Прижать к себе страх

"Лучший фильтр для информации - сигаретный.

Пока куришь, думаешь. Пока думаешь - замечаешь то,

чего не видно на трезвую голову".

Две недели назад. К одиннадцати утра я уже битый час сидел на заднем ряду, привалившись плечом к холодной стене, и слушал, как преподаватель монотонно, с расстановкой, объясняет про сниффинг трафика. Тему, которую я мог бы рассказать сам, разбуди меня посреди ночи. В университетской аудитории было душно, пахло мелом, мокрыми куртками и чем-то кисловатым — не то старым кофе, не то остывшим потом с физкультурного зала этажом ниже. За окном моросил дождь, и под его ровный, усыпляющий шум любая лекция превращалась в белую шумовую завесу. Я сидел, накинув капюшон на голову — не для виду. От окна рядом ощутимо сквозило, и холодный воздух тонкой струйкой тёк по шее, забираясь за воротник. Толстовка была старая, серая, без принтов. Из тех, что не запоминаются и не бросаются в глаза, — но тёплая, с мягким, вытершимся изнутри ворсом, который грел даже лучше, чем обещал производитель. Левый рукав, возле манжета, украшало маленькое пятно — не грязь, а выцветший след от логотипа конференции по кибербезопасности, куда я ездил волонтёром год назад. Я машинально потёр его большим пальцем — привычка, появившаяся сама собой. Нос снова закладывало. Я подавил желание закапаться прямо здесь — капли остались дома, а бежать в аптеку за новыми не представлялось возможным. Вместо этого утёрся краем рукава, мельком отметив, что толстовка пахнет табаком и тем специфическим, едва уловимым запахом, какой бывает у вещей, которые слишком долго лежали в шкафу без дела. "Надо бы постирать. Не сегодня." Кроссовки под столом тихо поскрипывали, когда я менял позу, — они были старые, купленные ещё на втором курсе, и правая слегка жа́ла в мизинце, если сидеть неподвижно дольше получаса. Я вытянул ногу под партой, размял пальцы. Джинсы — тёмные, без дырок, обычные — уже немного промокли снизу, пока я шёл от метро до корпуса, и теперь неприятно холодили щиколотки. Ноутбук передо мной тихо гудел, медленно переходя в режим сна из-за бездействия. Рядом стояла банка энергетика и недоеденный батончик мюсли — завтрак, который я так и не доел, потому что забыл. Потянувшись на месте, открыл паблик на телефоне — просто проверить, не накидали ли спама за ночь. Я заметил сообщение не сразу. Оно затерялось в потоке уведомлений, которые я привычно смахивал в течение дня, — отметки «нравится» под постами в паблике, автоматические алерты о новых заявках на вступление, спам-реклама казино, которую боты закидывали в комментарии с упорством муравьёв, таскающих крошки в муравейник. Я смахнул и его — машинально, большим пальцем, даже не вчитываясь, — и только потом, когда палец уже ушёл вверх, мозг зацепился за какую-то неправильность в тексте. Слишком длинное предложение для спама. Слишком личное обращение. Я вернулся назад, пролистнул уведомления в обратном порядке и открыл заявку. Аккаунт без аватарки — стандартная буква на оранжевом фоне, какие телеграмм генерирует по умолчанию. Имя — набор цифр и букв, рандомная генерация, даже без попытки придумать что-то осмысленное. Создан вчера. Ни фото, ни описания, ни единого сообщения в истории. Пустышка. Каких я блокировал десятками каждую неделю — обычно это были фишинговые ссылки или реклама сомнительных криптобирж или порно-пабликов. Но текст был другой. Я открыл его, и по спине медленно, словно ледяная капля по позвоночнику, поползло ощущение, которое я не сразу смог опознать. Не страх, нет. Это было что-то другое — скорее, узнавание. Как будто я смотрел на код, в котором только что нашёл скрытую уязвимость, и ещё не понимал, критическая она или нет, но уже знал: она там есть. Я прочитал один раз. Быстро, по диагонали, как читают сообщения в перерыве между парой глотков энергетика. «Горе, я знаю, что ты читаешь это...» — стандартное начало для больного фаната, ничего нового. Потом прочитал второй раз, уже медленнее, вчитываясь в каждое слово, в каждый оборот, в каждую странную, неправильную деталь. «Особенно ей. Той, с кем тебя сводят в этих дурацких текстах. Гореликс — вы думаете, это смешно?» Пальцы сами, без участия сознания, сделали скриншот. Я перечитал последний абзац. «Гореликс». Слово висело перед глазами, как маркер, обведённый красным. Придурок не просто знал имя