Прижать к себе страх

«Говорят,

уроборос символизирует вечность.

Никто не говорит, что чувствует сама змея,

когда зубы наконец достают до собственной кожи»

Проснулись мы все почти одновременно. Квартира маленькая, и стоило одному загреметь чайником, остальные двое подтягивались на кухню сами, без будильника. Утро вышло вялым, тихим, с тем особым ощущением, когда тело отдохнуло меньше, чем должно было, а голова уже требует решений. Саша заговорила первой — без предисловий, явно обдумав это заранее. — Слушай, — сказала она, повернувшись ко мне, — я не хочу, чтобы это звучало как «уходи». Правда. Но нам всем, наверное, нужно немного побыть отдельно сегодня. Хотя бы полдня. Тем более у всех дела, и... — Согласен, — я закончил за неё, и сам почувствовал облегчение при этой мысли — не потому, что хотел уехать, а потому что тело давно просило хотя бы немного личного пространства, своей кровати, своей тишины. У меня, к тому же, накопилось то, что я старательно игнорировал последние два дня: лекция по сетевой безопасности, на которую я не ходил, и преподаватель, которого волновали ни какие-то сталкеры, а несданная лабораторка. Жизнь, оказывается, не останавливалась только потому, что моя личная вселенная сжалась до размеров одного двора и одной угрозы. Домой я добрался к обеду. Впервые за двое суток оказавшись в собственной квартире не для того, чтобы что-то срочно забрать или проверить, а просто чтобы немного побыть одному. Тишина здесь была другой, чем у Саши — более плотной, более привычной, и одновременно немного чужой, как будто я успел отвыкнуть от своего собственного дома за пару часов. Я сел за стол и открыл ноутбук. Нужно было хоть немного продвинуться по лабораторной, чтобы препод перестал писать с подписью «жду объяснений». Страница грузилась через раз, рвано, и я, чисто рефлекторно чертыхнувшись на провайдера, открыл настройки роутера — проверить, не лежит ли что-то на линии. Запись висела в логе, безошибочная, с временной меткой. Сегодня ночью, в 2:47, кто-то подключался к моей домашней сети. Рандомизированный MAC-адрес — современные телефоны давно научились этому, подменяя адрес при каждом подключении, чтобы их не отслеживали по сетям. Но сама запись была не оптическим обманом, не глитчем системы. Реальное подключение. Реальное устройство, в радиусе действия моего роутера, в момент, когда меня самого там не было. Я сидел, глядя на цифры, и чувствовал, как привычное ощущение холода снова поднимается, но в этот раз к нему прибавилось что-то новое, более конкретное, более похожее на гнев, чем на страх. Кто-то знал, что меня не будет дома. И воспользовался этим ровно настолько, чтобы успеть подключиться, может быть что-то проверить, может быть просто убедиться, что путь свободен. Я набрал сообщение в чат. Спокойное, без избыточной паники, потому что паника по тексту читается ещё страшнее, чем по голосу: «нашёл кое-что у себя дома, надо обсудить, не срочно прям сейчас, но скоро». Саша ответила почти мгновенно: «Что?» Я объяснил коротко, насколько мог — подключение, время, моё отсутствие. «Это значит, что он знает наш график», — написала она. Потом, через секунду: «Не только когда мы выходим из зала. Вообще. Когда тебя нет дома». «Похоже на то», — написал я. «Это много», — ответила она, и я почувствовал в этом коротком сообщении тяжесть, которую не передать словами лучше, чем она это сделала. Лабораторку я в итоге всё-таки добил, но не без труда, поминутно отвлекаясь то на холодильник, в котором обнаружился только подгнивший лимон и пачка пельменей, то на телефон, который молчал слишком демонстративно, чтобы это молчание не нервировало. Код получился такой, что я сам бы его не принял у студента, но к четырём часам отправил с чувством мелкого, почти забытого удовлетворения от того, что хоть что-то в жизни довёл до конца без чужого участия. Сварил пельмени, съел половину прямо над кастрюлей, не утруждаясь сервировкой по тарелкам. В конечном итоге собрались мы у Жени. Как-то само собой за последние дни так сложилось, что её квартира стала тем местом, куда все стягивались к вечеру, без специального обсуждения, просто потому что у неё был самый большой стол и диван, на который помещались все четверо. У Саши, как выяснилось, тоже был свой день: она почти час до этого провисела на телефоне, согласовывая с площадкой технический райдер — сколько розеток, где встанет колонка, во сколько пускают на саундчек. И пришла к Жене чуть позже остальных, с тем особым