Прижать к себе страх

Дверь отделения хлопнула за спиной, отсекая запах казённых чернил и чужого пота. Ночь встретила меня сыростью, жёлтым светом фонарей и тишиной — той особенной, какая бывает только у полицейских участков на отшибе. Где-то капало с карниза, раздражающе и громко: весна в этом году выдалась ленивая, снег сошёл, но тепло ещё не пришло, и город висел в промежутке — уже не зима, ещё не цветение, а просто мокрая, неприятная серая бесконечность. Я привалился плечом к холодной стене и потянулся в карман джинс. Пальцы нащупали пачку — смятую, полупустую. И отдельно, в левом кармашке, флакон. Сначала капли. Потом курить. Ксилометазолин обжёг слизистую привычной химической горечью. Я запрокинул голову, пережидая, пока проходы в носу откроются, и только потом чиркнул зажигалкой. Огонёк осветил на секунду мои пальцы — под ногтями всё ещё бурая кайма. Не грязь. Я торопливо убрал руку в тень. Первая затяжка. Дым вошёл в лёгкие горячим шёлком, и я прикрыл глаза. Если курить красиво, то только так — медленно, с чувством, почти эротично. Потому что курить после того, как тебе проломили голову, это особый вид гедонизма. Ты чувствуешь каждый миллиметр дыма, проходящего по трахее. Чувствуешь, как никотин всасывается в кровь и разносится по венам — туда, где всё ещё пульсирует боль. И ты жив. Определённо жив. Потому что мёртвые не чувствуют, как саднит разбитый висок под марлевой повязкой. Я выпустил дым через нос — две тонкие струи растворились в сыром воздухе. Красиво. Почти кинематографично. Если бы это был нуар, сейчас заиграла бы печальная труба. А потом я посмотрел на машину. Отцовский «Мерседес» стоял у обочины — тёмно-синий, старый, с чуть облупившимся лаком на капоте. Отец подарил его мне на совершеннолетие, сказав: «Лучше старая немецкая, чем новая китайская». Я не спорил. Этому "мерину" было сильно за тридцать, кожа на водительском сиденье потрескалась, магнитола заедала на каждой третьей кассете, а дворники включались только после ритуального удара ладонью по торпеде. Но он всё ещё ехал. И сейчас в нём спали две девушки, ради которых я был готов ехать куда угодно. Через заднее стекло я увидел их. Саша спала, откинув голову на подголовник, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, глубокое. А Лиза... Лиза лежала на её плече. Не привалилась случайно во сне — а именно легла, доверчиво, по-детски, уткнувшись носом куда-то в сгиб Сашиной шеи. Фиолетовые волосы рассыпались по кофте, пальцы сжимали край Сашиного рукава — как будто даже во сне она боялась, что её отпустят. Сашина рука лежала на Лизе — поперёк плеча, расслабленно, но так, будто она даже во сне её охраняла. Будто это инстинкт. Я смотрел на них секунду. Может, две. А потом отвёл взгляд и ткнул сигарету в урну быстрее, чем планировал. Не моё дело. Угу. Женя сидела на переднем пассажирском. Не спала. Смотрела на меня сквозь лобовое стекло — уставшая, бледная, но собранная. Когда наши взгляды встретились, я коротко качнул головой: выходи. Она поняла без слов. Осторожно, чтобы не хлопнуть дверью и не разбудить заднее сиденье, выбралась наружу и подошла ко мне. На ней была тонкая кофта — та самая, домашняя, в которой она была, когда всё началось. Мы все сорвались с места, как были. Я — в растянутой толстовке с логотипом какого-то древнего форума по кибербезопасности, даже куртку не накинул. Женя — в этой дурацкой кофте с котиками на рукавах. Саша и Лиза — в чём спали, если честно, я даже не успел рассмотреть. Кроссовки — единственное, что мы догадались надеть перед тем, как вылететь за дверь. Сейчас Женя зябко обхватила себя руками, но возвращаться в машину не спешила. — Дай, — сказала она. — Что? — Сигарету. Я молча протянул пачку. Она взяла одну, прикурила