Прижать к себе страх

«Отсутствие следа — это тоже след.» 

До дома я доехал на автомате — в третий раз за сутки и в третий раз не запомнил дороги. Когда я остановился у своего двора, было около двух ночи, и я сразу пошёл туда, где должна была лежать записка. У заднего колеса, ближе к бордюру, лицевой стороной вниз — я вспомнил это совершенно отчётливо. Вспомнил, как она выскользнула из пальцев, когда зазвонил телефон. Записки не было. Кто-то вернулся за ней. Не сразу, иначе я услышал бы шаги. Позже. Пока я орал в прихожей у Саши, пока мы все сидели на полу со стаканом-пепельницей, кто-то стоял здесь, под моим окном, и ждал, когда можно было забрать своё письмо обратно. Потому что это было его письмо. Не моё. Дома, не снимая куртки, я сел за стол и набрал в заметках всё, что помнил про почерк, пока память не успела стереть детали. Потом проверил веб-камеру — скотч был на месте, я проверял вчера, но проверил снова, и так же проверил, что накинул цепочку. Лёг, не раздеваясь, и какое-то время просто лежал, глядя в потолок, пока сон не забрал меня резко, без перехода, как выключают свет. Проснулся я в начале девятого с тем тяжёлым, вязким ощущением, какое бывает, когда сон был коротким, но настолько плотным, что мозг успел просмотреть в нём что-то важное и теперь отказывается это вспоминать. Куртка так и осталась на мне, скомканная, с одного бока. Я не сразу пошёл к компьютеру. Сначала в душ, потому что тело требовало этого раньше, чем голова успевала сформулировать любую другую мысль. Еле теплая вода текла долго — старые трубы, привычное дело. И я стоял под ней, не двигаясь, прислонившись плечом к кафелю, и бездумно смотрел под ноги. Думать не получалось. Точнее, попытки были, но не так, как обычно, не списками и не таблицами. Мысли шли кусками, без порядка: рука Горе, дрожащая, голос Саши. Записка. «Гордеев» — с большой буквы, как заголовок. Вода успела прилично нагреться, на пару градусов точно, прежде чем я это заметил. Я выключил кран, постоял ещё немного в тишине, которая наступает в квартире сразу после того, как перестаёт шуметь вода, и кажется громче любого шума. Вышел, обмотавшись полотенцем, чувствуя, как кожа на руках начинает покрываться мурашками от прохлады кухни. Потянулся за сигаретами машинально в сторону кухонной вытяжки и обнаружил, что пачка пуста. Не «осталась одна», не «на самом дне». Моя дежурная пачка красного LD пуста полностью, скомканная, как будто я выкурил всё за вчера и не заметил. Учитывая вчерашний день — мог. Одеваться в чистое после душа и тут же снова идти на улицу было как-то особенно неприятно, но курить хотелось сильнее, чем остаться дома с никотиновой ломкой. Набросил худи, натянул на необсхошие ноги джинсы, влез в кроссовки и вышел во двор — теперь, при свете, серый, мокрый, обычный апрельский двор, без всякой жути. Я остановился на секунду, почувствовав себя немного странно. Как будто единственное вещественное доказательство того, что вчерашняя ночь была реальной, теперь существовало только в моей голове, и больше нигде. В киоске у дома сидела та же тётка, что и всегда, в той же кофте, и, кажется, даже не до конца просыпалась с тех пор, как я видел её последний раз — три дня назад, в такое же раннее утро. — Те же? — спросила она, не глядя, уже протягивая руку к