Прижать к себе страх

«Между "я сейчас вернусь" и "где ты, блядь"

помещается ровно десять минут тишины.

И эта тишина может быть длиннее, чем вся жизнь,

которую вы прожили вместе до этого».

Мерседес ревел так, как не ревел никогда. Я вдавил педаль в пол на втором перекрёстке и больше не отпускал, пролетая очередной переход. Не глядя по сторонам, потому что в это время там никого не было, а если и был — я уже не мог думать об этом. Город размывался по бокам в одну сплошную полосу жёлто-серого света — фонари, окна, витрины, всё слилось в нечто, что мозг даже не пытался распознавать как отдельные объекты. Я держал руль так крепко, что костяшки побелели, и ловил себя на том, что разговариваю вслух, сам с собой. Какими-то обрывками: «приеду — и сразу...» — и не мог закончить мысль, потому что не знал, что будет «сразу». Сразу — что? Что я буду делать, если... Я не давал себе закончить эту фразу. Ни разу за всю дорогу. Светофор на повороте к её дому был красным. Я проскочил его, услышав, как где-то справа гневно посигналила машина, которую я, кажется, едва не задел. Не остановился. Не мог. Двор появился внезапно — резкий поворот руля, занос на мокром асфальте, машина дёрнулась и встала почти боком у бордюра, криво, неправильно. Я выскочил, оставив дверь открытой, и побежал к подъезду. Шлагбаум был закрыт, и я обогнул его пешком, не теряя времени на то, чтобы искать пульт, и оказался у двери подъезда, перед домофоном с панелью кнопок, освещённой тусклой синей подсветкой. Я нашёл кнопку с номером квартиры и вдавил её дрожащей рукой, слушая длинные гудки вызова, которые шли куда-то внутрь этого тёмного здания и не получали ответа. Никто не отвечал. Пять секунд. Десять. Я смотрел на тёмные окна — пытаясь вспомнить, которое из них Сашино, и не мог, потому что забыл. Глупо, неестественно, потерял в закоулках памяти и сейчас это казалось катастрофической, непростительной упущенной информацией. За эти секунды я успел придумать и отбросить штук пять версий того, что происходит за этой дверью — от самых нелепых до тех, которые я не разрешал себе формулировать целиком, только обрывками, какими-то отдельными словами без подлежащих и сказуемых, как кадры, вырезанные из фильма, который я никогда не хотел смотреть. Я слышал собственное дыхание: короткое, рваное, и собственный пульс, который теперь стучал не только в горле, но и в висках, и я уже почти достал телефон, чтобы звонить Лизе снова, когда домофон вдруг щёлкнул. Без единого слова, без «алло», просто щёлкнул, и замок на двери загудел, открываясь. Я толкнул дверь и вбежал внутрь. Лестница в этом доме была узкой, с крутыми пролётами, и я взлетал по ней, перепрыгивая через ступеньки, пока не оказался на нужном этаже и дверь квартиры была приоткрыта, не до конца. Я дёрнул её на себя и оказался в прихожей, и первое, что я увидел — Горе, сидящую на полу у стены с телефоном в обеих руках. Она не вскрикнула, не вскочила. Просто подняла голову медленно, как будто это движение требовало усилия, и посмотрела на меня снизу вверх. Лицо у неё было белым, по-настоящему белым, без единого пятна румянца, и руки — я видел это даже с порога — мелко, безостановочно дрожали. Телефон в её пальцах подрагивал в такт этой дрожи, экран то освещался, то гас. Она, видимо, проверяла его каждые несколько секунд, нажимая кнопку, чтобы убедиться, что не пропустила звонок. — Не отвечает, — сказала она, и голос показался мне тонким, лишённым всякой окраски, как у человека, который произносит одно и то же предложение уже долго и давно перестал в него вкладывать смысл, кроме самого факта повторения. — Не отвечает, не отвечает, не отвечает. Я опустился рядом с ней на пол. Колени стукнулись о паркет с глухим звуком, который долетел до меня, кажется, только сейчас. Я не сразу заметил, что всё ещё держу телефон в руках. Он норовил выскользнуть из пальцев, и я сжал его крепче, чтобы не было видно, как трясётся моя рука. Пришлось откашляться перед тем, как заговорить, иначе голос прозвучал бы так же тонко, как у Горе, а мне нужно было звучать иначе. Хоть как-то иначе. — Лиз. Лиза, посмотри на меня. Она подняла глаза, и я увидел, что они мокрые. Но слёзы не текли, просто стояли, дрожа, как и руки, как и весь остальной мир вокруг неё. — Когда она ушла? Точно? — Не знаю... — Лиза помотала головой, и движение получилось резким, дёрганым. — После того, как я вернулась. Я думала, она тут... — она замолчала, сглотнула. — Подожди. — Я заставил себя говорить медленно, по