Прижать к себе страх

«Люди меняют пароли.

Люди меняют аккаунты.

Люди почти никогда не меняют то, как они думают

— а значит, и то, как они пишут».

— из разговора, который Ксил не записывал, но запомнил наизусть

Сообщение пришло в девять утра — я как раз чистил зубы, телефон лежал на полке в ванной, и уведомление высветилось на экране тем самым крупным шрифтом, который я давно собирался сменить, но так этого и не сделал. Я дочистил зубы — медленно, машинально, оттягивая момент, — и только потом взял телефон в руки. «Видел вас всех вчера. Долго стоял рядом, пока вы выходили от Жени — ничего вокруг не замечая. Лиза слишком много времени проводит с Мироненко последнее время. Мне это не нравится. Просто — не нравится. Передай Лизе, чтобы была осторожнее с тем, кому позволяет себя трогать. Не все, кто рядом, желают ей добра. Некоторые просто пользуются тем, что она доверчивая». Я прочитал это трижды. Первый раз — быстро, не понимая. Второй — медленнее, и где-то на середине меня будто облили холодной водой: стоял рядом. Не «видел в сети», не «прочитал», не «заметил на фото» — стоял. Физически. Вчера, когда мы все выходили из подъезда Жени — компанией, переговариваясь, не глядя по сторонам, потому что когда вас трое и вы на безопасной территории, среди своих, последнее, что приходит в голову — оглядываться. Третий раз я читал уже не текст, а тон. И он явно был другим. Раньше в его сообщениях было что-то вроде холодной, выверенной заботы — «передай, что она красивая». Структурированные фразы, спокойные, почти вежливые, насколько могут быть от психически неустойчивого человека. А здесь — рваный ритм. Повторы. «Просто — не нравится» — это слово, «просто», я обратил на него внимание. Сейчас оно стояло иначе — не как опора для мягкой фразы, а как короткий, злой укол, будто он сам не до конца понимал, зачем это написал, но не мог остановиться. Ноги подогнулись сами — я медленно осел, и край ванны принял на себя весь мой вес: твёрдый, холодный акрил врезался в бёдра прямо через пижамные шорты, и этот холод был таким реальным, таким конкретным, что на секунду затмил всё остальное. Я вцепился пальцами одной руки в край до побелевших костяшек, машинально, как держатся за что-то во время тряски в самолёте. И почувствовал, как от запястья вверх по руке поползли мурашки, мелкие, частые, будто кожа сама пыталась сжаться, стать меньше, незаметнее. Зеркало напротив отражало меня — бледного, с зубной пастой в уголке рта, которую я не успел смыть, — и в этом отражении я выглядел так, как, наверное, должен выглядеть человек, которому только что напомнили, что его жизнь больше не принадлежит только ему. Сердце колотилось — не часто, а как-то тяжело, с каждым ударом отдаваясь в горле, и дыхание выходило короткими, неполными порциями, как будто лёгкие забыли, как делать это нормально. Я заставил себя вдохнуть глубже — раз, потом ещё раз — и кафельный холод пола под голыми ступнями стал той единственной точкой опоры, за которую я мысленно цеплялся, пока комната медленно возвращала себе нормальные пропорции. Я сидел и долго смотрел на сообщение, и думал о том, что чат — это не разговор. Чат — это набор фраз, которые можно прочитать и отложить, обработать в своём темпе, не отвечать сразу. А мне хотелось услышать чей-то голос. Не текст. Голос. Я не до конца понимал, почему именно ей — но палец сам, без особого участия мозга, нашёл в списке контактов имя Саши и нажал на иконку вызова. Гудки. Один, два, три — я уже подумал, что она спит и не услышит, — а затем щелчок. — М? — голос у неё был сонным, ниже обычного, с той хрипотцой, которая бывает у людей сразу после пробуждения. — Ксил? Что-то слу... — Извини, что так рано, — сказал я быстро, понимая, что не подготовил, что говорить дальше, и от этого слова выходили рваными. — Пришло сообщение. Новое. Сейчас, секунду. Я отлепился от края ванны — ноги затекли, и от резкого движения по икрам прошла волна мелких иголок, — и сделал скриншот, не выпуская телефон от уха. Палец дрожал чуть сильнее, чем нужно для такого простого действия, и я промахнулся по кнопке отправки в первый раз, попал во второй. — Отправил тебе, — сказал я. Несколько секунд было слышно только дыхание — её и моё, на разных концах провода, как будто мы