полке. — Да, — сказал я. — И... — бегло посмотрел на витрину с шоколадками, и в животе что-то неприятно сжалось — не от вида еды, а от осознания: я не помнил, ел ли я что-то вчера после обеда. Кажется, нет. Кажется, весь вчерашний день прошёл на сигаретах и чужом адреналине. — И вон тот батончик. Любой. Она кинула батончик на сигареты, я расплатился. Пока шёл обратно через двор, развернул его и съел в три укуса, не особо чувствуя вкус, просто потому что тело явно требовало топлива, а не удовольствия. В начале девятого снова сел за логи. Старый токен молчал, я проверял это уже раз пять. Сегодня я пошёл дальше: открыл «Элевейт + Ксил» и закреп с расписанием на субботу, который Женя скинула после нашей встречи. У закрепа в супергруппах телеграм иногда показывает счётчик просмотров — без имён, просто число. Пять. Нас в чате четверо. Пятерка могла значить что угодно: я сам открывал с двух устройств, у кого-то телефон и комп считаются отдельно, десять разумных версий. Но в этот раз не было сессии, которую можно завершить. Просто цифра. Серая, маленькая, ничего не доказывающая и ничего не объясняющая, кроме одного: кто-то видел, во сколько мы выезжаем в субботу. Счётчик закрепа — 5, должно быть 4. Не могу ни подтвердить, ни исключить. Написал в чат коротко: «надо встретиться, есть кое-что». Женя ответила почти сразу — «ко мне, через час, нога почти ОК». И через час я уже стоял у её двери с тем самым ощущением, которое последние дни стало привычным: как будто несу что-то тяжёлое и хочу поставить это на стол поскорее, прежде чем уроню. Дверь открыла Алёна — в спортивных штанах, с двумя кружками в руках. — О, явление народу. Заходи, у нас тут как раз заседание парламента. Девчонок дождемся, все расскажите. — Это не заседание, — донеслось из комнаты. — Это завтрак. — Это завтрак-заседание, — поправила Алёна, впуская меня. — Жень, ты передвинула цветок снова. Третий раз за два дня. — Он жёлтый! — Он жёлтый, потому что это нормально. Он должен отцветать! Я зашёл. Женя сидела на диване, нога без бинта, но всё ещё на подушке — по привычке, видимо. На столе перед ней лежала открытая упаковка круассанов и кажется, готовые сэндвичи из магазина. При виде этого мой желудок отозвался настолько громко, что я невольно напрягся, надеясь, что никто не услышал. — Ты как зомби, — сказала Женя, вглядываясь в меня. — Садись. круассан, бутеры? Алёна сегодня балует. — Буду, — сказал я, и прозвучало это, кажется, чуть более искренне, чем требовал вопрос. Она кивнула на тарелку, и я взял бутерброд, и пока остальные не пришли. Успел съесть два. Быстро, почти не жуя, и только на втором заметил, что руки у меня слегка подрагивают, и подумал, что, может быть дело было не только в недосыпе и не только в тревоге. Иногда тело прямолинейнее, чем кажется: ему просто нужна была еда, а мозг всё это время называл голод «предчувствием». Горе и Саша пришли минут через десять — вместе, как обычно. Но сегодня между ними висела какая-то новая осторожность, не холодная, а такая, какая бывает, когда два человека вчера сказали друг другу слишком много правды и сегодня ещё не придумали, куда эту правду девать. Лиза стянула куртку резко, почти зло, и я заметил, как у неё на секунду напряглись плечи, будто сама эта несчастная куртка теперь что-то значила.