одному слову, хотя внутри всё рвалось вперёд, к действию, к чему угодно, кроме сидения на полу. — Давай по порядку. Кто куда уходил первым? Горе не ответила сразу — просто сидела, глядя в пустоту перед собой, и я понял, что её сейчас, кажется, не хватает на разговор, что ей нужна секунда, прежде чем слова снова начнут складываться в осмысленные предложения. Я поднялся. Ноги затекли от резкого приземления на пол, и я едва не пошатнулся. Прошёл на кухню, которая оказалась рядом, буквально в двух шагах. Открыл первый попавшийся шкаф, нашёл стакан, налил воды из-под крана. Руки у меня тоже дрожали, я видел это, глядя, как вода плещется в стакане, но заставил себя держать его ровно, неся обратно. — На, — сказал я, садясь рядом и протягивая стакан. — Выпей. Просто выпей немного. Горе взяла стакан обеими руками и не выпила. Просто держала, прижимая холодное стекло к ладоням, как будто это помогало больше, чем сама вода. Но что-то в этом жесте, кажется, сработало. Она сделала вдох, более глубокий, чем предыдущие, и кивнула, как будто отвечая на вопрос, который я задал минуту назад. — Кто куда уходил первым, — повторила она. — Окей. Окей, по порядку. Горе начала говорить. Рывками, иногда возвращаясь назад, путаясь во времени, но я слушал, не перебивая, складывая картину по кусочкам. Они поругались. Из-за чего именно — Лиза не сказала прямо сразу, начала с края, с какой-то отдельной фразы, которая, видимо, и стала спусковым крючком: Саша спросила, всё ли в порядке. Горе, вместо прямого ответа, сказала что-то вроде «не начинай», и дальше всё покатилось снежным комом. «Не начинай» переросло в «ты вечно так, не говоришь, что думаешь, пока само не прорвётся, ты постоянно решаешь, что мне можно знать, а что нет, можно подумать, ты тут главная по моим чувствам». Горе, по её собственным словам, «наговорила какой-то херни про то, что Саша слишком много на себя берёт» — фразу, в которой, я подозревал, было гораздо больше горечи, чем смысла. Саша, видимо, как-то отстранилась, замкнулась. И именно эта тишина, это «уход в себя» взбесили Горе окончательно. Она сорвалась первой — она это признала, тихо, с каким-то отвращением к себе в голосе. Наговорила что-то резкое, хлопнула дверью спальни и сказала, что ей нужно подышать. — Я вышла буквально на десять минут, — уронила она. — Прошлась вокруг дома, один ебаный раз. Остыла немного, реально вернулась минут через десять, может, двенадцать. Думала — приду, извинюсь, и всё. А её... её не было. Не было. Вообще. Я подумала — ну, может, она тоже вышла, остыть со своей стороны, типа разошлись в разные стороны буквально на пару минут, сейчас вернётся. Я её даже не искала сразу. Села тут, ждала. — Горе кивнула на стену, на пол, на то самое место, где сидела всё это время. — А потом прошло двадцать минут. Потом тридцать. И я начала звонить. Я сидел и чувствовал, как где-то под рёбрами медленно отпускает ещё не до конца, ещё краем. И тут же одновременно закручивается что-то другое, противное, липкое чувство. Потому что вся эта цепочка была до ужаса, до тошноты понятной. Два человека, поссорившись, вышли в разное время в одну и ту же ночь. Никто никому не написал «я тут». Оба не подумали, что другой может вернуться и не найти никого. Но это было до того, как открылась дверь. Дверь, та самая, в которую я ввалился несколько минут назад, и которая так и осталась неприкрытой, открылась снова. Без стука, без звонка. Просто открылась, и в прихожей показалась Мироненко. В руке у неё был пакет. Маленький, из круглосуточного у дома, судя по логотипу БМВ. И вид у неё был совершенно, абсолютно обычный. Чуть задумчивый, может быть, чуть усталый — но обычный. Она сделала шаг внутрь, подняла голову, увидела нас двоих на полу и на её лице на секунду отразилось простое, бытовое недоумение, какое бывает у человека, который зашёл домой и обнаружил, что что-то не так с расстановкой мебели, но пока не понял, что именно. — Аа..., — сказала она, и взгляд её метнулся от Лизы ко мне и обратно, и в нём проступило что-то ещё — растерянность, теперь уже настоящая. — Вы чего на полу? И... Ксил? Ты как тут вообще — что случилось? То, что произошло следующие несколько секунд, я потом не мог восстановить в правильном порядке. События смешались, наслоились друг на друга, и я помню это скорее как ощущение, чем как последовательность. Горе вскочила настолько быстро, что я не успел даже среагировать, и оказалась перед Сашей. В первую долю секунды мне показалось, что она её обнимет. Но