Горе, как она выглядит, где выступает, что пьёт. Он знал шипп. Он был внутри фандома. Он читал те же фанфики, что и сотни других людей, но — в отличие от них — он воспринимал прочитанное не как игру воображения, а как личное оскорбление. Я закрыл телефон. Положил экраном вниз на парту будто если не видеть сообщение, оно перестанет существовать. Открыл снова. Сообщение никуда не делось — это и дураку понятно. Сосед по парте — парень в очках, имени которого я за два семестра так и не запомнил, — покосился на меня через толстые линзы. — Всё нормально? — спросил он, и по тону было ясно, что вопрос вежливый, риторический, не требующий честного ответа. — Да, — сказал я. Голос прозвучал ровно, даже слишком ровно, как если бы я говорил не с однокурсником, а с незнакомым человеком в лифте. — Ерунда. Он кивнул и отвернулся. А я уже сбрасывал скриншот в папку «Мутное», которую завёл месяц назад после первого странного сообщения и с тех пор ни разу не открывал — до сегодняшнего дня. Папка была пуста, если не считать того первого скрина, который я сохранил просто на всякий случай. Теперь в ней появился второй. В голове тихо, но отчётливо, как звук закрывающейся двери, щёлкнуло: это не спам. Спам не знает, что такое «Гореликс». Спам не читает фанфики. Спам не ревнует. Спам не пишет так, словно каждое слово — это шаг, приближающий его к адресату. Я отложил телефон экраном вниз, но через минуту уже держал его снова. Не потому что хотел — потому что надо. Как надо постучать по дереву, когда сказал что-то неосторожное. Как надо проверить, выключен ли утюг, даже если ты вышел из дома пять минут назад. Глупый, бессмысленный ритуал, который ничего не меняет, но без которого становится только хуже. Я перечитал. В третий раз. В четвёртый. Слова не рассыпались. Не превратились в безобидную чушь. Они висели на экране те же самые, тяжёлые и липкие, как смола. Но пальцы всё равно листали вверх-вниз, а глаза всё равно перечитывали, будто надеялись найти ошибку, опечатку, намёк на то, что это всё — розыгрыш. Сказал себе подождать до вечера. Одно сообщение — не повод для паники. В конце концов, я модерировал фанатский паблик уже полгода и повидал всякого: от безобидных мудней, которые писали длинные признания в любви всем участницам сразу, до агрессивных хейтеров, которые обещали «разоблачить фейковый кей-поп». Но ни один не говорил о Лизе так, словно она вещь, которую у него украли. Ни один не ревновал — потому что ревность требует присутствия. Реальности. Физической близости к объекту. Я закрыл телефон. Открыл ноутбук. Руки не находили себе места. Капюшон давил на шею, и я стянул его, чувствуя, как холодный воздух от окна тут же лизнул затылок. Лекция шла своим чередом. Преподаватель всё так же бубнил про TCP-сессии, рисуя мелом на доске схему трёхэтапного рукопожатия. Кто-то из однокурсников зевнул. Кто-то скрипнул стулом. Сосед по парте, тот самый парень в очках, теперь конспектировал, низко склонившись над тетрадью. А я смотрел в одну точку и думал о том, что у этого аккаунта не было ни аватарки, ни историй, а только кричащая надпись: "Создан 11 апреля". Вчера. Он знал про Гореликс. И он знал, в какой паблик писать. И он знал, что она это прочитает — даже если не сразу, даже если через десять рук, даже если через меня. Он знал. И это было хуже всего. Один больной фанат — не атака. Я почти убедил себя в этом. Почти поверил. Но к двенадцати часам подобных сообщений стало двадцать семь. Первые два из этой пачки я заметил, когда препод отошёл к доске рисовать схему SYN-пакета. Я обновил канал, чтобы проверить, не появилось ли чего-то в комментариях, — и увидел, что в заблокированных заявках мигает счётчик. Пять новых. Сообщения были одинаковые. Не похожие — именно одинаковые, как копии, размноженные с одного шаблона. «Горе моя». «Ты моя». «Я ближе чем ты думаешь». «Не прячься». «Гореликс — ложь». Я баннул первые два аккаунта. Потом ещё три. Потом ещё пять. Пальцы бегали по экрану, а счётчик в заявках всё рос и рос — десять, пятнадцать, двадцать. Я поднял руку, извинился перед преподавателем и вышел в коридор, прихватив ноут с собой и прижав к себе, как что-то опасное. В коридоре было пусто и гулко. Под потолком жужжала лампа дневного света — с таким звуком, будто в ней застряла муха. Пахло хлоркой. Я сел на широкий подоконник, прижался спиной к холодному