***

Рассказывали все по очереди. Без вчерашней дрожи в голосе. Суше, потому что пересказывать второй раз всегда легче, чем переживать первый. Про два сообщения. Про «соперницу». Про записку с моей фамилией и про то, что ещё со вчерашней ночи её не оказалось на асфальте. — Подожди, — Женя подалась вперёд, и я понял, что сейчас она зацепится именно за это. — Записку забрали? — Да. — То есть он там был не один раз. — Минимум два. В комнате стало тихо — ровно настолько, чтобы стало слышно, как капает кран на кухне. Потом я рассказал про счётчик. Про пятерик просмотров вместо четырех. — Пять? — медленно повторила Лиза, и в её голосе была не паника — что-то более холодное. — Ты можешь посмотреть, кто это был? Ну, не имя, понятно, но хоть... устройство, регион, что-то? — Нет, — сказал я, и сам услышал, как сухо это прозвучало. — Счётчик просмотров не показывает даже мне, кто это — он просто существует. Я вижу цифру, и всё. И самое интересное, что только на одном этом сообщении, то есть я хочу сказать, что... если он что-то прочитал, то только его и на взлом это не сильно похоже. Но в целом я не могу ни проверить, ни отследить, ни закрыть что-то — потому что это не моя дыра. Я даже не уверен, что это дыра. Может быть, это просто баг. — Но ты так не думаешь, — констатировала Саша. — Угу. — Окей, — сказала Алёна. Она встала, прошлась до окна и обратно — раз, потом ещё раз, как заведённая. — Окей. Я тут подумала ночью. Может, херня, конечно, но... — Говори, — сказала Женя. — Может, вам с Сашей просто... не знаю. Не в открытую так. На людях. Пока. Горе подняла бровь. — Не в открытую — это как? Носить парики? — Я не про парики, я про то, что вы вообще ничего не скрываете, и он это видит, и... — И что, если я перестану класть руку ей на плечо при людях, он решит, что выиграл, и пойдёт домой довольный? — Горе смотрела на Алёну с тем выражением, с которым обычно смотрят на человека, предложившего лечить простуду подорожником. — Пошёл нахуй, не он там вообще-то решает, что я делаю с собственными руками. Не слишком чести много. — Я не говорю, что он что-то решает! Я говорю, что может, не стоит ему показывать... — Стоп, — сказала Саша, и обе замолчали. Она не повысила голос, просто сказала это так, как обычно говорила «сядь», и этого хватило. — Алён, я понимаю, к чему ты. Правда. Но смысла нет. Я для него «соперница» не потому, что мы держимся за руки на улице. — Ладно, ладно, — Алёна подняла руки. — Забыли. Тупая идея, я понимала, что тупая, просто хотела озвучить, чтобы она перестала крутиться в голове. Теперь крутится у вас, ура, мне легче. — Спасибо, — хмыкнула Лиза. — Очень помогла. — Будешь моим эмоциональным мусоропроводом, — Алёна плюхнулась обратно на пол. Женя вернулась к делу: достала тот же бумажный блокнот, который, видимо, после последних событий стал казаться ей надёжнее любого экрана. — Окей. Раз мы предполагаем, что он мог видеть закреп — переписываем субботу. Сейчас, вживую, между нами, и больше никуда не отправляем текстом. — Логично, — сказала Саша. — А пока думаем, давайте собираться. Поедем на репетицию все вместе, — Женя начала собираться, осторожно, но уже без той хромоты, что вчера. — Я уже заманалась дома сидеть. Надо еще раз пару моментов прогнать, пока Тася болеет. В машине на этот раз нас оказалось пятеро: Женя устроилась впереди, остальные трое сзади, и я подумал, что машина выглядит сейчас, наверное, как маршрутка после концерта: тесно, шумно, пахнет духами и постоянно кто-то бубнит. Женя всю дорогу листала блокнот, бормоча себе под нос новые точки сбора, без названий чатов, просто вслух, «значит, в субботу я выхожу первой, а вы...». А с заднего сиденья доносилась перепалка, которая началась ещё в подъезде и не собиралась заканчиваться. — Я просто