вместо этого Лиза ударила её. Несильно. Ладонью, в плечо, толчком, но так резко, что Мироненко отступила на шаг, прижимая пакет к груди. — Где ты была?! — Голос у Горе был таким, каким я его никогда не слышал. Не дерзким, не язвительным, а каким-то рваным, на самой границе крика, срывающимся на каждом втором слове. — Где ты, блять, была?! Я вернулась — тебя нет! Я звонила — ничего! Писала — ничего! Я тут уже... я думала... — она не могла закончить, голос сорвался в настоящий крик без слов, короткий и страшный, и я увидел, как у неё затряслись плечи. — Лиз, я просто вышла, — Саша смотрела на неё, и в её голосе была растерянность, искренняя, та самая растерянность человека, который не понимает, что происходит и за что его бьют. — Я вышла за... — она чуть приподняла пакет, как доказательство, — за водой, у нас кончилась вода, я хотела просто дойти и... — Ты не отвечала на звонки! Где твой телефон?! — Он... — Саша полезла в карман куртки, достала телефон, посмотрела на экран — и я увидел, как у неё изменилось лицо. — Он на беззвучном. Я поставила на беззвучном, когда... — она не закончила, но я понял: когда ложилась спать. Когда наступило время, когда можно обойтись без чьих-либо звонков и оповещений. — Подожди, — Саша вдруг сделала шаг вперёд, и в её голосе появилось что-то новое — не растерянность, а что-то острое, защитное. — Подожди. Ты сама ушла первая, Лиз. Ты хлопнула дверью и сказала, что тебе нужно подышать. Я посидела тут одна минут пять, чувствуя себя как кусок дерьма, а потом подумала — ладно, раз уж мы обе вышли куда-то остывать, я тоже выйду, хоть в магазин, хоть куда-нибудь, потому что сидеть одной в этой тишине после того, что ты сказала, было... — она замолчала, и я видел, что ей физически больно произносить следующее слово, но она его произнесла: — было хуже, чем что угодно ещё. И теперь ты злишься на меня за то, что я сделала ровно то же самое, что сделала ты? Уверена, что имеешь сейчас право мне высказывать что-то? — Это не то же самое! — Лиза заорала это так, что я почти физически почувствовал звуковую волну. — Это совсем, блять, не то же самое, Саша! — А почему нет?! — голос Саши тоже повысился, впервые за всё время, что я её знал — впервые я слышал, как она кричит, и это было страшнее, чем крик Лизы, потому что от Саши я этого не ожидал вообще. — Объясни мне, почему то, что сделала я, — это катастрофа, а то, что сделала ты, — это просто «мне нужно было подышать»?! Я встал. Не быстро, не резко — медленно, потому что ноги не слушались, и пришлось опереться о стену, чтобы выпрямиться. Ладонь скользнула по обоям, оставив влажный след, и только тогда я выпрямился, почувствовал, как в колене что-то хрустнуло, коротко и сухо. В голове стоял гул: низкий, плотный, как будто внутри черепа работал трансформатор, и я не сразу понял, что это кровь. Пульс. Он бил везде. В висках, в горле, под челюстью, даже в кончиках пальцев. Я сжал кулаки, просто чтобы почувствовать, что руки ещё мои. Пальцы скользнули друг по другу, влажные, противно-тёплые. Воздуха не хватало. В прихожей было душно. Я вдохнул, и воздух застрял где-то на полпути, как будто в лёгких не осталось места. И тут меня прорвало. — Да потому что вы обе... — я не договорил. Осёкся. Провёл ладонью по лицу. Резко, снизу вверх, задев нос, скулы, лоб, как будто хотел содрать с себя что-то липкое, что мешало дышать и говорить. Не помогло. Голос всё равно сорвался на первой же фразе — и дальше я уже не контролировал ни громкость, ни тон, ни слова. — Вы серьёзно сейчас?! Вы серьёзно, сука, стоите и выясняете, кто первая ушёл, кто вторая, кто прав, кто виноват?! Мироненко дёрнулась. Хотела что-то сказать, приоткрыла рот, но я выставил ладонь вперёд — резко, почти ей в лицо, и она замолчала на полувдохе. Горе тоже дёрнулась у стены, но я перевёл взгляд на неё. Один короткий взгляд, тяжёлый, без единого слова, и она замерла, прижимая стакан к коленям. — Нет. Теперь я говорю. — Голос всё ещё дрожал, но теперь в нём появилось что-то новое для меня самого. Не просьба, не крик. Приказ. Я перевёл взгляд с Лизы на Сашу и обратно, и моя поднятая ладонь всё ещё висела в воздухе между нами. — Вы обе заткнётесь на минуту и послушаете. Без вот этого всего. Без «а ты», без «а вот ты». Просто заткнётесь. Саша отступила на полшага, прижимая пакет к груди, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видел: не испуг, а скорее ошеломление, как у человека, который думал, что знает тебя, и вдруг понял, что нет. — Ни одна