раздражённым видом человека, который только что десятый раз объяснял одно и то же не услышавшему его собеседнику. Горе успела забежать в свою старую группу — кому-то там нужно было заменить заболевшего на разогреве, и сидела теперь на диване с таким лицом, будто всё ещё мысленно досчитывала чужую связку. Алёна явилась последней, в той же одежде, в которой, кажется, не успела сменить после спортзала, и первым делом потребовала воды — целую кружку, залпом. — Они хотят перенести саундчек на час раньше, — сказала Мироненко, падая на диван рядом с Алёной. — Без объяснений. Просто «у нас изменилось расписание». Прекрасно. Великолепно. — Хреново, — сказала Женя, не отрываясь от своего блокнота. — Не ори, но у нас тоже изменения. Мне звонили насчёт мастер-класса, помнишь, тот, для начинающих? Просили перенести на день позже, потому что зал занят. — А я тогда совсем не успею, у меня в этот день со своей группой занятие, — нахмурилась Саша. — Придётся тебе одной вести. — Я и одна справлюсь, не паникуй, — Женя махнула рукой. — Просто имей в виду, что меня не будет рядом весь четверг. Я слушал это вполуха, и мне вдруг стало неловко от того, насколько я успел забыть, что у них есть своя жизнь, отдельная от всей этой истории — работа, расписание, обязательства перед людьми, которые вообще не в курсе, что происходит. Сталкер существовал в моей голове как нечто, поглотившее всё пространство без остатка, а у них, оказывается, продолжали идти занятия, мастер-классы, переговоры с площадками. Параллельный мир, который я как-то перестал замечать. — Ладно, — сказала Алёна, когда все немного выдохнули. — Не будем делать вид, что нам всем похуй и мы забыли, зачем сюда приехали. Я достал телефон, открыл скриншот лога и положил его на стол перед остальными. — Сегодня ночью, в 2:47, кто-то подключался к моей сети, — сказал я. — Я был у Саши. Значит, он знал, что меня нет дома. — Окей, это жутко, — сказала Алёна прямо. — Очень жутко. Но... если это принять как хорошую новость в некотором смысле? Раз он отслеживает именно твой дом, Ксил, может, он сфокусирован на тебе сейчас сильнее, чем на девочках? Горе до этого молчала, сидя на полу, обхватив колени, непривычно тихая для себя. И я заметил, что она как-то особенно внимательно слушает именно ту часть, где я объясняю про время. — Не строила бы выводы, — повторила она медленно, не глядя ни на кого конкретно. — Ну да. Для выводов вообще маловато данных, если задуматься. — Она наконец подняла глаза на меня, и в её голосе появилась та лёгкая, скользящая интонация, с острым краем где-то внутри. — Вот, например, ты был на кухне один с Сашей в какой-то момент. Я слышала, как вы там шептались, пока я делала вид, что сплю. Может, оттуда бы что-то и набралось. На выводы. — Мы обсуждали зацепки, — сказал я, чувствуя, как уши начинают предательски теплеть. — Зацепки, — повторила Лиза, и в этом одном слове было столько яда, сколько я давно от неё не слышал. — Конечно. Зацепки. У вас вообще всё в последнее время сводится к зацепкам, заметил? Очень удобное слово. На любой вопрос. — Лиз, — начала Саша. — Что Лиз? — она пожала плечами, демонстративно спокойно, слишком спокойно для того, чтобы это было настоящим спокойствием. — Я просто отмечаю занятную деталь. Ксил у нас теперь личный охранник, аналитик, психолог и, судя по всему, ещё и единственный человек, с которым ты, Саш, готова шептаться на кухне в четыре утра. Удобно вышло. Прям сериал можно снимать. Давайте на этом контента наделаем. В комнате стало неловко тихо. Повисла пауза, в которой все чувствуют, что что-то произошло, но никто не уверен, стоит ли это озвучивать. — Это просто пара слов по делу. — сказала Саша медленно, чуть нахмурившись, явно не понимая до конца, откуда вообще взялась эта реакция. — Конечно по делу, — Лиза улыбнулась — той самой улыбкой, которая выглядела дружелюбной ровно настолько, чтобы никто не мог обвинить её в чём-то конкретном. — Я же не сказала, что это было про что-то другое. Я просто наблюдательная. Профдеформация, знаешь. Она бросила это слово. Моё слово, моё привычное оправдание явно не случайно, и я почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось, хотя и не мог точно сформулировать, что именно меня задело: то, что она это заметила, или то, что она была права в чём-то, чего я сам себе не позволял признать. — Так, зайки-котятки, — сказала Алёна, явно решив разрядить обстановку прежде, чем она перерастёт в нечто большее. — Давайте вернёмся к делу, а