говорю, что вчера ты опять заняла всю кровать, — говорила Лиза. — Но-но-но. Это ты спишь как морская звезда. — Звёзды не спят, а сияют. Я слушал это вполуха, ведя машину, и думал, что вот эта пикировка ни о чём, на автомате, без пауз, на самом деле и есть, наверное, самый честный показатель того, что между ними всё в порядке. По крайней мере, насколько может быть в порядке между людьми, которые вчера обе чуть не сорвались с катушек от страха друг за друга. Зал встретил нас тем же запахом — канифоль, паркет, и сегодня ещё что-то едкое из дальнего угла, видимо, мыли пол. — Бодрит, — Лиза поморщилась, заходя. — Это не надолго, — заметила Саша, скидывая куртку и бросая её на ряд стульев у стены. Зал постепенно наполнялся привычными звуками — шорох сменной обуви, стук рюкзаков о пол, чьи-то ключи, брошенные в карман куртки. — Так, разминка, — Женя опустилась на коврик прямо у стены — нога ещё не позволяла ей делать полную растяжку, но сидеть на полу она уже могла без гримасы. — Десять минут, и без отлынивания. Алёна уже была на полу, методично растягивая бедро, разговаривая при этом без остановки про какого-то монаха в Непале, который учил её дышать животом. И про то, что в Москве это бесполезно, «потому что в Москве воздух состоит из выхлопных газов и чужой тревоги». Саша села напротив Горе, вытянув ноги в стороны в широкий шпагат — без особого усилия, как будто это была не растяжка, а просто способ занять место на полу. — Дальше тянись, — сказала она, кивнув на Лизу, которая сидела в той же позе, но с заметно меньшим углом. — Я и так тянусь. — Ты сидишь. — Я сижу в растяжке. — Это называется «сидишь», Лиз. Вот растяжка, — Саша наклонилась вперёд, грудью почти к полу, без видимого усилия. — А это, — она кивнула на Горе, — называется «дайте я себя пожалею». — Знаешь что, — Лиза прищурилась, — у меня сегодня нет настроения, чтобы меня позорили перед завтраком. — У нас был завтрак час назад. — Перед вторым завтраком тогда. У меня их два, я расту. — Куда? — В стороны. От твоих комментариев. Саша поднялась с места и засмеялась тем самым низким смехом, который у неё прорывался всё чаще. И не глядя, протянула руку к Горе, легла ладонью между её лопаток и мягко надавила вниз. Лиза охнула, но не отстранилась. Наоборот, на выдохе подалась дальше, опустилась чуть ниже, чем секунду назад. — Вот так, — сказала Саша. — Видишь? Это уже больше похоже на правду. — Ненавижу тебя, — выдохнула Лиза в пол, голосом, в котором не было ни капли ненависти. — Знаю, — Саша не убрала руку. — Дыши. Я сидел рядом с Женей, делал вид, что разминаю плечи, хотя на самом деле просто наблюдал, и поймал себя на мысли, что эта сцена была интимнее, чем всё, что я видел за последние два дня. Не потому, что в ней было что-то скрытое, нет. Наоборот, всё было на поверхности, грубо, буднично, с подколками. Но именно в этой будничности, в том, как легко Сашина рука оказалась на чужой спине, как Горе не дёрнулась, не отшутилась лишний раз, просто продышала и осталась — было что-то, для чего камеры точно не предназначались. — Эй, диван, — Лиза, не разгибаясь, повернула голову ко мне. — А ты чего сидишь? Тебе тоже размяться не повредит, ты вчера полночи на ногах бегал. — Я оказываю моральную поддержку, — сказал я, разводя руками. — Это сидячая работа. — Сидячая работа, — повторила Саша с сомнением. — Тяжёлая сидячая работа. Женя фыркнула рядом со мной и тихо сказала, ни к кому особо не обращаясь: — Вот это я и называю «командой». Сначала десять минут перепалки — потом удивляются, откуда травмы. — А че нет-то, — отозвалась Алёна с пола, не открывая глаз. — Мышцы расслабляются от смеха. Научный факт. Я где-то читала. — В Непале, наверное, — сказал я. — Именно. Монах рассказал. Очень мудрый монах. У него ещё борода была.