из вас не подумала ни секунды. — Я рубанул воздух ладонью, и жест вышел резким, злым, я почувствовал, как воздух ударил в пальцы. — Ни одна, блять! Вы поссорились, вы обе вышли в ночь, и ни одна не написала другой ни слова. Ни «я вышла», ни «я скоро», нихера! Вы просто взяли и ушли — обе! Ночью, после того, что творится последние несколько дней. После слежки! После того, как какая-то мразь оставляла понаотправляла килотонну тупых сообщений! Я замолчал на секунду. Не для паузы, а потому что дыхание кончилось. Вообще. Грудная клетка дёрнулась, но воздух не шёл как будто лёгкие забыли, что должны работать. Я открыл рот и втянул воздух. Громко, с хрипом, почти со всхлипом, и звук этот был таким же рваным, как всё, что я нёс до этого. В висках стучало. Я чувствовал, как по спине, между лопатками, ползёт капля пота — медленно, щекотно, и не мог даже пошевелиться, чтобы стряхнуть это ощущение. — Я гнал сюда через весь город. — Голос упал. Я не кричал больше — говорил почти шёпотом, но каждое слово выходило с таким надрывом, будто я выталкивал их по одному, как камни из горла. — Я не помню, сколько было светофоров. Не помню, где сворачивал. Я видел только дорогу — и то не всю, а кусками, как в рваной плёнке. Может я там кого-то нахер сбил, блять, в темноте и дальше проехал. Говорил вслух сам с собой какими-то обрывками, идиотскими вообще, наитупейшими. Я перевёл дыхание, оно всё ещё было рваным, мелким, и посмотрел на Сашу. Прямо в глаза. И то, что я сказал дальше, я сказал тише, чем всё остальное. Но именно от этого оно прозвучало громче всего. — Я не знал, что я тут найду. Пауза. Тишина в прихожей стала плотной, как вода, давила на уши. — Я не знал, мы тебя живой найдём вообще или... Я осёкся. Прямо на полуслове. Потому что слово, которое должно было быть следующим, встало у меня в горле и не пошло дальше. Я физически почувствовал, как оно застряло, твёрдое и холодное, и я не смог его вытолкнуть. Просто не смог. Рот ещё двигался: губы дёрнулись, как будто я пытался закончить фразу, но звука не было. Вообще. Как в немом кино. И тишина, которая повисла после этого не-слова, была хуже любого крика. Я увидел, как Саша моргнула — медленно, один раз. Как у неё изменилось лицо. Не просто испуг. Что-то другое. Как будто до неё только сейчас, в эту самую секунду, дошло, что она могла не вернуться. Не в абстрактном «кто-то угрожает», а в самом прямом, физическом смысле — просто не вернуться в эту квартиру, и всё. Я потёр лицо теперь уже обеими ладонями, сильно, почти до боли, так что перед глазами поплыли красные круги. Кожа под пальцами была горячей и липкой. А когда я убрал руки и открыл глаза, то увидел, что Мироненко всё ещё смотрит на меня, и в её глазах стояло что-то, чему я пока не находил названия. Но что ощущалось почти физически, как тепло от костра, когда стоишь слишком близко. Горе по-прежнему сидела у стены и не поднимала головы. Плечи у неё опустились. Не расслабленно, а как-то обессиленно, словно из неё вынули стержень, на котором всё держалось. Я выдохнул. Длинно, с остатками дрожи и голос получился хриплым, почти чужим: — Без разницы. Без разницы, все это, Саш. На беззвучном, не на беззвучном, первая ты ушла или вторая. Просто... — я снова сглотнул, и в горле что-то щёлкнуло, сухо и больно, — просто больше так не делайте. Обе. Пожалуйста. Я не смогу второй раз так ехать. Я, блядь, не смогу. Саша молчала. Она стояла всё там же в шаге от меня, и пакет в её руке дрожал. Не просто покачивался мелко, часто, в такт дрожи, которая шла от пальцев и выше, к запястьям. Она посмотрела на этот пакет и опустила взгляд, как будто только сейчас вспомнила, что держит его. И я увидел, как она выдохнула, но выдох получился неровным, рваным, губы дрогнули на середине, и лицо на секунду стало чужим, незащищённым, как будто всё, что она держала внутри, накрыло её одновременно и она не успела выстроить ни одного выражения. Она попыталась что-то сказать. Открыла рот — и закрыла. Снова открыла и выдохнула, но не словами, а просто воздухом, как человек, который разучился говорить. Её пальцы, всё ещё сжимавшие пакет, побелели в костяшках, точно так же, как у меня на руле полчаса назад. Я видел, как она пытается собрать себя в одну точку и не может. — Простите, — сказала она, и голос был совсем тихим теперь. — Простите. Оба. Я не подумала. Правда. Я просто... мне нужно было... — она замолчала, и я увидел, как она сглотнула, как у неё снова дрогнули губы. — Простите. Это прозвучало так