оба забыли, что нужно говорить. Я слышал, как на том конце что-то зашуршало — одеяло, кажется, — а потом стало совсем тихо, той тишиной, в которой человек читает. Потом она тихо втянула воздух. — Блядь, — сказала Саша. Это был не тот мат, который я слышал от неё раньше — короткий, рабочий, как реакция на неприятную новость. Этот был длиннее, тише, и в середине у него что-то едва заметно надломилось. Пауза. Долгая — настолько, что я начал считать секунды, не замечая этого, и за это время успел разглядеть в зеркале собственное отражение много раз подряд, каждый раз отводя взгляд раньше, чем успевал себя толком увидеть. — Прости, что ты вообще это читаешь, с утра пораньше, я просто... я не знал, кому ещё это показать. — Нет, ты правильно сделал. — Она сказала это быстро, как будто хотела закрыть эту тему прежде, чем я начну извиняться дальше. Потом замолчала снова — и в этой паузе было что-то другое, не просто испуг. Я слышал, как она дышит — неровно, чуть чаще, чем обычно, — и почти физически чувствовал, что она о чём-то думает, о чём-то, что не произносит вслух. — Саш? — Да. Да, я здесь. — Она будто встряхнулась, возвращаясь. — Просто... — она не закончила фразу. — Просто что? — Ничего, — сказала она быстро. Слишком быстро. — Лиза должна быть в курсе. — Я знаю, — сказал я. — Просто думал, может, тебе сначала, потому что... — Потому что что? — она не дала мне закончить, но не резко — скорее с какой-то усталой мягкостью. — Слушай. Я понимаю, почему ты позвонил мне. Правда понимаю. — Она помолчала, и в этом «правда понимаю» было что-то такое, от чего у меня в груди стало тесно — как будто она сказала больше, чем собиралась. — Но это касается Лизы, и у неё есть полное право узнать это первой, не последней. Не выбирай за людей, когда им можно знать что-то про них самих, ладно? Я почувствовал, как краснею — глупо, один, в ванной, краснею от стыда, как будто она видела моё лицо. — Ладно, — сказал я. — Ты права. Извини. — Не извиняйся, просто... — она выдохнула, и в этом выдохе была усталость, не злость. — Я ей скажу сама, она такие вещи не воспринимает нормально, начинает шутить, чтобы не показать, что испугалась, а потом это всё равно всплывает в самый неподходящий момент. — Окей, — я старался быть краток. — Как скажешь. — Спасибо, что сразу мне, — добавила она тише, и в этом «мне» было что-то тёплое, что-то, что она, кажется, и сама не планировала произносить вслух. — Серьёзно. Она не отключилась — просто замолчала, оставляя линию открытой ещё на пару секунд, как будто не была готова сразу остаться одна с этим. Я слышал её дыхание, и мне почему-то не хотелось первым нарушать эту тишину — как будто, если помолчать ещё немного, можно было продлить то странное, хрупкое ощущение, что мы оба сейчас не одни. Потом она тихо попрощалась, и я остался в ванной один, с телефоном, остывшим от долгого разговора, и с тем странным ощущением, которое бывает после разговора, в котором сказали не всё, что думали — и оба это поняли, но никто не стал озвучивать. Остаться дома хотелось до ломоты в костях — но первую пару никто не отменял, а пропускать ещё одну значило объясняться с деканатом, на что не было ни сил, ни фантазии. Я оделся на автомате — худи, та самая, джинсы, кроссовки. И почти не помнил, как чистил зубы во второй раз, как запирал дверь, как спускался к машине. В голове крутилось одно и то же сообщение, по кругу, как заевшая пластинка, и весь путь до университета прошёл мимо меня каким-то смазанным пятном — мокрый асфальт, светофоры, чьи-то спины в переходах. Мерин довёз меня на автомате, как будто сам знал дорогу лучше, чем я в тот момент. Но истинная причина, по которой я всё же заставил себя собраться и доехать до универа, крылась совсем в другом. Антон. Тот самый молодой препод, бросивший мне вслед: «Зайди как-нибудь, поговорим. Не про лекции». И кажется, этот самый момент настал сейчас. Мне нужен был кто-то, кто хотя бы косвенно поможет распутать этот клубок — разобраться в том, что происходит, потому что технический путь, который я знал лучше всего, уже привёл меня туда, куда мог. А угроза была настоящей. Просто не для меня. Я помнил, что он преподаёт где-то на факультете, у какой-то параллельной группы, возможно. Контактов у меня, конечно, не