то мы сейчас потонем во внутренних разборках, пока снаружи реальный человек делает реальные жуткие вещи. Горе не стала спорить, просто отвела взгляд, вернувшись к своим коленям, и я заметил, как Саша посмотрела на неё дольше, чем требовалось, с чем-то вроде озадаченности на лице. Она явно тоже не до конца понимала, что только что произошло, но что-то в этом разговоре её насторожило. Я открыл видео на телефоне и протянул его по кругу, тот самый кадр, с отражением в зеркале зала. — Это снято позавчера, — сказал я. — До первой записки. Видите человека за окном? Он там не просто стоял. Там глухая стена, прямой вид внутрь, ни одного другого повода там находиться. — Это много новой информации за один вечер, — сказала Женя, когда я закончил. — И знаете что меня больше всего пугает? Не отдельные детали. А то, что мы реагируем на каждую новую находку отдельно, по факту. А общей картины, что нам делать дальше, как долго это продолжится, какой у нас план — у нас всё ещё нет. — У нас план — добраться до субботы, — сказала Алёна. — Разве нет? — А после? — Женя посмотрела на неё, потом на остальных. — Серьёзно. Мы не можем вечно ночевать друг у друга, проверять дворы каждый раз, писать «зашёл, вышел, сел в машину». Это не план, это просто способ протянуть ещё один день. Рано или поздно кто-то из нас должен будет вернуться к обычной жизни — мне нужно вести мастер-классы, Саше — работать, Ксилу учиться, иначе его отчислят. Никто не ответил сразу. Было что-то болезненно честное в том, что она это произнесла вслух — то, о чём, кажется, думал каждый, но никто не хотел озвучивать первым, потому что озвученное вслух становилось реальной проблемой, требующей решения, а не просто фоновым ощущением тревоги. — Я не знаю ответа, — сказала Женя тише. — Я просто хочу, чтобы мы хотя бы признали, что его нет. Что мы тушим пожары по одному, и это работает сегодня, и завтра, может быть, но не работает как стратегия на месяц вперёд. — Может, после выступления станет понятнее, — сказала Саша осторожно. — Может, он сам как-то проявит себя там — на людях, на публике, ему будет сложнее остаться незамеченным. — А может, наоборот, — сказала Горе, впервые за долгое время глядя прямо, без подколок и без иронии. — На публике легче спрятаться. Толпа — это идеальное укрытие. Она была права, и от этого её слов в комнате стало только тяжелее. — Ладно, — сказала Алёна наконец, поднимаясь с пола, — у нас нет решения сегодня. Значит, сегодня мы просто живём дальше, по плану, который есть, а решение поищем, когда будет хоть немного времени подумать спокойно, не на нервах. Договорились? Все кивнули. Без особого энтузиазма, но с тем общим, усталым согласием, которое появляется у людей, понимающих, что прямо сейчас лучшего варианта действительно нет. Когда мы расходились, Горе, проходя мимо меня в прихожей, задержалась на секунду — достаточно, чтобы тихо, так, чтобы услышал только я, сказать: — Голову береги, а то скоро лопнет. И двинулась к выходу, явно намереваясь этим и закончить разговор, но я поймал её за локоть — не резко, просто чтобы она остановилась. — Лиз. Подожди секунду. Мироненко уже вышла на лестничную клетку, разговаривая с Алёной о чём-то насчёт завтрашнего утра, и голоса их удалялись вниз по пролёту — у нас было, может быть, полминуты наедине, не больше. — Что случилось? — спросил я тихо. — Серьёзно. Я не понимаю, с чего вдруг вся эта... — я не нашёл слова, — ...доёбка. Я думал, мы нормально общаемся. Горе посмотрела на меня. Долго, оценивающе, как будто решала, тратить ли на этот разговор силы или просто уйти. В итоге, кажется, выбрала первое, хотя видно было, что неохотно. — Мы нормально общаемся, — сказала она. — Я просто иногда говорю некоторые вещи вслух. Это старая привычка, прости, не успела согласовать с тобой список разрешённых тем. И еще раз схватишь... — она решила не продолжать. — Это было не «некоторые вещи». Это было прицельно. — О, — она вдруг улыбнулась — не той дружелюбной улыбкой, которая была у неё в комнате, а другой, более настоящей, почти грустной. — Прицельно. Тебе понравилось это слово, ты вообще обожаешь точность. Логи, метаданные, временные метки. У тебя всё должно быть посчитано и доказано, да? — Лиз, я серьёзно спрашиваю. — А я серьёзно отвечаю, — она склонила голову набок, и в этом жесте было что-то от Саши — не специально, просто два человека, проведшие рядом достаточно времени, начинают перенимать чужие привычки без всякого умысла. — Знаешь, что забавно, Ксил? Ты