тихо, так искренне сломанно, что Горе вдруг как-то приподнялась, будто из неё выпустили воздух, и опустилась обратно на пол, у той же стены, у которой сидела всё это время. Несколько секунд никто не двигался. Горе подняла руку медленно, как будто это движение стоило ей огромных усилий, и просто коснулась Сашиного колена, кончиками пальцев, ничего больше. Не взяла за руку, не притянула к себе. Просто коснулась, на секунду, и тут же убрала руку, как будто этого прикосновения было достаточно, чтобы сказать то, что словами она пока не могла. Саша не отдёрнулась. Наоборот, на долю секунды подалась навстречу этому касанию, и я заметил, будто она хотела что-то сказать, но не сказала. — Мне нужна сигарета. Голос Лизы прозвучал неожиданно ровно, настолько, что контраст с криком секундой назад был почти страшнее самого крика. Она смотрела на меня, и в её лице не осталось ничего от той ярости. Только усталость, абсолютная, до костей. Я ничего не ответил. Просто полез в карман. Пачка была там же, где всегда, примятая, тёплая от тела. Я вытащил её, открыл одним пальцем, протянул Горе. Она взяла сигарету. Наши пальцы на секунду соприкоснулись, и я почувствовал, какие у неё холодные руки, как мелко они всё ещё дрожат. И я понял, что мои дрожат точно так же. Мы встретились взглядами, и в эту секунду между нами не было ни вопроса, ни удивления. Она понимала, что мне тоже нужно. Я знал, что ей нужно. И говорить было не о чем. Горе отвела взгляд, посмотрела на стакан в своих руках. Тот самый, из которого так и не выпила, и вдруг переставила его на пол перед собой. Движение вышло резковатым, решительным: вода плеснулась о стенки, но не пролилась. Она поставила стакан на паркет, чуть отодвинула от колена, будто прицеливаясь и коротко кивнула самой себе. — Пепельница, — сказала она, кивнув на стакан, как будто это был вопрос, который кто-то мог задать. — Потом отмою. Или выкину. Мне поебать. Я тем временем вытащил вторую сигарету — себе. Даже не подумал об этом, просто рука сама нырнула в пачку, как будто тело знало, что нужно делать, пока голова ещё гудела после крика. Я прикурил первым. Зажигалка щёлкнула, огонёк дёрнулся на сквозняке от приоткрытой двери, но устоял. Протянул зажигалку Лизе. Она подалась вперёд, прикурила от моего огня, и на секунду наши лица оказались близко. Ближе, чем за весь этот вечер, освещённые одним и тем же дрожащим оранжевым светом. Я затянулся. Ничего не сказал. Просто выдохнул дым в сторону приоткрытой двери и почувствовал, как внутри — где-то глубоко, под рёбрами, медленно, по миллиметру, начинает отпускать. Лиза затянулась — глубоко. Слишком глубоко для первой за вечер. Закашлялась почти сразу, но докурила первую затяжку до конца, не отнимая сигарету от губ, и дым тонкой струйкой поплыл к потолку прихожей, где этот запах сейчас казался совершенно неуместным. И именно поэтому особенно настоящим. — Сядьте, — сказала она, не глядя ни на кого конкретно. — Обе. Оба. Мне нужно кое-что сказать. Мироненко наконец-то опустилась на пол напротив, медленно, всё ещё держа пакет с водой — нелепый, неуместный сейчас предмет, который она, кажется, забыла, что держит. Будто она на мгновение пропала в этой версии происходящего. Я сел рядом с Лизой. Горе сделала ещё одну затяжку, медленно выдохнула, и заговорила — тихо, очень тихо, глядя в одну точку на полу между нами. — Мне приходили сообщения. Два. — Она подняла глаза, и я увидел в них что-то, чего раньше не видел. Не страх, а что-то похожее на вину. — На мой личный номер. Воздух в прихожей стал плотнее. Я почувствовал это почти физически, как будто давление вокруг нас изменилось. — Два? — переспросила Саша. И добавила, почти без паузы: — Когда второе? Я моргнул. Медленнее, чем обычно. Она не спросила «какие сообщения». Не спросила «от кого». Она спросила «когда второе» — так, как спрашивают о чём-то, о чём уже знают часть. Как будто первое для неё не было новостью. Я перевёл взгляд с Лизы на Сашу и обратно, и между ними в воздухе повисло что-то невысказанное короткое, но плотное, как натянутая струна. Саша знала о первом сообщении. Но Горе всё равно сказала «два» так, будто это было откровением для всех. Я ничего не сказал. Просто смотрел на них, чувствуя, как внутри медленно, холодно, собирается понимание: они обе уже какое-то время носили это в себе. По отдельности. И я — единственный в этой прихожей, кто услышит оба сообщения впервые. Горе стряхнула пепел в стакан на полу. Резким, дёрганым движением и заговорила, не