стеклу и открыл настройки паблика на экране ноутбука. Комментарии — закрыть. Фильтр ключевых слов — «Горе», «ликс», «моя», «не прячься», «ты со мной». Забанил первые полсотни аккаунтов. Проверил логи — IP разные, но время отправки подозрительно ровное: всплески ровно в пять, пятнадцать и двадцать пять минут каждой половины часа. Будто по таймеру. Будто кто-то сидел и ждал. Я сделал скрины всего. Сохранил логи. Ничего не удалял. В голове уже щёлкнул тумблер — каждое сообщение может стать доказательством. А после я зашёл в основной канал группы. Там было пусто. В закрепе висело только короткое: «Атака ботов, чистим». Без скринов. Без сохранений. Без фиксации. Просто исчезли следы. Как будто ничего не было. Я мысленно застонал. У меня в папке «Мутное» двадцать с лишним скриншотов с угрозами — и это было только начало. А у них — ничего. Они просто тёрли, не глядя. Я понимал логику: не давать сталкеру платформы, не кормить тролля, не нервировать аудиторию. Но где-то на задворках сознания билась мысль: а что, если это не тролль? Так или иначе, мне пришлось вернуться в аудиторию и сесть на место, разложив ноут перед собой снова. Лекция продолжалась. Преподаватель всё так же бубнил про сниффинг, сосед по парте всё так же конспектировал, а я смотрел в погасший экран и прокручивал в голове одни и те же фразы: «Ты моя», «Не прячься», «Я ближе чем ты думаешь». Курить хотелось до ломоты в пальцах. Я сунул руку в карман штанов, нащупал пачку. Она была там — чуть смятая, но тяжёлая, обещающая. Я провёл большим пальцем по ребру картонной крышки, чувствуя, как фильтры чуть пружинят под нажимом. Доставать было нельзя — не здесь, не в аудитории, не под носом у препода, который и так косился на меня с тех пор, как я вернулся. Но сама мысль о том, что пачка рядом, в кармане, на расстоянии вытянутой руки немного помогала. Как якорь. Как заземление. Я вытащил руку из кармана и положил ладонь на стол. Пальцы сами собой сложились так, будто держали невидимую сигарету, — большой и указательный чуть раздвинуты, остальные расслаблены. Я поймал себя на этом жесте и усилием воли расправил ладонь. Но через минуту пальцы снова свернулись в тот же фантомный захват. Тело хотело курить. Тело не понимало, почему ему отказывают в единственном ритуале, который помогал думать. Я сжал край парты. Холодное дерево под пальцами — хоть какое-то ощущение, отличное от пульсирующего желания вдохнуть дым. За окном шёл дождь, капли стекали по стеклу неровными дорожками. Я смотрел на них и представлял, как выйду отсюда через сорок минут, как найду место под козырьком у входа, как чиркну зажигалкой и сделаю первую, самую долгожданную затяжку. Дым войдёт в лёгкие тёплой волной, и мир наконец встанет на место. Но до этого нужно было дожить. — ...и обратите внимание на структуру TCP-заголовка, — бубнил преподаватель где-то на периферии сознания. — Поле «Sequence Number» играет ключевую роль в установлении соединения... Я перевёл взгляд. На разблокированном экране всё ещё висели логи, и где-то там, среди IP-адресов и временных меток, прятался человек, который писал «Ты моя» двадцать семь раз за утро. Я сжал челюсть. Пересчитал про себя до десяти. Потом до двадцати. Потом снова сунул руку в карман и коснулся пачки — просто чтобы убедиться, что она там. На месте. Ждёт. Когда лекция наконец закончилась, я вышел из аудитории первым. Спустился по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, толкнул тяжёлую входную дверь и встал под козырьком, где уже толпились такие же страдальцы с сигаретами в зубах. Дождь шумел по жести. Ветер задувал капли под навес. Я достал сигарету, прикурил, и первая затяжка была именно такой, как я представлял: тёплой, густой, почти болезненно-сладкой после нескольких часов воздержания. Дым обжёг горло, спустился в лёгкие, и пальцы наконец перестали дрожать. Я стоял, курил и смотрел, как дождь заливает пустую парковку перед корпусом. Мысли наконец начали укладываться в привычный, логический порядок. Он писал одними и теми же фразами. «Ты моя» — в каждом пятом сообщении. «Не прячься» — в каждом десятом. «Я вижу» — постоянно. Стилистика не менялась: короткие предложения, почти без запятых, пробел после каждой точки, даже если это конец сообщения. Цифровой отпечаток. Человек не умел или не хотел его менять. К трём часам атака пошла на спад. Не