было — после коллоквиума он ничего не оставлял, просто бросил фразу и ушёл. Но пара уточняющих вопросов старосте, которая знала, если не всё, то многое, сделала своё дело. Теперь у меня был его телеграм-контакт, и я не долго размусоливая, быстро набрал в пока что пустом чате: «Здравствуйте, Антон. Я был на вашем коллоквиуме на днях — про социальную инженерию. У меня появился вопрос — для курсовой, если будет минута, хотел бы спросить про методы, когда технический след заходит в тупик». Ответ пришёл быстро — он, видимо, был из тех людей, кто отвечает на сообщения сразу, независимо от времени дня. «Доброе утро. Сегодня после двух буду в 4 корпусе, читаю лекцию для третьего курса, можем пересечься в перерыве». Четвертый корпус. Я как раз должен был быть там после двух — у меня там семинар по сетям. Я написал «отлично, спасибо», и почувствовал странное, почти физическое облегчение — как будто наконец сделал что-то, что было не реакцией, а действием. Встретились мы в коридоре у автоматов — он, видимо, успел купить себе ещё один, я взял что-то с молоком, просто чтобы было что держать в руках. — Гордеев, — сказал он вместо приветствия, и я не сразу понял, что это моя фамилия — настоящая, та, что в зачётке, та, которую я сам почти не использовал. — Извини, не удержался. Хотел проверить реакцию. — Откуда вы... — начал я, хотя понимал, что вопрос звучит бредово. — Деканат, — он пожал плечами, без какого-либо смущения. — Список группы есть в общем доступе для преподавателей — фамилия, имя, номер группы, даже фото с пропуска, если покопаться. Я вспомнил, что ты сидел на первом ряду, попросил список у завкафа, сверил фотки. Три минуты, может, пять. — Он сделал глоток кофе. — Просто иллюстрация, если хочешь. К тому, о чём говорили на коллоквиуме. Цифровой след — это не только то, что ты пишешь сам. Это ещё и то, что про тебя знают системы, к которым у тебя даже нет доступа. Я для тебя — просто препод. А ты для меня — три минуты поиска, и я знаю, как тебя зовут, в какой ты группе и как ты выглядишь на документе. А ещё и адрес и номер телефона. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок — Антон не пытался меня напугать, он просто демонстрировал очередной трюк, между делом, без драмы. Но именно эта обычность и была пугающей. — Жутковато звучит, если честно. Ну, если отбросить тот факт, что вы препод и сделали это вполне законно — признал я. — Это база, — Антон усмехнулся. — Подожди, я тебе ещё расскажу пару вещей, после которых ты неделю не будешь спать. Шучу. Скорее, начнёшь иначе относиться к тому, кому отдаёшь свой телефон. Но это потом. Так что за курсовая? — На самом деле, — сказал я, — это не совсем курсовая. Точнее — гипотетическая ситуация, которую я расписываю как кейс. — Я постарался звучать максимально нейтрально, академично. — Представим, что есть аноним, который пишет сообщения через одноразовые аккаунты. Технически чистые — двухфакторка, новые аккаунты каждый раз, никаких следов в логах, которые можно было бы связать напрямую. Но человек продолжает писать. Что делать дальше, если чисто технический путь заходит в тупик? Антон кивнул, явно заинтересовавшись — видно было, что тема ему близка не только профессионально. — Окей, классика, — сказал он. — Первое: человек почти никогда не бывает «чистым» в плане поведения. Это правило, которое спецслужбы используют десятилетиями, просто оно теперь применимо и к обычным людям с телефонами. — Он сделал глоток кофе. — Что значит «чистый»? Он меняет аккаунты, меняет IP, может, даже устройства. Но он не может поменять то, как он пишет. — Стилометрия, — сказал я, вспоминая слово, которое буквально вспомнилось сегодняшней ночью. — Именно. — Антон явно обрадовался, что я знаю термин. — У каждого человека есть лингвистический отпечаток — длина предложений, любимые слова, специфическая пунктуация, ошибки, которые он повторяет, время, в которое он обычно пишет. Если у тебя есть «скелет» текста — даже небольшой, даже разрозненный по разным аккаунтам — можно сравнить и найти совпадения. Это не даст тебе имя и адрес, но может сказать «это один и тот же человек» с высокой вероятностью, даже если технически аккаунты никак не связаны. Ну а дальше, если подключить психологию или почитать что-то о