***

Музыка началась без предупреждения — Алёна включила с колонки что-то быстрое, с рваным, плотным битом, совсем не похожее на тот трек, который подходил под сцену с галстуком на крыше. Под него хотелось не покачиваться, а бить. — Финалка, — пояснила Женя мне. — Самая злая часть. Обычно оставляем совсем на потом, иначе можно что-нибудь себе сломать. Но времени осталось слишком мало. Они выстроились в линию — Алёна, Лиза, Саша, плечом к плечу, и с первым ударом всё стало другим. Никаких сбивок, никакого «жень, твоё лицо». Резкие, короткие движения — удар плечом, разворот корпуса на месте, шаг с таким жёстким приземлением, что я слышал, как три пары кроссовок бьют по паркету одним звуком, как одним инструментом. А потом — момент. Музыка ушла в провал, и на этом дропе Горе и Саша, до этого двигавшиеся в одной линии, разошлись на полтакта в стороны. А потом сошлись обратно, но не просто встали рядом. Саша шагнула вперёд и вбок, разворачивая корпус, и Горе, не глядя, на полном ходу, опёрлась спиной о её плечо — на секунду, ровно настолько, чтобы Саша приняла этот вес, провела ладонью вдоль её спины и одним движением вернула обратно в линию, в развороте, будто выпуская из рук то, что секунду назад держала. Секунда. Может, полторы. Но рука Саши задержалась на Лизином плече на одно лишнее мгновение. Не настолько, чтобы это было ошибкой, но достаточно, чтобы я это заметил. И Горе, выходя из движения, на полном ходу прикрыла глаза не от усталости, а так, как закрывают глаза, когда точно знают: тебя не бросят на середине. — Стоп! — Женя вскочила, забыв про ногу. — Вот это! Вот этот переход — вы реально попали, обе! — Ещё бы не попасть, — Лиза, тяжело дыша, упёрла руки в колени. Пот блестел у неё на висках. — Она мне руку чуть не выломала. — Я тебя поймала. — После того как чуть не выломала. — Хочешь ещё раз без меня попробовать? Посмотрим, как тебя поймает воздух. — Ладно, ладно, — Горе подняла руки, отступая на шаг с притворным ужасом. — Не надо. Воздух меня не любит так, как ты. Наверное. — Наверное, — повторила Саша, и в её голосе была та самая интонация — сухая, ровная, но с искрой где-то на дне, которую я уже научился узнавать. — Ещё раз, — сказала Алёна, занимая позицию. — С начала. Они прогнали связку ещё трижды — каждый раз чуть жёстче, каждый раз тот самый момент повторялся снова, и каждый раз я ловил себя на том, что жду именно его. Не потому что снимал. Телефон сегодня молчал в кармане, никому было не до контента. Просто потому, что в этом коротком жесте было что-то настоящее, что-то, что не репетируют, даже если оно встроено в хореографию. В перерыве я пошёл к кулеру, чтобы набрать воды и заодно чтобы не сидеть на месте, пока остальные занимались своими делами. Стаканчик наполнялся медленно, с дребезжащим звуком, и я успел выпить половину, прежде чем услышал за спиной шаги. Мироненко подошла, ещё дыша чуть тяжелее обычного. Щёки раскраснелись, бандана сползла на висок, и она поправила её одним движением, не глядя. Прислонилась плечом к стене рядом с кулером и кивнула на мой стаканчик. — Дай глотнуть. Я протянул. Она забрала, сделал залпом несколько глотков. А потом, не отдавая обратно, просто стояла, держа стаканчик обеими руками, и смотрела, как остатки воды плещутся на дне. — Ты как вообще? — спросил я. — После всего. — В порядке. Насколько можно, когда тебя называют соперницей, — она хмыкнула, но как-то невесело, и сделала ещё глоток. — Но здесь лучше. Тут хотя бы знаешь, что делать. — Это было красиво. Переход. — Видела, что заметил, — она усмехнулась, отдала мне стаканчик. Наши пальцы на секунду соприкоснулись, мокрые и холодные от воды. И она вдруг замолчала. Не как обычно, когда тема исчерпана и пора возвращаться к делу. Иначе. Она смотрела на стену. Не на меня. Как будто сквозь. И я видел, как у неё на скулах ходят желваки, как будто она прокручивала в голове что-то и никак не могла решить, говорить