прекратилась — просто затихла, как зверь переводит дыхание перед следующим броском. К этому моменту я успел сохранить больше двухсот сообщений. Двести тринадцать, если быть точным. Я считал. Телефон сел к четырём. Я поставил его на зарядку от повербанка, который всегда таскал с собой, и сел в электричку. Машину сегодня не брал — старый Мерседес, любовь моя и проклятие, остался во дворе со сдохшим аккумулятором, вынудив меня добираться до альма-матер на общественном транспорте. Вагон был полупустой, пахло сыростью и чьим-то дешёвым парфюмом. Я сидел у окна, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрел, как за окном проплывают серые коробки новостроек, голые лесополосы, бетонный забор промзоны. В висках тихо, но настойчиво пульсировало. То ли от недосыпа, то ли от сигарет, то ли от фразы, которая застряла где-то под черепной коробкой и не желала уходить: «Я ближе чем ты думаешь». Дома я скинул промокшие кроссовки, заварил растворимое пюре с курицей, сел за стол и открыл все три монитора. На левом — логи паблика. На центральном — анализатор стилистики. На правом — папка «Мутное», где теперь лежало двести тринадцать скринов. Я закурил. Руки не дрожали — они делали своё дело: открывали, сравнивали, раскладывали по кластерам. Спокойно. Методично. Как учили. Но в груди медленно затягивался узел. К девяти вечера я выкурил порядка семи сигарет и разобрал сообщения по трём параметрам: временные метки, IP-адреса, ключевые фразы. Нашёл первые закономерности. Сообщения с прямыми угрозами в адрес Горе приходили волнами — с часу до двух дня и с семи до восьми вечера. А вот те, где упоминался «Гореликс», — их было немного, штук пять, — пришли ближе к вечеру, после шести. Хватило бы данных для полной картины? Нет. Нужно наблюдать дальше. Но уже сейчас было понятно: все IP, даже через VPN, вели в московский регион или ближайшее Подмосковье. Он не прятался серьёзно. Он прятался ровно настолько, чтобы его не нашли сразу. Как тот, кто хочет, чтобы его искали, но не нашли. Ещё не время. Или ещё не всё. А потом пришло последнее сообщение дня. Не в паблик. В личку. Мне. Я открыл его и замер. Очередная сигарета истлела до фильтра, обжигая пальцы, но я этого не заметил. Дым тонкой струйкой поднимался к потолку, а я сидел и перечитывал, снова и снова, пока буквы не начали расплываться перед глазами. «Ты думаешь, что ты умный? Ты ничто. Клавиатура. Ты не знаешь, как она смеётся, когда думает, что одна. Не знаешь, как гаснет свет в её окне. А я знаю. И я не отдам её. Ни тебе. Ни той, с кем её сводят в фанфиках. Гореликс — это ложь. Я — единственный, кто её по-настоящему любит. Ты меня не найдёшь. Но если продолжишь лезть — я найду тебя». Я отодвинул клавиатуру. Встал. Прошёлся по комнате. Три шага до окна, три обратно. Дождь за окном шумел так же ровно, как утром, как днём, как всегда. Фонарь на том конце улицы мигал с ритмичностью метронома. Я взглянул на тёмные окна дома напротив и поймал себя на мысли, которая раньше никогда не приходила в голову: а что, если кто-то из этих окон смотрит на меня? Не на Горе, ни на кого-то — на меня. Человек, который написал «я найду тебя», мог стоять где угодно. В соседнем дворе. У метро. На платформе, с которой я каждое утро садился в электричку. Он мог видеть меня сегодня. И я не заметил. Я задёрнул штору. Не потому что испугался — просто не люблю, когда в мои окна смотрят. Особенно те, кто обещает меня найти. Мотнув головой, схватил со стола флакон "Снупа" и закапал в нос — медленно, тщательно, как будто это могло помочь уложить мысли в ровную линию. Потом взял банку с остатками энергетика, закурил новую сигарету и уставился в монитор, где всё ещё висело сообщение. «Я найду тебя». — Придурок, посмотрим ещё, кто кого найдет и нагнёт. Недолго размышляя, сел обратно, плотнее придвинувшись к столу. Руки не дрожали — они делали своё дело, и это успокаивало. Левая рука держала сигарету, правая лежала на мышке. Я открыл анализатор логов, который написал для курсовой в прошлом семестре, и начал методично, строчку за строчкой, разбирать всё, что накопилось за день. Временные метки — я выгрузил их в таблицу и отсортировал по возрастанию. Первое сообщение пришло в девять ноль три. Последнее — в семнадцать сорок пять. Между ними — двести тринадцать штук, и каждое пятое содержало слово «моя». Каждое десятое — «не