а я тебе говорю, — Горе продолжала какую-то мысль, начатую раньше, — что если бы Женя узнала, что мы туда полезли без неё, она бы устроила нам лекцию на полчаса минимум. С таблицами. — С таблицами — это если бы она была спокойна, — Мироненко провела расческой от затылка к кончикам, аккуратно, и Лиза чуть качнулась назад, прикрыв глаза от этого движения. На секунду, как кошка, которую гладят и которая делает вид, что ей всё равно. — Если бы она по-настоящему испугалась — никаких таблиц. Просто молчание. Это страшнее. — Это да, — Лиза вздохнула, и я увидел, как её плечи опускаются, расслабляются под движением щётки. Медленно, по миллиметру, как будто весь сегодняшний день стекал с неё прямо сейчас, здесь, в этой комнате, под этим светом. Саша наклонилась почти невесомо и убрала прядь волос, упавшую Лизе на лицо, заправила её за ухо одним движением, таким привычным, что было видно: это происходило тысячу раз и будет происходить ещё тысячу, без всякой торжественности, просто потому что так удобнее. Горе перехватила её руку на полпути, на секунду прижала ладонью к своей щеке, удерживая, — и в этом жесте было больше, чем в любом разговоре, который я слышал за последние два дня. Не страсть. Что-то более тихое и от этого, пожалуй, более настоящее — то, как один человек просто есть рядом с другим, без необходимости что-либо доказывать или объяснять. Я стоял в проходе с рюкзаком на одном плече, и что-то внутри у меня одновременно сжалось и расширилось. Два противоречивых ощущения сразу, как будто грудная клетка стала слишком маленькой для того, что в ней происходило. Я не мог точно назвать это чувство. Что-то среднее между «я не должен это видеть» и «я не хочу отсюда уходить». И я понятия не имел, к кому из них двоих относилось второе чувство сильнее, к обеим сразу, или, может быть, не к ним вовсе, а просто к этой комнате, этому свету, этой тишине. К тому, что было домом в том смысле, в котором я давно не позволял себе ничего называть. Саша поднял взгляд — заметила меня в дверях. Не отстранилась резко, не убрала руку, ничего из того, что делают люди, когда их застают за чем-то «личным». Просто чуть улыбнулась, той своей короткой, усталой улыбкой. — Принёс? — Принёс, — сказал я, и голос вышел чуть более хриплым, чем планировался. — Раскладывайся на кухне, там стол свободен, — она кивнула в сторону, не убирая руки из-под Лизиной ладони. — Мы скоро тоже подойдём, Горе обещала помочь с зумом — у неё глаз лучше моего на детали. — Это правда, — невозмутимо подтвердила та, не открывая глаз. — Чистейшая правда. Я кивнул, развернулся и пошёл на кухню. Медленнее, чем требовалось, и всю дорогу по короткому коридору меня сопровождало это ощущение: тёплое, тревожное, незнакомое, как комната, в которую ты вошёл случайно и теперь не можешь забыть, какой она была, пока в ней горел свет именно так. Ноутбук загружался долго. Старая машина, я давно собирался поставить SSD и никогда не находил времени. А пока ожидал, открыл телеграм и написал Антону. Час был совсем не для звонков преподавателю, но я помнил, как быстро он ответил в прошлый раз, в семь утра, и решил, что текстовое сообщение хотя бы не выглядит так, будто я окончательно слетел с катушек. «Здравствуйте, Антон. Заранее извиняюсь, что так поздно. Ситуация важная. Вы говорили про паттерны и привязку к локации — у меня появилось кое-что конкретное, фото с отражением, хочу понять, можно ли вытащить больше деталей через улучшение контраста или как-то ещё. Если знаете подходящий инструмент — буду благодарен». Ответ пришёл быстрее, чем я успел открыть фото в редакторе и мысленно выругаться на себя за то, что совершаю какую-то вселенскую глупость. «Не извиняйся, я полуночник. Можно позвонить?» Через секунду телефон завибрировал — экран показал «Антон Коллоквиум.». Именно то имя, под которым я и сохранил его контакт. — Алло, — сказал я, прижимая телефон плечом, уже открывая программу на ноутбуке. — Привет, — голос у него был бодрее, чем я ожидал в такое время. Видимо, не врал про полуночника. — Скидывай фото, я пока открою у себя. Что там, в общих чертах? Я объяснил настолько, насколько смог. Приврал, сочинив на ходу историю о том, что тот самый интересный кейс, который я разбираю в рамках повышения собственного скилла. Я уверен, что тот мне не поверил. — Окей, — сказал он, и я услышал на фоне щелчки клавиш. Кажется, он действительно сел за