тут всем нам объясняешь, как читать паттерны свои сраные. Как замечать то, что человек сам не говорит, потому что важнее то, что он делает. Время подключения. Угол съёмки. Откуда дует ветер. В какую сторону ссать при ветре. — И? — И ты при этом единственный человек в этой квартире, который, кажется, вообще не умеет применить это к себе самому. — Она сказала это легко, почти весело, без всякого нажима, и именно поэтому это прозвучало особенно метко. — Серьёзно. Ты можешь по сухому пятну на асфальте восстановить, что человек стоял там полчаса. Но не видишь то, что происходит у тебя самого на лице, когда определённый человек заходит в комнату. Я почувствовал, как что-то внутри замерло — не от страха, от чего-то совсем другого, более узнаваемого и от этого более неловкого. — Я не понимаю, о чём ты, — сказал я, и сам услышал, насколько неубедительно это вышло. — Конечно не понимаешь, — Горе легко пожала плечами, отступая на шаг к двери. — Это нормально. У вас, технарей, с самонаблюдением вечная беда. Слишком привыкли смотреть наружу, забыли, что иногда стоит развернуть камеру и на себя. — Она помолчала секунду, и в этой паузе было что-то совсем не насмешливое. — Знаешь, до тебя всё было проще. Не лучше — проще. Я знала, где я с ней стою, никто не путал карты. А потом ты появился, вообще не вписываясь ни в какие планы, со своими взломами и логами. И теперь я каждый раз должна как-то заново выяснять расстановку. Кто где стоит. Кто на кого как смотрит. — Лиз, я ничего не пытаюсь... — Я знаю, что ты не пытаешься, — она прервала меня резко, но без злости — скорее с какой-то усталостью. — Это, наверное, и хуже всего. Если бы ты пытался, то было бы понятно, с чем бороться. А ты просто... есть. Рядом. Спасаешь нас, серьёзно, без всякого пафоса — я тебе благодарна, по-настоящему, и это не просто вежливые слова. Но благодарность и спокойствие — это, оказывается, не одно и то же. Можно быть благодарной и при этом не знать, как вообще к тебе относиться теперь, когда ты тут постоянно, в одной квартире, среди наших вещей, среди наших разговоров. Она посмотрела на меня без подколки, без той лёгкости, которая обычно прикрывала всё, что она говорила. И в этом взгляде было что-то почти беззащитное, как будто она сама не до конца понимала, зачем говорит это вслух, но уже не могла остановиться. — Я не злюсь на тебя, если тебе от этого легче. Не за что злиться. Просто наблюдаю. Профдеформация, сам понимаешь. Она снова бросила моё слово на этот раз тише, без яда, почти по-доброму. И не дав мне времени ответить хоть что-то внятное, развернулась и пошла вниз по лестнице, оставив меня одного на площадке, в тишине, наполненной запахом чужого ужина из-за соседской двери и тем особым звоном в ушах, который бывает, когда тебе сказали что-то слишком точное, чтобы просто отмахнуться, и слишком неудобное, чтобы согласиться вслух. Я ещё долго стоял там, прежде чем спуститься, прокручивая в голове её слова, пытаясь — как привык со всем остальным в своей жизни — разложить их на составляющие, найти логическую ошибку, опровергнуть. Не получалось. Ночь прошла на удивление спокойно — без звонков, без новых фото, без вибрации телефона в темноте. От этого спокойствия я проснулся не отдохнувшим, а скорее настороженным, как человек, который слишком долго ждал удара, чтобы поверить в тишину. Женя написала в чат в восемь утра, коротко и по-деловому: «у нас в десять репетиция, Ксил, подъезжай, обсудим кое-что». Никто не стал переспрашивать, о чём речь — все помнили вчерашний разговор слишком хорошо, чтобы нуждаться в напоминании. Перед самой репетицией мы собрались у той самой глухой стены соседнего со студией здания. се четверо, в этот раз без лишних разговоров о том, кто где ночевал и кто кому что должен был сказать вчера. Просто пришли немного раньше обычного, чтобы успеть посмотреть, прежде чем заходить внутрь. Место оказалось именно таким, каким я его себе представлял по видео: узкий простенок между двумя зданиями, заваленный какими-то ящиками из-под пива, явно оставленными соседним магазином, и раскисшей после дождя землёй. Отсюда действительно был виден прямой угол на окно зала. Без единого дерева, без единой машины, перекрывающей обзор. Идеальная точка для того, чтобы стоять и смотреть, оставаясь невидимым для всех, кто внутри. — Чисто, — сказала Алёна, обходя простенок по периметру, пиная носком кроссовка какой-то мусор. — Тут явно ходят постоянно — местные, видимо, срезают через двор. — То