прячься». Каждое двадцатое — «Гореликс». Я не поленился и посчитал вручную, хотя мог бы написать скрипт. Иногда ручная работа помогает думать. IP-адреса были разные, но я заметил закономерность. Большинство из них вели в московский регион, а три адреса повторялись чаще других — они всплывали в утренние часы, между девятью и одиннадцатью. Утренний сталкер? Или тот, кто не умеет вовремя переключать VPN? Я поставил пометку в таблице и выделил эти три адреса красным. Потом открыл стилистический анализатор — простая программа, которую я собирал на коленке для зачёта по компьютерной лингвистике, — и скормил ей все двести с лишним сообщений. Она выплюнула результат через минуту: длина предложений — четыре-пять слов, запятые отсутствуют, точка стоит даже там, где по логике должен быть пробел или знак вопроса. Автор либо не умеет пользоваться пунктуацией, либо пишет в состоянии аффекта. Либо и то, и другое. «Ты моя. Ты не с ней. Ты со мной. Не прячься. Гореликс — ложь. Я ближе чем ты думаешь». Я читал эти фразы до тех пор, пока они не начали сливаться в один монотонный ритм, как заезженная пластинка. Ближе. Ближе. Ближе. До тошноты. На третьем мониторе спустя время красовалась карта Москвы с Подмосковьем, на которую я набросал примерные точки входа по IP. Точки рассыпались по всему региону — от Зеленограда до Люберец, — но плотнее всего ложились в северо-западном секторе. Ближе к нам. Я сидел и смотрел на эту карту, когда в правом нижнем углу мигнуло уведомление. Кружочек из основного канала группы. От Жени. Я нажал воспроизведение. Она сидела где-то в студии — на заднем плане угадывались зеркала и навесная труба, негласно ставшая еще одним участником Элевейт. Свет падал сверху, от длинных люминесцентных ламп, и от этого под глазами у неё залегли тени, которых я раньше не замечал. Выглядела она не просто уставшей. Она выглядела так, как выглядят люди, которые долго держались и наконец позволили себе чуть-чуть расслабиться — но не до конца, потому что нельзя. Плечи опущены, но спина прямая. Голос ровный, но с той особенной, едва заметной хрипотцой, которая бывает, когда человек не плакал, но был близок к этому. — Ребят, — сказала она. — Мы вынуждены временно закрыть комментарии и личные сообщения. Сегодня, к сожалению, снова объявились не совсем адекватные люди. Она замолчала. Посмотрела куда-то в сторону, за кадр, будто там стоял кто-то из девчонок или менеджер, и ей нужно было увидеть их лица, чтобы продолжить. — Начали появляться сообщения с непонятными угрозами, мелькали личные данные и телефонные номера. Те, кто с нами давно, помнят историю с Элей. Мы тогда писали заявление в полицию. Его не приняли. Сказали: состава нет. Просто слова в интернете — это не преступление. Она прикрыла глаза на секунду. Когда открыла, в них не было слёз. Была усталость. Тяжёлая, въевшаяся, как табачный дым в шторы, — такая, от которой не избавляешься за одну ночь. — И вот опять это повторяется. Я просто хочу, чтобы вы знали. Мы не игнорируем. Но мы не знаем, что делать в таких ситуациях, кроме как ограничить возможность что-либо писать. Я надеюсь, что это временно, спасибо, что вы с нами и спасибо за понимание. Кружочек закончился. Я остался сидеть в тишине, глядя на замерший кадр — Женя с полуулыбкой, которая совсем не убеждала. «Состава нет». Я затушил очередную сигарету. Медленно. Тщательно. Вдавливая фильтр в пепельницу, пока он не перестал дымить. Три шага до окна, три обратно — кажется, в моём списке появилось новое компульсивное действие. Штора колыхнулась от моего движения. За ней было всё то же: дождь, двор, фонарь. И где-то там — человек, который знает, как гаснет свет в её окне. Который годами терроризирует девчонок. Который перешёл на личности модератора. А система говорит: «состава нет». Я сел обратно. Откинулся на спинку стула, посидел с закрытыми глазами ровно три вдоха. Потом взял телефон. Контакты. Поиск. «Женя». Палец сам набил буквы — я даже не заметил, как. И вот он, её номер. Открылся пустой диалог — совсем пустой, даже автоматического приветствия нет. Потому что я никогда ей не писал. Она никогда не писала мне. Номер был — с того раза, когда менеджер скинул контакты «на всякий случай», и я сказал себе: «Мало ли». И забыл. За полгода я ни разу не открыл этот диалог. Не потому что не хотел. Просто не было причины. А теперь — есть. Я смотрел на пустое поле. Курсор мигал в ожидании первого слова — холодный, равнодушный, без намёка на то, как трудно сделать этот чёртов первый шаг. Написать незнакомому человеку. Протянуть руку. Сказать: «Я здесь, я видел то же, что и вы, и мне страшно, и я хочу помочь». Я набрал текст. Перечитал. Слишком длинно. Слишком официально. Сли… да, блять, пошло оно. Отправил. «Ксил: Женя, привет. Это Ксил, я являюсь модератором одного из ваших фан-пабликов. Я видел твой кружочек, на фан тоже сегодня сыпались подобные сообщения. Я сохранил всё, что успел. Если хочешь, я их тебе скину. Они могут пригодиться. Если не хочешь — просто скажи, и я не буду навязываться». В комнате было тихо. Только холодильник гудел на кухне да дождь шуршал по жестяному отливу за окном. Я смотрел на экран телефона и ждал. Секунды тянулись медленно, как капли по стеклу. Я успел допить остатки энергетика — тёплого и противного, но другого не было, — и закурить ещё одну сигарету. Опять, блять. Ответ пришёл через пятнадцать минут. Экран мигнул, и я схватил телефон быстрее, чем хотелось бы признать. «Женя: Привет, можно посмотреть?» Я делился всем, что у меня было. Всем. Утреннее сообщение — то самое, первое, где он писал про фанфики и «ты моя». Атаку ботов — двести тринадцать скринов, аккуратно рассортированных по времени. Логи с IP и временными метками. И последнее — личное, где он писал про окно, про свет, про «я найду тебя». «Женя: Это «я найду тебя» — он это тебе? Лично?» «Ксил: Да. После того, как я закрыл комментарии в паблике. Он вычислил мой личный аккаунт. Это несложно, но для этого надо специально искать.» «Женя: И ты не боишься?» «Ксил: Я не боюсь. Я работаю. Это разные вещи.» Я отправил. И замер. Прочитал сообщение ещё раз. Медленно. По слогам. «Я. Не. Боюсь. Я. Работаю. Это. Разные. Вещи». — Боже, блять, — сказал я вслух. Голос сел на втором слове — пришлось прокашляться. — Нет. Только не это. Я уронил телефон на стол — не специально, просто пальцы разжались раньше, чем я решил. Откинулся в кресле. Посидел, глядя в белёсый потолок с трещиной в углу. — «Я работаю», — произнёс я низким, вибрирующим голосом, как диктор в трейлере к фильму. Голос дрогнул на середине, но я сделал вид, что так и задумано. — В одном городе, где дождь идёт чаще, чем обрубают интернет... появился герой. Его зовут Ксил. Он не носит плащ. У него нет крутой тачки. Но у него есть... пачка сигарет и желание докопаться до истины. Я затянулся — слишком глубоко, закашлялся, выпустил дым не в потолок, а вбок, размашисто, будто отмахиваясь от кого-то невидимого. Продолжил уже нормальным голосом, но с искусственной торжественностью, которую сам не выдерживал до конца: — Его миссия — выследить преступника, который... — запнулся. На секунду. На полсекунды. — ...пишет странные сообщения в телеграме. Его главная опасность — насморк. Его слабость — красивые девушки, которые даже не знают, как его зовут на самом деле. Я замолчал. Посидел секунд пять. Потёр переносицу — жёстко, костяшками, до хруста. Потом добавил обычным, усталым голосом: — В кинотеатрах с середины мая. Только для зрителей с чувством юмора и запасом цинизма. Я взял телефон. Рука дрогнула, когда я переворачивал его — или показалось. Экран всё ещё был тёмным. Женя не ответила. Или уже ответила, но я пропустил уведомление, потому что пялился в потолок и валял дурака. — Молодец, Ксил, — сказал я себе. Голос звучал ровно, но слишком быстро, как у человека, который говорит, чтобы не молчать. — Ты только что превратил разговор с человеком, от которого может зависеть чья-то безопасность, в стендап для одного зрителя. И этот зритель — ты. И тебе не смешно. Я положил телефон обратно. Пальцы при этом слегка подрагивали, но я списал это на холод. Но батарея работала. Я списал на сквозняк. Экран мигнул. Я не посмотрел. Выдержал ровно три секунды. Считал про себя. Раз. Два. Три. Потом всё-таки посмотрел. Женя печатает. — О, — сказал я. Тихо. С выдохом, который копился всю минуту. — Не удалила. И замер, вцепившись в телефон, как утопающий в спасательный круг. «Женя: Можно тебе позвонить?» Я перечитал сообщение несколько раз. Отложил телефон на стол — экраном вверх, чтобы видеть сообщение, даже когда не смотрю. «Можно?». Спрашивает разрешения. У меня. Как будто я тут главный. Как будто у меня есть право ей отказать. Я потёр