от моей зажигалки. Затянулась. Закашлялась. Выругалась шёпотом. — Давно бросила же, разучилась — заметил я. — Зато эффектно, — она вернула сигарету обратно, даже не докурив до половины. — Кури сам. Я просто... хотела попробовать. — Пробовать курить в два часа ночи у полицейского участка — такое себе хобби, Жень. Она слабо улыбнулась. Улыбка вышла кривая, держащаяся на одном честном слове и остатках тональника. Женя вообще была из тех, кто улыбается, даже когда страшно. Не потому что не боится. А потому что кто-то же должен. Я сел на ступеньку крыльца — холодный бетон моментально вытянул тепло из бёдер. Сырость поползла вверх по позвоночнику. Толстовка не спасала. Женя осталась стоять, но через минуту молчания опустилась рядом. Близко. Так близко, что я почувствовал запах её духов — что-то цветочное, лёгкое, совершенно не сочетающееся с этим местом и этим разговором. — Что они сказали? — спросила она. — Что примут заявление. Что проведут проверку. Что оперативная группа свяжется со мной в ближайшее время. — И? Я помолчал. Посмотрел на кончик сигареты — оранжевая точка в темноте. — И нихрена не будет, Жень. Ты же понимаешь, как это работает. Никого не убили. Никого не изнасиловали. Угрозы? Да. Травма? Да. Но у них таких заявлений — десятки в день. Они положат его в папку, присвоят номер и отложат до лучших времён. А лучшие времена в полиции наступают тогда, когда появляется труп. Или когда журналисты начинают звонить. Ни того, ни другого у нас пока нет. Она смотрела на меня, и я видел, как внутри неё что-то медленно оседает. Не падает. Не ломается. Именно оседает — как пыль после взрыва. — То есть, — она облизала губы, — он всё ещё там. Где-то. И может снова... — Может. — И мы ничего не можем сделать? — Мы можем. Только не через полицию. Вернее, не только через неё. — А через что? — Через меня. Она помолчала. Потом посмотрела на мой висок — туда, где под марлевой повязкой пульсировали шесть швов. — Ксил... — Что? — Ты как вообще? — спросила она тихо. — Не в смысле «как самочувствие». А... ты как? Я затянулся. Выпустил дым. Он смешался с моросью и растаял. — Я чувствую себя виноватым, — сказал я. — Если бы не мой порыв поиграть в охотника на додиков в интернете... возможно, этот придурок просто побаловался бы сообщениями и отстал. Понимаешь? Я начал копать. Я начал его вычислять. Я задел его за живое. И теперь это уже не сообщения в директе. Теперь это пробитая голова и конверт с фотографиями, снятыми возле вашего дома. Это я. Это я его спровоцировал. Если бы не я... — Если бы не ты, — перебила Женя, — он бы просто подобрался ближе. Неделей позже. Месяцем позже. Но подобрался бы. И нас бы там не было. Понимаешь? Нас — меня, Лизы, Саши. Того, кто встал бы между ним и Горе. Ты встал. Ты получил по голове. И ты всё ещё здесь. Так что хватит. Хватит себя винить. Я смотрел на неё. Зеленые глаза, упрямый подбородок, тонкая кофта с дурацкими котиками, по которой ползли капли мороси. Лидер. Настоящий. — Ладно, — сказал я. — Не виню. — Врёшь. — Конечно вру. Но я постараюсь. Она кивнула. Кажется, этого ответа ей было достаточно. Я докурил и бросил окурок в урну. Потом достал флакон, закапал нос, убрал обратно. — Теперь слушай, — сказал я. — Этот человек знает все ваши адреса. Он знает, где вы живёте, где репетируете, где покупаете кофе. Сегодня он оставил конверт у Сашиной двери. Завтра он может оставить что-то другое. Поэтому возвращаться по своим квартирам вам сейчас нельзя. Женя нахмурилась. — И что ты предлагаешь? — Поживёте у меня. Она моргнула. — У тебя? — У меня однушка. Не «Хилтон», но диван есть, пол тоже. Поставим палатку. Будем есть гречку из котелка. Терпимо. — Ксил, — она покачала головой, — нас четверо. Ты, я, Лиза, Саша. Плюс