профайлерах, можно составить вполне реалистичный портрет. Возможно, даже понять, кем он работает, учится или бездельничает. — А если он специально пытается писать по-разному? Менять стиль? — Это сложно делать долго, — Антон покачал головой. — Особенно если человек на эмоциях. Спокойный, продуманный текст он может написать иначе. Но в момент, когда он злится, торопится, что-то задевает его — он сваливается в привычный паттерн. Это как акцент: можно его скрывать в спокойной речи, но в стрессе он прорывается. — А второй момент, — продолжил Антон, — это привычки в реальной жизни. Технически грамотный человек может идеально чистить цифровые следы — но он всё равно живёт в физическом мире. Ходит по одним и тем же маршрутам. В одно и то же время. Покупает в одних и тех же местах. Это называется паттерн поведения, и его гораздо сложнее скрыть, потому что человек сам не понимает, что он его создаёт. — То есть, — сказал я медленно, — если у меня есть привязка к конкретной локации и конкретному времени... — То тебе нужно смотреть не на то, что происходит онлайн в этот момент, а на то, что происходит офлайн. Кто там был. Кто проходил мимо. Кто стоял на месте дольше, чем нужно. — Антон посмотрел на меня внимательнее. — Это, кстати, классическая социальная инженерия, только в обратную сторону — не ты выведываешь у человека информацию, а ты собираешь информацию о человеке через окружение, через свидетелей, через мелочи, которые люди обычно не замечают, но которые накапливаются в общую картину. Я кивнул, стараясь не показывать, насколько точно это описывало именно мою ситуацию. — Кстати, я тебе обещал, — Антон сделал ещё глоток кофе, явно входя во вкус. — Ты когда последний раз отдавал телефон в ремонт? — Месяца три назад, — сказал я. — Батарею менял. — И как, спрашивали пароль? — Спрашивали. Без пароля, говорят, не проверить, что починили. — Вот именно, — Антон кивнул, как будто я только что подтвердил его теорию. — Ты отдаёшь человеку — обычно одному конкретному человеку, не компании, не системе — полностью разблокированный телефон. Все фото, вся переписка, все приложения, история заказов, геолокация, заметки, банковские приложения, если они без отдельного пина. И этот человек остаётся с твоим телефоном один, иногда на несколько часов, иногда — если деталь нужно «заказать» — на несколько дней. — Большинство, наверное, просто чинят и не лезут, — сказал я. — Большинство — да. Но «большинство» — это не «все», а тебе для проблемы нужен не средний человек, а один конкретный. И вот смотри: если этот один конкретный человек откроет галерею просто из любопытства — много фоток с геометкой, да? Телеграмм — список чатов, имена, фотографии профилей. Заметки — адреса, планы, личные записи. И всё это — без единого намёка на «взлом». Просто мастер посмотрел чужой телефон, пока чинил экран. Это даже не противозаконно толком, если он ничего не скопировал и не использовал — формально. На практике доказать что-либо почти невозможно, а информация уже осела у него в голове. Я подумал о собственном телефоне — о галерее, забитой скриншотами и фотографиями последних дней, о заметках с адресами, о телеге, где было всё: чат «Элевейт + Ксил», переписка с Сашей, папка «Мутное». — То есть, — сказал я медленно, — если кто-то хочет узнать о человеке всё, и при этом не оставить следов взлома... — Ему даже не нужно взламывать, — закончил Антон. — Ему достаточно один раз оказаться рядом с разблокированным устройством. Случайно, по работе, по дружбе, по любому законному поводу. — Он сделал паузу, глядя на меня с тем же любопытством, что и в первый раз. — Это и есть самое страшное в социальной инженерии. Не то, что кто-то взламывает системы. А то, что мы сами, регулярно, отдаём ключи от своей жизни людям, которых видим один раз и больше никогда не вспоминаем. В коридоре стало неожиданно тихо — или это просто мне так показалось, потому что я перестал слышать звуки вокруг, сосредоточившись на этой мысли, которая медленно разворачивалась у меня в голове, как нечто, что я уже знал, но никогда не формулировал так прямо. — Спасибо, — сказал я. — Это реально полезно. Для кейса. — Для кейса, — повторил Антон с лёгкой улыбкой, в которой было что-то понимающее, но он не стал уточнять. — Если