поднимая глаз: — Первое — ещё до того, как мы поехали к Жене. Сегодня днём. Я его прочитала, и... не знаю. Не поняла, что с этим делать. Оно было каким-то... мутным. Не прямой угрозой, а так, что-то про то, что я устала, что не всем стоит доверять одинаково. И я подумала — может, это вообще не он. Может, какой-то школьник решил поприкалываться, нашёл мой номер где-то, написал какую-то хуйню, и мне просто нужно забить. Я весь день про это думала и не могла понять — мне страшно или нет. И в итоге решила никому не говорить, потому что... ну а что я скажу? «Мне пришло непонятное сообщение, может быть это вообще не связано»? Она замолчала, достала телефон, открыла что-то, и я увидел, как у неё дрожат пальцы над экраном. — А второе пришло сегодня. Сейчас. После того, как мы с Сашей легли спать. Она протянула телефон, экраном вверх, и Саша наклонилась, чтобы прочитать, и я наклонился тоже. Так близко к Мироненко, что почувствовал тепло от её плеча. «Прямо сейчас она рядом с тобой. Я вижу. Руку на твоём плече. Взгляд — слишком долгий. И ты позволяешь. Снова. Границы есть у всего. У моего терпения — тоже. Останови это сама. Дай ей понять. Времени мало. Следующий раз — последний. Она исчезнет. И вины моей в этом не будет. Решай.» Я почувствовал, как Саша рядом со мной перестала дышать. Буквально, я не слышал ни вдоха, ни выдоха, ничего, как будто весь воздух в её лёгких просто застыл. Я прочитал это сообщение три раза — так же, как утреннее и с каждым разом холод внутри становился плотнее, осязаемее, как будто слова не просто читались, а оседали где-то под кожей, слоями. «Останови это сама». В этой фразе не было ничего, что можно было бы трактовать иначе. Не намёк, не двусмысленность — прямое условие, прямой ультиматум, адресованный человеку, который весь день пытался убедить себя, что это «наверное, школьник». Я смотрел на экран и думал о том, что между утренним «мне это не нравится. просто — не нравится» и этим — «следующий раз - последний» — прошло меньше суток. Меньше суток, чтобы наблюдатель, который злился издалека, превратился в того, кто ставит условия напрямую. — Он знает мой номер, — сказала Лиза, и голос у неё снова стал тонким. — Личный номер. Тот, который я никому не даю, который у меня с шестого класса. И первое сообщение — оно было каким-то размытым, как пробный что ли, как будто он проверял, отвечу я или нет, испугаюсь или как. А это... Это про Сашу. Как про... как про что-то, от чего меня нужно избавить. — Поэтому ты... — начал я, и не смог закончить. — Поэтому я сорвалась, — Горе смотрела теперь только на Сашу, и в её глазах было что-то такое отчаянное, такое раздавленное, что мне самому стало физически больно смотреть. — Прочитала это сообщение, и через минуту мы уже орали друг на друга из-за какой-то ерунды, из-за того, что началось ещё раньше. Я не могла сказать тебе, из-за чего я реально на стену лезу, потому что как, бля, это сказать спокойно? «Кто-то угрожает причинить тебе вред из-за меня» — как это вообще можно произнести, не разваливаясь на куски? Вот я и не сказала. Просто сорвалась на тебя. На пустом месте, по сути. Мироненко молчала. Я перевел взгляд на неё. Увидел на её лице то, что не видел никогда: не растерянность, не злость, не та сдержанная теплота, которую я научился узнавать. Что-то более простое. — Соперница, — сказала она тихо, почти про себя, глядя на экран в Лизиных руках. — Он считает меня соперницей. Никто не ответил. Слово повисло в воздухе. Нелепое. Чудовищное в своей нелепости, потому что в нём содержалась целая логика, целый внутренний мир человека, который наблюдал за ними обеими — за Лизой и за Сашей достаточно долго, чтобы выстроить себе целую драму, в которой он сам, видимо, был на месте кого-то третьего. Кого-то, кому Лиза «принадлежала» по праву, которое существовало только в его голове, а Саша была препятствием. Угрозой. Соперницей. — Это значит, что теперь он угрожает мне, — сказала Саша, и я увидел, как у неё дрогнули руки впервые за весь разговор. Не от холода, не от усталости. От страха. Настоящего, личного, того самого, который до сих пор она держала где-то очень глубоко, под слоем заботы о других. — И ему это не нравится, — тихо закончила Лиза. — Подождите, — сказал я. Обе посмотрели на меня, и я понял, что момент настал. Тот самый, который я не специально, но откладывал, потому что не было паузы, не было пространства, в которое можно было бы это вставить. — Есть ещё кое-что. Записка. — Чего? — спросила Саша. И я