или нет. — Слушай, — сказала она наконец, и голос был тише, чем обычно. — Вчера. Когда ты... когда ты говорил, в прихожей. Про то, что не знал, найдёте вы меня живой или... Я почувствовал, как у меня внутри всё сжалось. Резко, без предупреждения, как будто кто-то дёрнул за невидимую нитку. — Саш, не надо это сейчас... — Нет, дай скажу. — Она наконец посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то совсем новое. Не та обычная оценивающая прямота, а какая-то незащищённость, которую она явно не привыкла показывать. — Ты не закончил фразу. Ты замолчал, и я тогда подумала, что это просто... шок, адреналин, что угодно. А сегодня, на репетиции, я смотрела на тебя и поняла, что дело не в этом. — В чём тогда? — спросил я, и собственный голос показался мне чужим — слишком тихим, слишком осторожным. Саша открыла рот. Закрыла. Провела большим пальцем по краю стаканчика туда-обратно, тот самый жест, который я уже видел у неё раньше, когда она взвешивала, говорить или нет. — Просто... — начала она, и я заметил, как у неё на секунду перехватило дыхание — не от усталости после танца, по-другому. — Мне просто кажется, что ты... — Саш! — голос Горе прорезал коридор так резко, что я вздрогнул, а Саша едва не выронила стаканчик. — Иди сюда скорее, у меня ногу свело, по-настоящему. Не шучу, по-моему я сейчас умру прямо здесь, картинно, перед зеркалом! Мироненко моргнула. И то, что было в её лице секунду назад, исчезло так быстро, словно его никогда и не было. Не оборвалось. Спряталось. — Иду! — крикнула она, уже отворачиваясь, и бросила мне через плечо, слишком легко для того, что только что происходило: — Забудь. Неважно. — Саш? — Потом, — сказала она, не оборачиваясь. — Может быть. Она ушла в зал быстрым шагом, и я остался стоять у кулера, чувствуя себя так, будто меня выдернули из середины фильма ровно на той сцене, ради которой я его и смотрел. У Горе, конечно, никакую ногу не сводило — это стало понятно сразу, как только Саша опустилась перед ней на пол и начала аккуратно разминать икру. А Лиза, вместо того чтобы смотреть на собственную ногу, смотрела через Сашино плечо прямо на меня — долгим, изучающим взглядом, в котором не было ни боли, ни паники. — Всё хорошо? — спросила она, не поднимая головы. — Ага, отпускает, — Лиза не отвела взгляд от меня. — Спасибо. Саша поднялась и пошла к остальным — разминаться перед следующим дублем, а Горе осталась сидеть, лениво растирая ногу, которая, судя по тому, как небрежно она это делала, никогда и не болела. Потом она встала, так легко, без единого намёка на хромоту и подошла ко мне. Для того, чтобы забрать у меня из рук уже новый, до конца опустевший стаканчик, заглянув в него, как будто там могло быть что-то интересное. — Знаешь, что забавно, — сказала она, не глядя на меня, изучая пластиковое дно. — Я неделю пытаюсь вытащить из неё хоть слово о том, что у неё внутри. Серьёзное. Не про хореографию, не про остальную ебанину, а про неё саму. Неделю, Ксил. — И? — И ничего. — Она бросила стаканчик в мусорку. Он улетел туда одним точным движением, по высокой дуге. — А ты тут пять минут постоял с водой — и пожалуйста. Я не сразу нашёл, что на это ответить. Что-то в тоне Горе было не так. Слишком ровно, слишком небрежно, как бывает, когда человек специально старается, чтобы фраза прозвучала легче, чем она есть. Я уже видел этот приём. У сталкера в сообщениях он звучал жутко. У Лизы — почти весело. Почти. — Может, дело не во мне, — сказал я осторожно. — Может, просто момент был такой. — Может, — Лиза пожала плечами, и эта небрежность была отрепетирована ровно настолько, чтобы не казаться отрепетированной. Она развернулась к залу, и уже на ходу, не оборачиваясь, бросила тем же тоном, каким говорила про матрас в машине: — А может, момент тут вообще ни при чём, диван. Иди потанцуй, разомнись, а то уже начинаешь подбешивать. Под конец тренировки усталость стала той