что — пиши, правда. Удачи с... курсовой. Он пошёл дальше по коридору, а я остался стоять у автомата, держа кофе, который успел остыть, и думал о двух вещах одновременно: о скелете текста, который у меня уже был и о том, что «кто стоял на месте дольше, чем нужно» звучало как описание едва ли не каждого случайного человека, которого я видел на улице за последние дни и не запомнил. Семинар по сетям я отсидел на автомате — в прямом смысле: отвечал, когда спрашивали, кивал, когда нужно было кивать, но мыслями был не в аудитории. К концу пары страница конспекта оказалась заполнена не формулами, а обрывками фраз из сообщений сталкера — «я смотрю», «пусть знает», «просто наблюдение» — как будто рука сама выводила их, пока голова была занята другим. Я скомкал лист и выбросил уже в урну у выхода, когда торопясь шагал к университетской парковке. Домой даже не стал заезжать — поехал прямиком на Новокрюковскую, куда сегодня все мы стягивались по очередному приглашению Жени: «нога чуть лучше, заходите, Алёна приехала, привезла подарки и реально хочет всех видеть». Мерин по пути ловил каждую яму на дороге с тем особым стариковским кряхтением, которое я уже привычно не замечал, а сегодня почему-то слышал каждую — как будто весь день был настроен на эту частоту, на любой посторонний звук, любую мелочь, которая выбивалась из обычного фона. Дверь открыла сама Женя — на этот раз почти без хромоты, хотя всё равно держалась за косяк чуть дольше, чем нужно для обычного движения. — О, привет, — сказала она, оглядывая меня сверху вниз с тем выражением, с которым смотрят на человека, не выспавшегося настолько, что это видно невооружённым глазом. — Ты как с похорон. Заходи, я тебя сейчас откормлю, у меня печенье есть. — Печенье — это по-нашему, — сказал я, стягивая кроссовки. — Саша мне написала, — добавила она тише, уже в спину, пока я проходил в комнату. — Про сообщение. Я не буду спрашивать «как ты», потому что вижу, как. Но если что — я тут. Я кивнул, не оборачиваясь — не потому что не хотел ответить, а потому что не был уверен, что голос не выдаст больше, чем мне хотелось бы. Я был в числе первых, кто явился — Горе с Сашей подтянулись чуть позже, но снова вместе. Алёна появилась вечером. В реальности она оказалась ещё ниже, чем на видео, с короткой стрижкой, обгоревшим носом, который явно пытались спасти кремом слишком поздно, и энергией, которая буквально заполняла комнату ещё до того, как она успевала что-то сказать. Она ввалилась с порога с такой скоростью, что я невольно отступил на шаг, позволяя ей сразу заключить Лизу в объятия настолько крепкие, что та крякнула и захрипела что-то про ребра. Голос у Алёны оказался низким, чуть хриплым — видимо, после самолёта, — и таким громким, что у меня на секунду заложило ухо, как от резкого перепада давления. — Я скучала так, что вы не представляете, — выдала она прямо в Лизино плечо, не разжимая рук. — В Непале нет нормального кофе. Вы хоть представляете, что это такое — жить без нормального кофе? — Зато чакры открыты, — заметила Горе, освобождаясь из объятий и потирая ребро. — Чакры открыты, это да, — Алёна закивала с абсолютной серьёзностью, а через секунду расхохоталась — и этот смех оказался ещё громче, чем голос, так что Женя на диване зажала уши и засмеялась сама. — Шучу, блядь, какие чакры, я там просто восемь дней медитировала и думала о том, что забыла зарядку для телефона дома. — Она резко развернулась, и я не успел отреагировать, как её взгляд уже зацепился за меня. — Так. Ты Ксил? — Ксил, — отрапортовал я. — Отлично. — Она бросила на пол рюкзак — он приземлился со стуком, явно набитый чем-то тяжёлым, — и начала рыться в нём, не глядя, на ощупь, продолжая при этом смотреть на меня. — Тася сказала, что у тебя там какая-то жуткая история с насморком всю жизнь. Держи. — Она протянула мне что-то, завёрнутое в яркую ткань. — Непальский чай. Там травяные чаи реально творят чудеса, я сама пила каждый день и ни разу не заболела, хотя там реально холодно по ночам бывает. Я взял свёрток — пахло травами, чем-то острым и землистым одновременно. — Спасибо, — сказал я искренне, решив не озвучивать шутку про досмотр и странные свертки с травой. — Не благодари меня, благодари непальских монахов, я просто курьер, — она