есть если он тут стоял — он не оставил после себя ничего, — сказала Женя, явно разочарованная этим выводом, хотя, кажется, и не ожидала другого. — Или мы просто не умеем искать, — добавила Саша, наклонившись, разглядывая землю у самой стены. — Тут невозможно отличить один след от тридцати чужих. Я поднял голову, оглядывая фасады зданий вокруг. Машинально, по привычке, чтобы проверить всё, что попадало в поле зрения. И заметил то, на что раньше не обратил внимания, когда смотрел только на окно зала. На углу соседнего дома, под козырьком крыши, висела небольшая камера видеонаблюдения. Судя по виду, не самая новая, но рабочая, судя по красному огоньку, мигавшему сбоку. Чуть дальше, у входа в магазин с вывеской «продукты, 24 часа», виднелась ещё одна, направленная прямо на дверь. Я не сказал ничего, просто отметил про себя и решил, что с этим лучше разбираться одному, без лишних свидетелей и без надежды, которая могла погаснуть прямо на глазах у всех. — Идите репетировать, — сказал я. — Я сигарет себе куплю и догоню. Женя не стала спорить. Время и так уже шло, и все трое скрылись за дверью студии. А я остался один, глядя на эту самую камеру с тем профессиональным раздражением, с которым обычно смотрел на чужой плохо настроенный код: понятно, что работает, непонятно, как из этого хоть что-то вытащить. Магазин оказался узким, тесным, с гудящими холодильниками вдоль стен и тем особым запахом, который бывает только в продуктовых, открытых круглые сутки — смесь хлеба, моющего средства и чего-то неопределённо кислого. За кассой стояла женщина в фартуке, разглядывавшая меня с привычным безразличием человека, который видел за смену сотню людей и не запомнит ни одного. — Здравствуйте, — начал я. — У вас тут камера снаружи, на входе — я хотел спросить, можно ли как-то посмотреть запись? За позавчера. Она посмотрела на меня и наклонила голову, не понимая. — Камера, — повторил я медленнее, кивнув в сторону входа. — Запись. Видео. — Камера не работать, — сказала она с сильным акцентом, явно цепляясь только за знакомое слово. — Я не знать. Хозяин — нет хозяин сейчас. — А когда будет хозяин? Она пожала плечами — то ли не поняла вопрос целиком, то ли просто не знала ответа, и отвернулась к кому-то у холодильника, явно считая разговор закрытым. Я понял, что дальше двигаться здесь смысла нет: либо она действительно не знала ничего про камеру, либо знала ровно столько русских слов, чтобы продать сигареты и хлеб, и ни словом больше. Я вышел на улицу, раздражённый уже не на камеру, а на саму ситуацию. Очевидная зацепка, до которой не дотянуться просто потому, что между мной и ответом стоял языковой барьер высотой в бетонную стену. Уже разворачиваясь в сторону репзала, я заметил то, что раньше как-то пропустил: маленькую дверь рядом с продуктовым, с самодельной вывеской «РЕМОНТ ТЕЛЕФОНОВ, СТЁКЛА, АКБ», и за стеклом — парня лет двадцати пяти, сидевшего за прилавком с паяльником в руке, склонившегося над чем-то мелким и блестящим. Дёрнул дверь — открыто. — Можно вопрос не по ремонту? — сказал я, заходя. Сразу с места в карьер. Он поднял голову, отложил паяльник в сторону подставки и посмотрел на меня без особого любопытства — видимо, привык к случайным людям, заходящим спросить дорогу или попросить зарядку. — Смотря какой. — Камера у вас тут рядом, на углу дома, — я кивнул в сторону окна. — Знаете, кто её обслуживает? Продавщица из магазина по-русски почти не говорит, толком не объяснила. — А, эта, — он усмехнулся, без всякой связи с моим тревожным тоном, просто как человек, которому задали скучный, бытовой вопрос. — Это охранная контора ставила, давно, ещё прошлым летом. У них тут половина точек на районе с такими камерами — и магазин, и аптека через дорогу, и мы тоже одну себе повесили, чтоб инструмент не тащили. — А как с ними связаться? Записи бы посмотреть. — Номер где-то в договоре есть, могу гляну, — он отложил то, что держал в руках, и полез в ящик под прилавком, доставая мятую папку с какими-то бумагами. — Только я вам сразу скажу — без полиции вам ничего не покажут. У них регламент, персональные данные, всё это. Просто так, по дружбе, никто такое не отдаёт, сейчас не те времена. — А если с заявлением? — Тогда, может, и отдадут, если запись ещё жива, — он нашёл нужный листок, переписал номер на обрывок бумаги и протянул мне через прилавок. — У них там цикл недели на две, кажется. Если никто не запрашивал — перезаписывается, и привет. Я поблагодарил, забрал бумажку и