рассказал. Про то, как нашёл листок под дворником мерина. Про почерк, аккуратный, каллиграфический. Про «Гордеева». Про то, что он знал мою настоящую фамилию и узнал её сегодня, от Антона, в коридоре 4 корпуса, потому что был там, рядом, слышал. — Я никому не сказал, — признался я, и собственный голос показался мне чужим. — Не успел. А потом зазвонил телефон — это была ты, Лиз, — и записка выпала у меня из руки. Упала на асфальт. И я побежал, и... она осталась там, кажется. Не знаю, я не видел уже нихрена. — Она осталась там, — повторила Саша медленно. — Да. — И если он был там, когда ты её читал... — То он, возможно, видел, как я её бросил, — закончил я. — И уехал. Не думаю, что он совсем конченный и оставил её там же. Мы по сути лишились чего-то более вещественного. Я, конечно, гляну, но жопа подсказывает, что это будет бесполезно. Никто не ответил сразу. Горе смотрела на свои руки и они уже почти не дрожали, только пальцы всё ещё подрагивали на самых кончиках, едва заметно. Саша смотрела на меня, и в её взгляде было что-то, для чего я пока не находил названия. В квартире снова стало тихо, но это была другая тишина. Не та, гулкая и страшная, которая стояла здесь полчаса назад. Просто усталость. Просто три человека, которым нужно было отдышаться. Горе пошевелилась первой. Она разомкнула руки, которыми обхватывала колени. Медленно, как будто каждое движение требовало отдельного усилия, и потянулась к стакану на полу. Тому самому, из которого так и не выпила, и который последние несколько минут служил пепельницей. Окурок в нём уже погас, оставив на внутренней стенке серый след, и вода пахла пеплом. Горе взяла стакан, поднялась. Сначала на одно колено, потом на ноги, опираясь ладонью о стену, и на секунду замерла, будто проверяя, держит ли её тело. — Я сейчас, — сказала она негромко, не глядя ни на кого конкретно. И пошла на кухню. Я проводил её взглядом. Она двигалась медленно, чуть сутулясь, и стакан держала перед собой обеими руками, как держат что-то, что может разбиться, хотя оно уже было не нужно. На кухне звякнуло. Кажется, она поставила стакан в раковину или на столешницу, звук вышел короткий, стеклянный, и почти сразу затих. Потом я услышал, как она вышла из кухни, но не обратно к нам, а дальше по коридору. И через несколько секунд скрипнула дверь спальни. Скрипнула мягко, почти извиняющеся. Я услышал, как пружины кровати отозвались под её весом — глухой, усталый звук. И всё стихло. Мы с Сашей остались в коридоре вдвоём. Она всё ещё была рядом. Ближе, чем мне казалось секунду назад, и я вдруг понял, что не слышу её дыхания. То ли она дышала очень тихо, то ли задержала воздух. Я повернул голову и встретился с ней взглядом. Она смотрела на меня, и в глазах у неё всё ещё стояло то, для чего я не находил названия. — Мне нужно идти, — сказал я, и голос вышел тише, чем я рассчитывал. Поднялся с пола — ноги снова затекли, и я не сразу почувствовал собственные ступни. — Уже поздно, а завтра... Я осёкся. Посмотрел на Сашу. Она всё ещё сидела на полу, подняв голову, и в её глазах было что-то, от чего я не мог отвести взгляд. Не просьба. Скорее вопрос, который она не произносила вслух. — Я могу остаться, — сказал я, и слова вышли неуклюжими, чуть более торопливыми, чем нужно. Я потёр шею ладонью. Кожа была липкой. Отвёл взгляд, снова вернул. — Ну, в смысле... если ты хочешь. Если вы хотите. Я просто переживаю. После всего этого... Я замолчал, чувствуя, как неловко повисает в воздухе это «после всего этого» — слишком маленькое для того, что я на самом деле хотел сказать, и слишком большое для простого «я переживаю». Мироненко встала. Медленно, без резких движений, и на секунду оказалась совсем близко. Я чувствовал тепло от неё. То самое, которое осталось со мной после того, как мы вместе читали сообщение. И оно никуда не делось. — Ксил, — сказала она, и голос у неё был мягким, но не жалостливым, — с тобой ничего не случится по дороге домой. А с нами — до утра. Слышишь? Я не ответил. Просто смотрел на неё. — Ты..., — продолжила она. —Тебе нужно поспать. Хоть немного. Ты на ногах уже... я даже не знаю сколько. — Я не хочу, чтобы с вами что-то случилось, — сказал я, и голос получился глухим, почти упрямым. — Я знаю. — Саша чуть склонила голову, и в этом движении было что-то очень простое, очень человеческое. — Поэтому ты и приехал. Но сейчас ты нам поможешь только тем, что отдохнёшь. Завтра ты будешь нужен. А сегодня — езжай домой. Пожалуйста. Она сказала это так, что я не