переносицу — снова, уже который раз за вечер. Провёл ладонью по лицу, будто умываясь без воды. Вставать не хотелось. Ходить по комнате — тем более. Я просто сидел и смотрел в одну точку на мониторе, где курсор мигал в пустом терминале. Потом взял телефон. Нажал вызов. Не думая. Если думать — никогда не нажмёшь. Гудок. Второй. Третий. Тишина, а потом её голос — уставший, но всё ещё твёрдый, как у человека, который привык держать спину даже тогда, когда хочется лечь и не вставать. — Ксил? Это правда твоё имя? Я усмехнулся. Усмешка вышла теплее, чем я ожидал. Всё-таки спросила. — Можно звать меня так. Настоящее имя — длинное и скучное. Когда-нибудь расскажу. — Ладно. — Она выдохнула. — Рассказывай. И я рассказал все с самого начала. Про утреннее сообщение, которое сначала показалось единичным. Про дневную атаку, когда их стало двести тринадцать, и я сидел в коридоре института, сжимая телефон в руке. Про закономерности, которые нашёл во временных метках и IP-адресах. Про то, что он упоминает Гореликс — значит, он не просто сталкер, он ещё и глубоко в фандоме. Читает те же паблики, что и я. Возможно, даже комментирует. — Он внутри фандома, — сказал я. — Или притворяется, что внутри. Но он знает детали, которые случайный человек не узнает. — Какие? — Голос Жени стал тише, почти шёпотом. — Например, про фанфики. Про то, как её сводят с Сашей. Про название шиппа. Это не уровень «я посмотрел пару клипов». Это уровень «я читаю всё, что о ней пишут, и меня это бесит». Он ревнует. Не к кому-то конкретному — к идее. К тому, что она может быть с кем-то ещё. И эта ревность для него реальна. Он знает, где она была вчера. Не точный адрес, но — направление. «Ты думаешь, я не вижу, куда ты уехала?» — он написал это в одном из сообщений. Я сначала пропустил, а потом перечитал. Он не угадывал. У меня такое впечатление, что он был уверен. Она не ответила. Я слышал только её дыхание и шум машин где-то далеко — может, за её окном, может, у меня. Дождь всё так же шуршал по отливу. — Я не хочу никого пугать раньше времени, — добавил я. — Но это выглядит системно. И у меня есть кое-какие идеи, как его вычислить. — Ты сможешь его найти? — трудно было определить, что скрывалось за этим вопросом: насмешка или недоверие. Я помолчал. Вопрос был не праздный, и врать я не хотел. — Не знаю. Это не кино. Это рутинная работа. Медленная. Нужно будет перебрать сотни аккаунтов, сравнить стили, вычислить пересечения. Но я могу попытаться. И я уже начал. — Приезжай к нам завтра, — сказала она наконец. — Где-нибудь в людном месте. Я хочу увидеть тебя лично. Прежде чем... ну, прежде чем мы двинемся дальше. Пока что ты просто голос в трубке... И по телефону такие вопросы не решаются. Если ты не против, конечно — Да не, это нормально, я всё понимаю. Когда? — Я скину адрес после двух примерно, сможешь? — Без проблем, да, окей. Тогда до завтра. Я убрал телефон от уха и смотрел на экран ещё несколько секунд, пока вызов не завершился сам. Имя «Женя Фахрутдинова» моргнуло и исчезло с экрана. Положив смартфон на стол, потер лицо ладонями — сначала медленно, потом жёстко, будто пытаясь стереть с себя всю эту неловкость. Вставать не хотелось. Ходить — тем более. Просто сидел и смотрел в одну точку на мониторе. Не знаю, сколько прошло времени. Может, минута. Может, десять секунд. А потом — я даже не заметил, как это случилось — мои пальцы уже лежали на клавиатуре, а курсор мигал в адресной строке. Я открыл новую вкладку. Запустил поиск по фандомным пабликам — всем, где упоминался Гореликс, где обсуждали Элевейт, где могли тусоваться шипперы. Список получился длинный — около двадцати активных сообществ в телеграме и ВКонтакте, не считая закрытых чатов, в которые ещё надо было как-то попасть. За окном шумел дождь. Где-то в этом городе — или в соседнем — сидел человек, который писал «я знаю, как гаснет свет в её окне». И который теперь знал, что я — не просто клавиатура. Что я лезу. Что я не остановился после его предупреждения. Палец сам лёг на клавишу Enter, задавая ритм. Вниз. Вниз. Вниз. Сотни комментариев, сотни ников. Где-то среди них мог прятаться он. Если этот придурок оставляет цифровые следы — я их найду. Если он читает фанфики — я прочешу все паблики, где шипперят Гореликс. Если он думает, что он неуловимый призрак, — что ж, призраки тоже иногда оставляют отпечатки.