компьютер. — Прислал, вижу. Сжатый, конечно, телеграм всё убил, но контур не оптический шум, это реально что-то в кадре. Так, — пауза, — попробуй сначала поднять экспозицию именно в области отражения, отдельно от остального кадра — там источник света тёплый, он забивает контраст. И убери синий канал, если инструмент позволяет. К этому моменту в кухню зашли Лиза и Саша — обе в чём-то домашнем. Мироненко молча поставила чайник, достала две чашки, и через пару минут одна из них оказалась рядом с моим ноутбуком. Просто поставлена без вопросов, и я не сразу понял, что это для меня, пока не почувствовал запах мяты. Следующие двадцать минут мы провели, склонившись над экраном втроём, Антон на громкой связи подсказывал, какие именно настройки трогать, а я возил курсором, вытягивая гистограмму, гася блики, увеличивая участок с отражением до зерна. — Вот, — сказала Горе, указывая на экран. — Вот тут, видишь? Если убрать жёлтый канал совсем... Изображение чуть изменилось — силуэт стал контрастнее, но не детальнее: тёмное пятно осталось тёмным пятном, просто теперь резче выделялось на фоне стекла. Ни лица, ни одежды — просто форма, подтверждённая, но не раскрытая. — Больше реально не вытащить, — сказал Антон из динамика, без особого сожаления, скорее констатируя факт. — Сжатие съело детали навсегда. С самим изображением тут уже вряд ли что-то можно сделать. — Он помолчал секунду. — А метаданные смотрели? EXIF. Модель телефона, иногда геометка, время съёмки — бывает, с точностью до секунды. — Телеграм их обычно срезает, — сказал я, уже кликая правой кнопкой на файл, открывая свойства. — Но это недолго проверить. Большая часть полей оказалась пустой — ни модели камеры, ни геолокации, ровно то, чего я и ожидал. Но одна строка осталась. — Время создания файла, — сказал я медленно, глядя на цифры. — Оно есть. До секунды. Но это я и так знал. — Высота, — сказала Саша вдруг, наклонившись ближе. — Можем прикинуть высоту? Если знаем высоту дверного проёма... — Можем, примерно, — сказал я, уже открывая мысленно калькулятор в голове. — Дверной проём в таких зданиях — стандарт, два метра плюс-минус. Силуэт занимает... — я отмерил пальцами на экране, — где-то три четверти высоты от пола до верха проёма. Значит, рост — метр семьдесят, метр семьдесят пять. Плюс-минус пять сантиметров на погрешность угла съёмки. — Это не маленький человек, — тихо сказала Лиза. В какой-то момент она, не отрываясь от экрана, машинально подалась в сторону и облокотилась на Сашино плечо, просто потому что так было удобнее смотреть на монитор под этим углом, без всякой задней мысли, на одной усталости. Саша, не отрываясь от своего чая, чуть подвинулась, освобождая место. Как будто это было самой обычной вещью на свете, как будто их тела давно договорились между собой, кому где находиться. — Это средний человек, — поправил я. — Это сужает круг до... — я попытался прикинуть, и тут же понял, насколько бессмысленной была эта цифра, — до примерно половины населения Москвы. — Средний рост — это всё равно лучше, чем ничего, — сказал Антон. — Запиши куда-нибудь, не держи в голове. Со временем у тебя соберётся достаточно таких «ничего», чтобы они начали складываться в «что-то». Горе откинулась на спинку стула, обхватив колени, и какое-то время молча смотрела на застывший в углу экрана силуэт, а потом вдруг хмыкнула, без особой связи с разговором, как делают люди, когда устают и мысли начинают цепляться за случайные ассоциации. Их разговор унёсся куда-то дальше — Саша вспомнила какую-то свою историю про сломанный кабель. Я слушал это вполуха, продолжая работать с изображением, пока окончательно не убедился: больше из этого фото мы не вытащим. Контур, рост, и всё. — Ладно, — сказал я в трубку. — Спасибо. Серьёзно — уже что-то, и хотя бы не пустая ночь. — Не за что, — сказал Антон. Пауза перед следующей фразой получилась чуть длиннее, чем обычно. — Слушай. Я, конечно, не буду спрашивать, что у тебя за «кейс», в ночи часа, с живыми людьми на кухне и фотографиями отражений в дверях. Это не моё дело, и я не лезу. Но если в какой-то момент станет совсем не до формулировок — звони. Без «извините за время» и без «для курсовой». Просто звони. Я не сразу нашёл, что ответить. Он отключился, и в кухне стало тихо — той самой тишиной, в которой три человека, уставшие до предела, сидят рядом и не знают, что сказать дальше, потому что всё уже