вышел на улицу с тем же чувством, с которым обычно закрывал вкладку после безуспешного поиска: формально цепочка действий была пройдена правильно, и всё равно в руках осталась только бумажка с номером, ведущим в очередную бюрократическую дверь, которая откроется, может быть, через несколько недель и несколько заявлений, если откроется вообще. Я вошёл в зал, когда репетиция уже была в разгаре: музыка, ритмичный стук кроссовок по паркету. И подождал паузы между связками, прежде чем подойти к остальным с новостями. — Значит, без заявления — никак, — подытожила Алёна, выслушав меня и разглядывая бумажку в моих руках. — Похоже на то, — сказал я. — Дохлый номер. — бросила Саша, отдуваясь после прогона. — Мы уже как-то были там разочек. — И что сказали? — Алёна посмотрела на неё с тем взглядом, в котором читалось, что она уже знает ответ, но хочет, чтобы его произнесли вслух, потому что иногда правду нужно слышать собственными ушами, а не просто помнить. — Ну, послушали, плечами подергали и сказали, что материалов «недостаточно конкретно для возбуждения дела». Мы всё это уже проходили. Никто не ответил. Мы стояли в зале, четверо человек с клочком бумаги, который, скорее всего, ничего не даст, и с камерой, чьи записи доступны кому угодно, кроме нас самих. — Окей, — сказала Алёна наконец, тем тоном, которым обычно завершала бесплодные споры. — Сохраняем номер. Запасной вариант. Если придётся подавать новое заявление — хотя бы будем знать, куда стучаться сразу.

***

Репетиция, против всех ожиданий после такого тяжёлого утра, прошла легко. Без срывов, без лишнего напряжения, как будто всем нужно было именно это: пару часов танцевать, потеть и не думать ни о камерах, ни о записках. К концу даже нашлось время для дурака. Алёна заставила меня снять несколько коротких видео на телефон, пока сама придумывала подписи на ходу. — Сними, как мы официально объявляем шестого участника Элевейт, — она кивнула на меня, явно довольная собственной идеей. — Камера, диван, и самые красивые девушки Подмосковья. Очень разноплановый состав. — Я не танцую. — Это и есть твоя фишка, — Лиза, тяжело дыша после связки, утёрла пот рукой. — Стоять в углу с умным лицом и периодически спасать всех от смерти. Очень нишевая хореография, но публика оценит. — У него даже костюм готовый, — Саша кивнула на мою худи. — Серый. Минималистичный. Концептуально. — Это называется «фоновая безопасность», — невозмутимо сказала Алёна, продолжая позировать перед камерой телефона. — Высокое искусство. Я снял ещё пару дублей. Женя в кадре старательно делала вид, что злится на мою операторскую работу, требуя «ещё разок, ты меня обрезал по колено», и на пару минут действительно забылось, зачем мы вообще сюда пришли с утра. Просто четыре человека, дурацкие шутки, и я с телефоном в руках, снимающий что-то, что точно не попадёт ни в один официальный аккаунт, но останется в памяти куда дольше любого нормального ролика. Обратно мы возвращались не все вместе. Женя и Алёна свернули в сторону остановки, у них что-то было назначено на середину дня, а я и Лиза с Сашей пошли пешком до её дома. Мерин остался стоять у студии — попытка завести его привела к тому, что стартер провернулся пару раз и замолк, явно вымотанный последними днями не меньше меня самого. За неделю я, кажется, наездил на нём больше, чем за предыдущие полгода. Решил не возиться сейчас, а разобраться позже, и пошёл пешком вместе с остальными — в молчании, которое не было неловким, просто усталым. На полпути Саша отстала, остановившись у киоска купить воды, и мы с Лизой оказались вдвоём на пару десятков метров вперёд. Достаточно, чтобы не быть на расстоянии слышимости. — Слушай, — сказал я, не глядя на неё, продолжая идти. — Насчёт вчера. Давай проясним. — А что вчера? — спросила она, но без той остроты, с которой обычно отбивала подобные вопросы. Скорее с какой-то усталой готовностью выслушать, что я скажу, прежде чем решать, как на это реагировать. — Я думал об этом, — сказал я. — Долго. И я не хочу делать вид, что не понял, о чём ты говорила. Горе не ответила сразу, а просто продолжала идти, глядя прямо перед собой, на трещины в асфальте, складывающиеся в случайный узор под ногами. Потом медленно повернула голову, и взгляд у неё стал другим — внимательным, изучающим, как будто она проверяла что-то на моём лице, сверяя с тем, что уже знала наперёд. — То есть понял, — сказала она тихо. Я промолчал. Молчание, оказывается, само по себе было достаточным ответом, потому