нашёл, что возразить. Не потому что не хотел остаться — хотел, ещё как, а потому что она была права. И потому что это «пожалуйста» прозвучало не как «уходи», а как «позаботься о себе, раз я не могу сейчас». Я кивнул. Просто кивнул. — Ладно, — сказал я. — Но если что — звоните. Сразу. В любое время. — Сразу, — повторила она. И почти улыбнулась — не губами даже, а глазами, тем самым тёплым прищуром, который я научился узнавать за эти дни. Она встала, чтобы проводить меня. Молча. В этом молчании было что-то, что я не мог расшифровать, но что ощущалось как тяжесть, как что-то невысказанное, повисшее между нами с того самого момента, как я крикнул «я ехал сюда, не зная, что найду» и не закончил фразу. У двери она остановилась, и я остановился тоже, и мы оба на секунду замерли — не глядя друг на друга прямо, оба глядя куда-то в сторону, на стену, на дверной косяк. — Саш, — сказал я, и собственный голос прозвучал тише, чем я рассчитывал. — М? Я смотрел не на неё, а куда-то поверх её плеча, в тёмный коридор за спиной, и не сразу нашёл слова — хотя думал о них всю дорогу от Лизы до этой двери, пять шагов, которые показались мне длиннее, чем весь путь сюда на машине. — Просто... пиши кому-нибудь, когда выходишь ночью. Она смотрела на меня долго. Дольше, чем требовалось для ответа, и я видел, как за этим взглядом что-то перестраивается, медленно, по кусочкам, как складывается картинка из деталей, которые до сих пор лежали отдельно и никак не хотели складываться воедино . — Хорошо, — сказала она наконец. Просто «хорошо» — без вопросов, без уточнений, как будто и не нужно было ничего уточнять. — Спокойной ночи, Ксил, — сказала она, тихо, и в этом «спокойной ночи» было что-то странное. Не то, что в записке с теми же словами, но и не совсем то, что обычно. Какая-то осторожность. Как будто она тоже подбирала слова и не нашла других. — Спокойной, — сказал я, и голос вышел тише, чем я ожидал. Она не закрыла дверь сразу. Постояла секунду, придерживая её, глядя, как я спускаюсь по лестнице, и я чувствовал этот взгляд на спине до самого первого пролёта, а потом дверь наверху тихо щёлкнула, закрываясь. Мерин стоял там же, где я его бросил. Дверь приоткрыта, мотор давно остыл. Я сел внутрь, посмотрел на пустое пассажирское сиденье, на котором сегодня никто не сидел, и не сразу повернул ключ зажигания. Я думал о том, как кричал на обеих, без разбора. И о том, что крик этот был настоящим, не игрой, не желанием казаться взрослым и решительным. Я вспомнил, как наклонился к телефону Лизы вместе с Сашей, так близко, что почувствовал тепло от её плеча и как это тепло осталось со мной даже сейчас, спустя десять минут, как будто прилипло к рукаву, к коже, и не собиралось уходить. Я вспомнил выражение её лица, когда она сказала «он считает меня соперницей» — и то, как у меня внутри что-то сжалось не только от страха за неё, а от чего-то ещё, более узкого, более личного, как будто слово «соперница» относилось не только к сталкеру. Завёл мотор. Дворники, уже высохшие, дёрнулись по сухому стеклу с тем характерным скрипом, который я слышал тысячу раз и никогда не замечал так, как заметил сейчас. Я посмотрел на руль — та же оплетка, которую я сжимал так крепко по дороге сюда, что побелели костяшки. И подумал о том, что страх, с которым я гнал на красный свет, и то, что я чувствую сейчас, сидя здесь, в остывшей машине, во дворе, где всё закончилось хорошо, — это, кажется, один и тот же страх. Просто первый был острым, а этот — тягучим, медленным, оседающим, как осадок на дне стакана, который долго стоял неподвижно. Он не уходил вместе с облегчением. Он просто менял форму. Я выехал из двора медленно. Медленнее, чем нужно было. Медленнее, чем ехал сюда, и всю дорогу домой ловил себя на том, что снова и снова прокручиваю в голове одну и ту же фразу, сказанную не мной и не сегодня. Там, на тротуаре у магазина: «мы хорошая пара невротиков». Тогда это прозвучало как шутка. Сейчас — почему-то нет. Я остановился на пустом перекрёстке, хотя светофор давно мигал жёлтым и можно было просто проехать, и сидел так несколько секунд, глядя на это мигание: равномерное, спокойное, ничего не значащее. Он всё мигал, и я всё сидел, и где-то на периферии, под всеми этими мыслями про записку, про полицию, про утро, билась одна простая, тихая, упорная мысль, которая не хотела вставать в очередь со всеми остальными. Просто была рядом, постоянно, без слов, без оформления, просто факт: она в порядке. Я наконец проехал перекрёсток.