тупой, физической усталостью, которая не оставляет места для тревоги, потому что мозг занят более срочной задачей: не упасть. Расходились мы уже в темноте. Я подвёз всех по очереди — Алёну, потом Женю, прихромавшую к подъезду уже почти бодро, потом Горе и Сашу. Уже как по традиции. У въезда во двор Саши я, как обычно, вышел и обошёл периметр — пусто, оба фонаря горели нормально, лавочки мокрые, ни души. Глядя через лобовое, кивнул им, что всё в порядке. Саша уже выбралась из машины, когда у Лизы в кармане завибрировал телефон. Звук был обычный: короткое жужжание, такое же, как сотни других за день. Но Горе не достала телефон сразу. Она замерла, на полпути между сиденьем и асфальтом, одной ногой ещё в салоне, одной — на земле, и в этой позе, неудобной и нелепой, простояла секунду, две, три — будто сама вибрация в кармане сказала ей что-то раньше, чем экран. — Лиз? — Саша уже стояла снаружи, придерживая дверь. Горе медленно вытащила телефон. Посмотрела на экран и не сказала ничего. Просто смотрела. Я видел её лицо через приоткрытую дверь, освещённое снизу, синеватым светом, и это лицо не менялось. Оставалось неподвижным той самой обманчивой маской, которая бывает за секунду до того, как лопнет натянутая струна. — Что там? — спросил я. Голос прозвучал тише, будто я сам уже знал ответ и просто не хотел, чтобы он прозвучал вслух. Лиза не ответила. Развернула телефон к нам медленно, как будто экран был чем-то горячим, что нужно держать на расстоянии. Фотография. Здание репетиционного зала — то самое, с облупившейся вывеской, снятое снаружи, с другой стороны улицы. Снято было сегодня, вечером: окна второго этажа, в котором мы провели последние несколько часов, горели тёплым жёлтым светом, а у стеклянного входа стояли четыре размытых силуэта. Я узнал свою куртку. Узнал Алёну, как она стоит, широко, руки в карманах. Узнал бандану Саши. Это был момент, когда мы выходили. Меньше часа назад. Под фото — короткая подпись, без точки: «видел вас сегодня. снова» Я смотрел на фото, и первые несколько секунд оно просто было фактом. Ещё одним, в длинном списке таких же фактов, которые я собирал последние несколько дней, которые слились в единый невнятный комок. Но потом Саша забрала телефон из рук Лизы осторожно, двумя пальцами, как берут что-то, что может рассыпаться. И поднесла его ближе к лицу, разведя пальцы на экране, увеличивая. — Что ты делаешь? — спросил я. — Смотрю фон, — сказала она тихо. Голос был ровным, но я уже слышал в нём ту особую плоскость, которая появлялась у неё, когда внутри она была совсем не ровной. — Там стекло. Входная дверь. Стеклянная, помнишь? Я помнил. Я стоял возле этой двери час назад, придерживал её для Жени, чувствовал холодный металл ручки под пальцами. — И? — спросила Лиза. Голос у неё сорвался на этом единственном звуке. — И в стекле — отражение, — Саша подняла телефон так, чтобы мы оба видели. — Вот здесь. Видите? Я наклонился ближе. Сначала не увидел ничего. Просто блики, размытые жёлтые пятна от окон, наша собственная компания крошечными фигурками у входа. А потом — да. Увидел. В нижнем правом углу стеклянной двери, там, где отражалась улица позади фотографа, было что-то ещё. Не машина. Не дерево. Силуэт. Узкий, вертикальный, человеческий, стоящий неподвижно, слишком близко к границе кадра, чтобы быть случайным прохожим. Контур смазан то ли тенью, то ли движением в момент съёмки. Так, что не разобрать ни лица, ни одежды, ни даже точного роста. Просто тёмное пятно в форме человека, отражённое в стекле, на которое смотрел кто-то другой, державший телефон. Тот, кто фотографировал нас, стоял так близко, что попал в собственный кадр. Отразился в той самой двери, которую снимал. — Это он, — сказала Лиза. — Это он сам себя сфотографировал. Случайно. — Или не случайно, — сказала Саша очень тихо, и я понял, что она думает о том же, о чём думал я. Человек, который складывает записки по линии сгиба, пока «никто не торопит», который пишет «спокойной ночи» аккуратным каллиграфическим почерком, — едва ли способен на случайность такого масштаба. Если он там, в отражении, то он там потому, что хотел этого. Хотел, чтобы мы это увидели. Хотел, чтобы мы поняли, насколько близко. Я попытался прикинуть расстояние — машинально, как прикидывал IP-адреса и временные метки две недели назад. Если фото снято с противоположной стороны улицы, а в отражении двери виден человек, стоящий позади фотографа, то значит, кто-то стоял на тротуаре, буквально в нескольких метрах от нас, пока мы выходили. Пока я придерживал дверь. Пока Алёна громко обсуждала, что завтра наконец приготовит что-то нормальное. Пока Лиза смеялась над чем-то, что я не расслышал. И тут я вспомнил звук. Я не обратил на него внимания тогда. Просто короткий, сухой щелчок, тонкий, металлический, как будто кто-то рядом щёлкнул зажигалкой или сфотографировал что-то на старый телефон со включённым звуком затвора. Звук был таким обычным, таким неотличимым от десятков других звуков большого города, что мозг даже не зафиксировал его как событие. Просканировал, признал безопасным, отбросил. Люди постоянно фотографируют что-то на улице. Витрины, закаты, друг друга. Никто не оборачивается на звук затвора. Я обернулся тогда. Я помню, что обернулся на секунду, машинально, краем глаза скользнул по улице, по тротуару, по тёмным окнам дома напротив. И ничего не увидел. Потому что не искал. Потому что мозг уже сказал «безопасно» и переключился на следующую задачу — придержать дверь, не забыть зарядку, узнать, кто едет первым. Он стоял там. В нескольких метрах. И я на него посмотрел и не увидел. Я сглотнул. Во рту было сухо, а кожа на руках и шее вдруг стала чужой, будто чуть сместилась относительно тела — то самое ощущение, которое бывает за секунду до того, как понимаешь, что давно стоишь не двигаясь, и холод успел добраться до костей, пока ты этого не замечал. — Ксил, — сказала Саша. Я не сразу понял, что она обращается ко мне, потому что её голос прозвучал откуда-то издалека, через слой ватной тишины, которая вдруг накрыла весь двор. — Ксил, ты в порядке? — Я слышал звук, — сказал я. Голос вышел не моим — тонким, чужим, как у Лизы вчера в трубке. — Когда мы выходили. Я слышал затвор. И обернулся. И ничего не увидел. Никто не ответил. Двор вокруг нас был всё таким же: два фонаря, мокрые лавочки, тёмные окна. Но сейчас, в эту секунду, всё это вдруг показалось мне декорацией, расставленной слишком аккуратно, слишком пусто, как сцена, с которой только что убрали актёра, не успевшего выйти из света рампы. Горе медленно опустилась обратно на сиденье — не выходя из машины до конца, просто села, как будто ноги перестали её держать. — Он был там, — сказала она, глядя прямо перед собой, в спинку переднего сиденья, никуда конкретно. — Прямо там. В метре от нас. Может, я на него посмотрела. Может, я столкнулась с ним плечом, когда выходила, и сказала «извините», и пошла дальше, и даже не... Она не закончила. Не нужно было. Саша медленно опустила телефон. Экран погас сам, без её участия, погрузив всех троих в темноту на секунду длиннее, чем мне хотелось бы. И я увидел, как она обвела взглядом двор: лавочки, кусты у стены, ряд машин, окна. Те же самые, которые я только что проверил. Которые я проверял уже десять раз за последние дни. Где-то на крайнем этаже соседнего дома, в окне, которое до этого было освещено, свет погас. Просто погас. Кто-то выключил лампу, обычное дело, люди ложатся спать в семь, восемь, одиннадцать вечера, ничего особенного. Но все трое мы посмотрели на это окно одновременно. И никто не сдвинулся с места ещё долгую, очень долгую секунду, слушая, как где-то очень далеко, на проспекте, прошумела машина и стихла, оставив за собой ту самую тишину, в которой, кажется, можно было услышать, как дышит весь спящий город — и ещё кто-то, кто не спал. Этой ночью не спали и мы.