что Лиза вдруг негромко усмехнулась, и в этом смехе не было ни злости, ни прежней остроты — только что-то горькое, почти сочувствующее, обращённое не столько на меня, сколько на саму ситуацию. — Знаешь, что самое смешное? — сказала она, и голос её стал мягче, чем я когда-либо слышал от неё прежде. — Я ведь не сказать, чтобы радуюсь этому открытию. Думала, скажу тебе это вслух — и мне станет легче. А оказалось, что и тебе теперь тяжелее, и мне ничуть не проще. Пизда, короче. — Лиз... — Не надо, — она покачала головой, останавливая меня жестом, мягким, но твёрдым. — Я не собираюсь читать тебе лекцию про чувства, не моя специализация. Просто... — она помолчала, подбирая слова, — просто учти кое-что, на будущее, если оно тебе понадобится. Я знаю эту девочку дольше, чем ты знаешь дорогу от своего дома до её. Я видела, как она строит стены вокруг себя такие, что инженеры твоего уровня обычно сдаются на третьем этаже. И я видела, кто эти стены пытался пробивать и не пробил. — Она бросила на меня короткий, почти жалостливый взгляд. — Это не было соревнованием, в котором ты вообще участвовал, если ты понимаешь, о чём я. Я почувствовал, как что-то внутри тихо, без драмы, осыпается, как старая краска со стены, открывая под собой то, что было там всегда, просто скрытое слоем сверху. — Я не пытался ничего разрушить, — сказал я наконец. — Я даже не пытался ничего начать. — Знаю, — она кивнула, и в этом кивке была странная мягкость, не свойственная её обычному тону. — Именно поэтому мне тебя жаль. Ты даже не успел выбрать, во что тебе вляпаться. Просто вляпался — и точка. Она снова усмехнулась, на этот раз легче, как будто разрешая себе вернуться к более привычной интонации, и слегка толкнула меня плечом, почти по-дружески. — Не переживай. Это не конец света. Просто факт, с которым придётся теперь как-то жить дальше, как с пятном на асфальте, которое уже никуда не убрать, сколько ни смотри. — Она помолчала и добавила тише, без всякой издёвки: — Я никому не скажу. Если тебе от этого легче. — Пожалуй. Спасибо, — сказал я, и голос вышел тише, чем планировал. Мироненко догнала нас, протягивая бутылку воды, не подозревая о том, что произошло на этих нескольких метрах между нами. И Лиза, забирая у неё бутылку, чтобы сделать глоток, бросила на меня короткий взгляд — не заговорщический, как мне хотелось бы думать секунду назад. А скорее тот, каким смотрят на что-то хрупкое, зная, что оно неизбежно разобьётся, и единственное, что можно сделать, — это просто быть рядом, когда это произойдёт. Дальше до дома мы шли все втроём, и разговор сам собой свернул в сторону вечера, ужина, того, что нужно будет ещё раз пересмотреть логистику субботнего выступления и что делать, если Тасе все-таки не станет лучше. Но я шёл и думал, что впервые за последние два дня то, что я до этого тщательно не называл словами, наконец получило подтверждение со стороны, и это подтверждение оказалось куда тяжелее, чем сама тайна. Я не знал, что делать с тем, что услышал. Не знал, как это применить, как разложить на составляющие, как опровергнуть. Но, кажется, впервые позволил себе не искать немедленный ответ — просто оставить вопрос открытым, рядом с остальными вопросами, на которые у меня пока не было решения. Вечером, когда мы уже почти разошлись по комнатам — Саша мыла посуду, Горе листала что-то в телефоне, развалившись на диване, а я сидел за ноутбуком, без особой цели, просто чтобы занять руки чем-то привычным. У меня в почте загорелось новое уведомление. Не телеграм. Не смс. Почта та, которую я использовал только для университета и старых регистраций, давно заброшенная, проверяемая в лучшем случае раз в неделю. Тема письма была пустой. Отправитель — набор цифр и букв, ничего не говорящий, явно одноразовый адрес. Я открыл его, не успев подумать, что, может быть, не стоило открывать так быстро. Внутри — ни текста, ни подписи. Только один прикреплённый файл, и я понял, что это, ещё до того, как изображение полностью загрузилось на экране. Это был скриншот текстового файла. Не чужого, моего собственного, файла, который я не открывал года два, который я считал давно стёртым с лица земли вместе со старым ноутбуком, отданным на запчасти. Заголовок файла я узнал сразу, и от одного этого узнавания внутри стало холодно гораздо быстрее, чем от любой из предыдущих находок этой недели. «Активность — Лера — отслеживание». Я не успел даже толком вчитаться в содержимое, когда увидел, что файл — не один экран, не