***

В три часа ночи мониторы погасли, оставив после себя только смутное синее свечение в углу комнаты. Я сидел почти в темноте, в которой дышал только холодильник да за окном всё так же моросил дождь. «Если продолжишь лезть — я найду тебя». Странное дело. В тот момент, когда я читал это сообщение, страх был где-то далеко, на периферии. А сейчас, в тишине, он подобрался ближе. Не как враг — скорее как сосед, который пришёл без приглашения и сел на диван, не спрашивая, удобно ли мне. Я зажёг ещё одну сигарету, последнюю. Перед сном. Пальцы уже не дрожали — они просто устали. Как после долгой работы в терминале, когда уже не смотришь на экран, а просто вдавливаешь клавиши по памяти. А что, если это всё я сам себе придумал? Мысль пришла неожиданно — скользкая, липкая, как табачный дым на потолке. Я задержал дыхание, вглядываясь в пол. Что, если никакого сталкера нет? Что, если это обычный тролль, один из тысячи, а я за него зацепился, потому что... Потому что я слишком люблю свою работу. Потому что полгода модерирования притупили остроту, и теперь мне нужен настоящий враг. Потому что без этого я — просто студент, который сидит на лекциях, жуёт мюсли и мечтает о чём-то большем, чем реклама порно-казино в комментариях. Я затянулся. Дым обжёг горло — привычно, почти ласково. Придурок, — сказал я себе, но непонятно было, кого имею в виду: того, кто пишет угрозы, или себя. Я ведь действительно люблю это. Находить закономерности. Вычислять. Разбирать сообщения на части, как старые часы, чтобы понять, где шестерёнка заела. Это не просто работа — это игра, в которой я чувствую себя живым. И когда приходит что-то такое — системное, масштабное, с IP-адресами и временными метками, — я бросаюсь на него, как голодный пёс на кость. Может, я сам себе создаю проблемы? Я посмотрел на три монитора. На них ничего не было — только тёмные зеркала, в которых отражался я сам. Уставший. С сигаретой в пальцах. С носом, который вечно заложен, потому что я сплю по четыре часа и пью энергетики литрами. Паникёр, — подумал я. — Ты просто паникёр. Нашёл два десятка сообщений от ботов, прочитал одно личное — и уже строишь теории заговора. Где доказательства, что это один человек? Где доказательства, что он вообще существует, а не сидит в подвале с десятью сим-картами? Я встал. Прошёлся по комнате. Три шага до окна, три обратно — уже моё любимое. За окном — мокрый асфальт и жёлтый фонарь, который мигал, как аварийный маячок. А если он реальный? Вот это было страшнее. Не то, что я паникёр. А то, что паникую я — не зря. — Ты просто хочешь, чтобы это было что-то настоящее, — сказал я в пустоту комнаты. — Потому что если это не настоящее, то ты — обычный студент, который сидит на лекциях и борется с ботами. А если настоящее — ты детектив. Ты герой. Ты нужен. Слова повисли в воздухе. Тяжёлые. А самое страшное - честные. Я не знал, правда ли это. Может, я действительно накручиваю. Может, завтра утром открою паблик — а там тишина, и я почувствую себя дураком, который потратил вечер на анализ двухсот сообщений от скучающего школьника. Но в груди, где-то глубоко, сидело другое чувство. Холодное. Цепкое. Оно говорило: ты не накручиваешь. Он есть. Ты его не придумал. И если ты отступишь сейчас — будешь потом жалеть. Ладно, — решил я. — Пусть я паникёр. Пусть я накручиваю. Но если это всё — не бред, а правда — я должен быть готов. Не помню, как доплелся до кровати, но лёг я прямо в одежде, натянув на голову край серой толстовки. За окном всё так же шумел дождь. Где-то в этом городе спала девушка, которая не знала, что кто-то считает, как гаснет свет в её окне. И где-то там же спал (или не спал) человек, который написал «я найду тебя». А я лежал в темноте и слушал, как бьётся сердце. Слишком громко. Слишком быстро. Придурок, — подумал я о себе в последний раз перед тем, как провалиться в тяжёлый сон без сновидений. — Какой же ты придурок.