твой заложенный нос. Мы там не поместимся. — Поместимся. Теснота — это временно. Женя отвела взгляд. Я видел, как она прокручивает в голове варианты — и не находит. — Может... — начала она неуверенно. — Может, позвонить родителям Горе? Отправить её в Красноярск? Там она будет далеко. Там он её не достанет. Я усмехнулся. Горько. Без веселья. — Жень, этот придурок читает её переписки. Он знает, какой рейс она выберет, ещё до того, как она его выберет. Он найдёт её в Красноярске. Хоть в Красноярске, хоть в Хабаровске, хоть в Анадыре. Мы не знаем, что он с ней сделает. Мы не знаем, что у него в голове. Но я знаю одно: пока она рядом со мной, я могу отслеживать его цифровые следы. Если она уедет — я слепну. И она остаётся одна. Женя молчала. Я видел, как её пальцы сжали край кофты — побелели костяшки. — Я не могу ей приказать, — сказала она наконец. — Я не могу сказать: «Горе, ты не едешь домой, ты будешь жить у малознакомого парня с сотрясением». Она и так напугана до чёртиков. Они обе напуганы. Я... — Ты лидер, — перебил я мягко. — Ты скажешь. И они послушают. Потому что ты — единственная, кому они сейчас верят. Кроме меня. А мне они верят, потому что я поймал удар головой. Это дорогого стоит. Она посмотрела на меня. В зеленых глазах стояло что-то среднее между отчаянием и благодарностью. — Ты вообще спишь когда-нибудь? — спросила она, переведя тему. — Сон — это для тех, у кого нет врагов. А у нас теперь, Женечка, есть враг. И я очень хочу узнать, как его зовут. Она выдохнула. Кивнула. Потом вдруг положила голову мне на плечо. Без спроса. Без предупреждения. Просто — взяла и положила. Я замер. — Только не говори Горе, — пробормотала она в мою толстовку. — Я лидер. Мне нельзя расклеиваться. — Я — могила, — ответил я. — Могила с заложенным носом. Она тихо фыркнула. И мы сидели так — я в растянутой толстовке, продрогший до костей, она в кофте с котиками и с головой на моём плече, над нами жёлтый фонарь и противная морось, позади полицейский участок с его бессильной бюрократией, впереди хрен знает что. А в машине — две спящие фигуры на заднем сиденье старого «Мерседеса». Я посмотрел на машину. На тёмно-синий бок, забрызганный весенней грязью. На запотевшее стекло, за которым фиолетовые волосы смешались со светлыми. На Сашину руку, всё ещё лежащую поперёк Лизы — даже во сне. И впервые за этот бесконечный день я почувствовал не только боль. Я почувствовал, что я на своём месте. — Поехали, — сказал я, аккуратно высвобождая плечо. — Им надо в тепло. Тебе надо в тепло. И мне надо за комп. У меня там логи , которые никто не прочитает, кроме меня. Женя встала, отряхнула джинсы. Морось осела на её красных волосах мелкими бисеринами, и в свете фонаря она была похожа на уставшего ангела с нервным тиком. — Ксил, — сказала она, когда я уже взялся за ручку двери. — М? — Спасибо. — Не за что. Поблагодаришь, когда я вычислю эту мразь. Я сел за руль. В зеркале заднего вида — две фигуры, сплетённые в один тёплый комок. Женя на пассажирском. Мотор заурчал с третьей попытки — старая немецкая, но с характером. Мы тронулись. Впереди была ночная и свободная дорога, моя тесная однушка и долгая ночь перед монитором. Но за две недели до этой ночи всё было иначе. За две недели до этой ночи я ещё не знал, как пахнет кровь на бетонной лестнице. Не знал, как выглядит Женя, когда у неё заканчиваются силы улыбаться. Не знал, что Лиза спит, уткнувшись носом в Сашину шею, и что Саша во сне всё ещё её охраняет. Я вообще ничего не знал. Я был просто парнем с вечно заложенным носом, который модерировал паблики, по приколу вычислял придурков в сети, изучал инфобез и думал, что самое страшное в жизни — это не сданная сессия. А потом в директ Горе пришло первое сообщение.