одна страница. Скролл уходил далеко вниз, строка за строкой, дата за датой, и сталкер, судя по всему, отправил не один скриншот, а целую серию, склеенную в длинное, неаккуратное полотно. «23:14 — онлайн, не отвечает два дня, видимо, всё-таки с ним». «Среда — лайкнула фото какого-то Дениса из общих друзей, посмотреть, кто это, давно ли знакомы». «Облако — пробовал старый пароль от общего аккаунта, не сработал, она поменяла, значит, помнит, что я мог зайти». «Список её друзей в сети — отметил тех, кто появился за последний месяц, особенно мужчин, особенно тех, у кого совместные фото». «Она была онлайн в 2 ночи три дня подряд. С кем она может разговаривать так долго. Список вероятных кандидатов внизу». Список действительно был — три имени, с короткими, холодными пометками рядом с каждым: «вряд ли», «возможно, проверить инстаграм», «самый вероятный, судя по комментариям под её сторис». Я сидел, глядя на собственные слова двухлетней давности, написанные другим, более молодым и более потерянным человеком, которого я давно перестал считать собой. И в груди медленно поднималось что-то, очень похожее на тошноту. Не от того, что он это нашёл. От того, что это вообще существовало, что я это написал, методично, по пунктам, с датами и временными метками, как будто составлял техническую документацию на человека, которого, как мне казалось тогда, я любил. От того, что где-то на свете до сих пор лежали доказательства месяцев, которые я предпочёл бы вычеркнуть из собственной памяти полностью, без следа — и оказалось, что вычеркнуть получилось только из памяти, а не из существования. Внизу всего этого — той же безличной подписью, без эмоций, без восклицательных знаков: «как думаешь, им понравится эта версия тебя?» Я почти потянулся закрыть файл, когда заметил, что скролл не закончился. Ниже, через пустую строку, шёл новый блок. Другой заголовок, но из того же документа, того же файла, который я не открывал два года. «Элевейт». Просто слово, без пояснений, без даты. Я смотрел на него и пытался вспомнить, когда я это начал и зачем. И не мог, как будто эта часть памяти оказалась залита тем же туманом, что и всё остальное, связанное с этим файлом. «Саша — не любит, когда фоткают без предупреждения. Всегда отворачивается на полсекунды раньше, чем щёлкает затвор, как будто чувствует заранее». «Любит соленое. Алена обожает сладкое» «Снимали репетицию, Горе сидела на коленях у Саши» «Лиза накрасила губы красной помадой» «Будут на съемках где-то в центре. Примерно в 16 часов, если правильно посчитал» «Женя — переставляет вещи, когда нервничает. Цветок на окне. Поддон для чашек. Делает это не глядя, на автомате, не замечая за собой». «Лиза — не выносит, когда называют по отчеству, даже в шутку. Один раз чуть не разорвала на этом отношения с человеком, который решил, что это смешно». Строки шли дальше — мелкие, почти ничего не значащие сами по себе наблюдения, какие делает человек, который слишком много времени провёл рядом и слишком привык всё замечать. Я читал их и не мог понять, чьим голосом они написаны: тем рациональным, который собирал детали для постов в паблик, чтобы тексты звучали живее, или тем, другим, который два года назад вёл точно такие же записи про человека, которого больше нельзя было ни о чём спросить. Я не помнил, чтобы записывал две последние строчки. Про Лизу и парня я вообще не должен был знать — это никогда не звучало при мне, ни от кого. Внизу этого второго блока — снова та же безличная подпись: «у тебя любопытное хобби, не находишь?» Я не успел решить, что делать с этим — спрятать, объяснить или бежать, когда в комнате одновременно завибрировали два телефона. Я поднял голову. Горе, лежавшая на диване, нахмурилась, глядя на экран, и я видел, как её палец медленно скроллит вниз — слишком медленно для человека, который просто читает обычное сообщение. Саша, всё ещё с полотенцем в руках после посуды, замерла у кухонного стола, не донеся его до крючка, и её лицо в свете телефона стало каким-то неподвижным, застывшим. — Что за хуйня? — спросила Лиза медленно, не поднимая глаз от экрана, и в её голосе была та самая интонация, которая появлялась у неё перед самыми тяжёлыми вопросами. Я не ответил. Не мог. Мироненко подняла на меня взгляд — долгий, изучающий, и в этом взгляде было что-то, чего я никогда не видел в нём раньше: не страх перед сталкером, а что-то более близкое, более личное, направленное прямо на меня. — Ксил, — сказала она тихо. — Что это за файлы?