сказано, а спать всё равно страшно. Горе первой не выдержала тишины. Встала, со стоном потянулась, объявила, что идёт спать «пока тело ещё помнит, что это такое», и ушла в комнату, оставив дверь приоткрытой. Свет лампы продолжал гореть тонкой полосой в коридоре. Саша осталась на кухне. Налила себе ещё чаю, хотя первая чашка стояла почти нетронутой, остывшая, и я понял, что это был не про чай повод задержаться. — Ты как? — спросила она, садясь напротив, поставив локти на стол. — Бывало хуже, — сказал я, и это было, наверное, правдой, хотя в моменте так не казалось. Она помолчала, крутя чашку в руках. Тот самый жест, теперь уже знакомый мне до мелочей. Я почувствовал, как воздух на кухне меняется, как менялся он у кулера, когда она почти решилась. — Слушай, — начала она, и в голосе была та самая осторожность. — Я... Я хотела бы договорить. Я почувствовал, как внутри что-то снова сжимается — и в этот раз, не успев даже подумать, ляпнул первое, что пришло на ум. — Ты не голодная, кстати? — спросил я. — Я могу сообразить чего-нибудь. Или закажем? Саша моргнула. Что-то в её лице на секунду застыло. Не обида, не разочарование, скорее лёгкое, почти незаметное удивление, как у человека, который протянул руку для чего-то важного и наткнулся на пустоту там, где ожидал встретить ладонь. — Не надо, — сказала она, и голос снова стал ровным, тем самым плоским «ровно», которое я уже научился слышать. — Спасибо. Я, наверное, тоже пойду спать. Завтра длинный день. — Точно, — сказал я, чувствуя себя так, будто упустил что-то важное, но не понимая, что именно. Только смутное ощущение, как когда забываешь слово, которое только что было на языке. Она ушла в комнату, тихо притворив дверь не до конца, как и Лиза. А я остался на кухне один, с ноутбуком, остывшим чаем, и тем самым непонятным чувством, которое я уже не первый раз за последние два дня не мог назвать.

***

Я постелил себе на кресле, устроившись под тем самым клетчатым пледом, и долго лежал, глядя в темноту, слушая, как в квартире постепенно затихают все звуки: шорох одеяла из соседней комнаты, чьё-то дыхание, выравнивающееся, переходящее в сон. А мой сон не приходил. Я лежал и думал о росте — метр семьдесят, метр семьдесят пять, и о том, как много людей подходит под это описание, и о том, что где-то там, среди этих людей, есть один конкретный, который сегодня вечером стоял в метре от нас и смотрел. Я не понял, спал ли я вообще, когда звук разорвал тишину. Резкий, металлический, дребезжащий. Где-то совсем рядом, под окнами. Я сел рывком, ещё не до конца проснувшись. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. В коридоре зажёгся свет. Перед глазами возникла Мироненко, тоже на ногах, тоже напряжённая. — Что это было? — Не знаю, — сказал я, уже подходя к окну, отодвигая занавеску. Двор внизу был тёмным, фонарь по-прежнему мирно горел. Но я не сразу понял, на что смотрю, потому что мозг отказывался складывать картинку: внизу, у самых мусорных контейнеров, что-то двигалось, низко, быстро, и звук повторился: тот же металлический грохот, дребезжание крышки контейнера, бьющейся о борт. — Кошка, — сказал я, и почувствовал, как из груди вырывается смех — нервный, неуместный, но абсолютно неудержимый. — Это кошка. Она роется в мусорке. Горе, появившаяся в коридоре с подушкой в руках и видом человека, готового к худшему, на секунду замерла, переваривая информацию, а потом обмякла прямо там, где стояла, прислонившись к стене. — Бля-я-ять, — повторила она. — Серьёзно. Кошка. — Большая кошка, — добавил я, всё ещё глядя в окно, где тёмный силуэт деловито перемещался от одного контейнера к другому. — Судя по звуку, она там минимум полчаса всё разносит. — Я думала, у меня сердце остановится, — Горе съехала по стене на пол, прямо в коридоре, и засмеялась — тем самым смехом, который случается после того, как страх отступает слишком резко, и телу нужно куда-то деть всю эту высвободившуюся энергию. — Я уже представляла заголовок в новостях. « Две девахи и программист погибли от рук неизвестного, орудовавшего мусорным баком». — Это была бы самая нелепая смерть в истории, — сказала Саша, и я услышал в её голосе ту же дрожь. Но не страха, а уже облегчения, готового перейти в смех. — «Их сгубила экологичная сортировка отходов». — Кошка-убийца, — выдохнула Лиза, и на этот раз все трое, кажется, одновременно поняли, насколько абсурдно это прозвучало в три часа ночи, после всего, что было — и смех, который начался как нервный, вдруг стал настоящим, тем самым освобождающим, до слёз, который случается, когда напряжение нескольких дней наконец находит выход через что-то совершенно глупое. Саша первая протянула руку Лизе, всё ещё сидящей на полу. Та, смеясь, ухватилась за неё, поднимаясь, но не сразу отпустила: на секунду задержала Сашину ладонь в своей, прижавшись лбом к её плечу, просто чтобы устоять, просто чтобы было на что опереться, пока смех окончательно не выпустит из тела последние остатки страха. Мироненко обняла её другой рукой за спину машинально, без всякой демонстрации. И так, переплетясь на секунду в дверном проёме, они напомнили мне что-то такое, для чего у меня не было слова: не картину, не позу. Просто двух людей, которые умудрились найти точку равновесия друг в друге посреди самой странной ночи в их жизни. Мы стояли так в темноте, втроём, смеясь над кошкой и мусорным баком, и я подумал, что, может быть, именно это и было самым важным, что произошло за весь сегодняшний день: не фото, не отражение, не счётчик просмотров. А вот это. То, что мы все ещё могли смеяться. Втроём. В одной квартире, за закрытой дверью с замком, но живые, рядом, и хотя бы сейчас — не одни. — Эй, — Горе вытерла глаза тыльной стороной ладони и посмотрела на меня снизу вверх с тем выражением, которое у неё появлялось перед особенно удачной подколкой. — А ты чего так рванул к окну? Я ещё даже не успела понять, что происходит, а ты уже там стоял, занавеску отдёргивал, как герой боевика. — Рефлекс, — сказал я. — Рефлекс, — повторила она с сомнением. — Знаешь, что забавно? Вот эта твоя реакция — она у тебя только когда дело касается этой квартиры. Я проверяла. У Жени вчера упала кружка — ты даже не вздрогнул. А тут мусорка звякнула — и ты уже на ногах, к окну, штурмовик. — Может, потому что у Жени за окном обычно не появляются люди, фотографирующие нас в отражениях дверей, — сказал я. — Это, знаешь, немного меняет приоритеты. — Логично, — Лиза прищурилась, но в её взгляде было что-то, не имеющее отношения к логике. — Подозрительно логично, я бы сказала. — Лиз, — сказала Саша, всё ещё стоя у окна. — Что? Я просто рассуждаю. — Лиза подняла руки, демонстрируя полную невинность, которая у неё никогда не выглядела убедительно. — У человека есть рефлекс защищать конкретно эту квартиру, конкретно этот двор, и он называет это рефлексом. Окей. Принято. Записываю в блокнот для потомков. — У тебя нет блокнота. — У меня телефон. Это блокнот двадцать первого века, Саш, не отставай от прогресса. — Иди спать, — сказал я, и в голосе, наверное, было больше тепла, чем я планировал, потому что Горе вдруг ухмыльнулась. По-настоящему, без подколки и махнула рукой, как бы сдаваясь. — Иду, иду. Спокойной ночи, штурмовик. — Спокойной ночи, эксперт по чужим рефлексам. Когда смех наконец стих, и все потихоньку разбрелись обратно. Горе в комнату, бросив через плечо последнее "и да, я всё равно права". Я лёг обратно в кресло, под плед, и впервые за два дня почувствовал, как тело начинает по-настоящему расслабляться, мышца за мышцей, как будто кто-то наконец разрешил ему это сделать. Саша задержалась у окна дольше остальных. Я смотрел на её силуэт на фоне светлеющего неба, неподвижный, и подумал, что она, наверное, тоже не может сразу перестать проверять, даже когда угроза оказалась всего-навсего кошкой. — Всё нормально? — спросил я тихо, уже сквозь подступающую дремоту. — Да, — сказала она, не оборачиваясь. — Просто... — она помолчала секунду. — Помнишь то окно. Через двор. Которое погасло когда мы стояли у машины? Сон отступил мгновенно. Резко, как будто кто-то щёлкнул выключателем в обратную сторону. — Помню, — сказал я, садясь. — Оно сейчас горит, — сказала Саша. Голос у неё был ровным. — Свет включился минуту назад. Прямо сейчас. Я подошёл к окну, встал рядом с ней, и посмотрел туда, куда смотрела она: на тёмный фасад соседнего дома, и на одно-единственное освещённое окно, тёплый прямоугольник света на этаже. Там, где несколько часов назад свет так же внезапно погас, ровно в тот момент, когда мы все одновременно посмотрели на него. Окно было закрыто шторами. Сквозь них ничего не было видно. Ни силуэта, ни тени, ничего, кроме самого света, ровного, желтоватого, абсолютно обычного. Но за этим окном кто-то не спал. И кто-то, кажется, точно знал, что не спим и мы.