плюхнулась на диван рядом с Женей с такой силой, что та подпрыгнула. Обняла её за плечи, потом отстранилась и уставилась на её ногу с выражением врача, который сразу видит главное. — Так, а теперь рассказывайте мне всё. Женя написала «по верхам», но «по верхам» от Жени — это всё равно половина книги. — Это правда, — не стал спорить я. — Если Женя пишет «коротко», готовься к лонгриду с подзаголовками. — Эй! — возмутилась Женя без особой обиды. — Вот видишь, — Алёна кивнула мне с одобрением, как будто я только что прошёл проверку на вшивость. — Уже неплохо. Рассказывайте. И мы рассказали. Все по очереди — Женя про сообщения, я про логи и взлом, Саша про синюю куртку, Лиза про подъезд. В какой-то момент, когда дело дошло до синей куртки, Горе машинально подвинулась — почти незаметно, на полладони, пока не оказалась плечом к плечу с Сашей, и осталась так до конца разговора, время от времени дёргая нитку на рукаве её рубашки. Алёна это заметила. Конечно, заметила, но вместо комментария просто молча подтянула с пола ещё одну подушку и сунула её под спину Жене, не прерывая рассказ ни на секунду, как будто забота была у неё таким же рефлексом, как дыхание. Алёна слушала, не перебивая — единственный раз за вечер, когда она молчала дольше десяти секунд, — и с каждой минутой её лицо менялось: энергия не уходила, но трансформировалась во что-то более собранное, более жёсткое, как будто кто-то медленно убирал звук фоновой музыки, оставляя только основной трек. — Так, — сказала она, когда мы закончили. Голос у неё стал тише — впервые за вечер, — но от этого не менее весомым. — Окей. Пиздец. Окей. Она помолчала секунду, глядя в одну точку. — Я одна тут думаю, что мы слишком много сидим и ждём? — спросила она в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь. — Без обид, Ксил, ты крут, что разбираешься во всём этом, но... мы знаем, что он рядом. Мы знаем, что он следит. Может, надо что-то делать активно? Не знаю — патрули какие-то, камеры у подъездов проверить, в полицию ещё раз сходить с новыми доказательствами? — Мы пробовали уже как-то с полицией, — тихо сказала Лиза. — Тогда снова. С другими доказательствами. С этим, — Алёна махнула на мой телефон, где в ходе рассказа было открыто сегодняшнее сообщение. — Это уже не «странные сообщения», это слежка с конкретными деталями. Может, теперь послушают по-другому. — Может быть, — сказал я. — У меня сейчас появился ещё один вариант — кое-что, что может помочь сузить круг, если получится. И может быть хотя бы тогда нас всерьёз воспримут. Если сейчас мы попрёмся с заявлением, что нам в Интернетике пишут всякие дебилы, нас нахуй пошлют. После моих повисла тишина — не то чтобы долгая, но достаточная, чтобы стало ясно: никто не хочет спорить с тем, что полиция в очередной раз отмахнётся. Алёна хотела что-то возразить и даже открыла рот — но тут же закрыла. Потому что понимала: я прав. Всем нужны факты, а не скриншоты из мессенджера. И мы переключились на другую тему: плавно, но не хотя. Не потому что стало не важно — важнее некуда. А потому что иногда единственный способ не сойти с ума от того, что ты не можешь контролировать, — это заняться тем, что ты контролировать ещё хоть как-то способен. Около восьми вечера Горе устало, распластавшись на полу, объявила, что хочет есть. Женя потянулась к телефону медленно, с гримасой, потому что любое движение всё ещё отдавало в ногу, но я перехватил инициативу раньше, чем она успела открыть приложение. Просто взял свой телефон с подлокотника и разблокировал, глядя в экран. Она заметила не сразу, а когда подняла голову и увидела, что я уже листаю меню, швырнула в меня диванной подушкой. Мимо. — Опять ты. Это уже неудобно вообще-то. — Мне удобно, — я даже не посмотрел на неё. — Сиди с ногой. Она хотела возразить — я видел краем глаза, как она набрала воздуха и даже приоткрыла рот, — но вместо этого выдохнула, закатила глаза и откинулась обратно на диван, скрестив руки на груди. — Когда-нибудь я верну тебе за всё. — Когда-нибудь, — согласился я, тыкая по экрану. — У него «когда-нибудь» — это что-то вроде «никогда», только звучит вежливее, — заметила Лиза с пола, не открывая глаз. — Я с ним два дня знакома, уже выучила. — Три, — поправил я. — И да, ты права. — Видишь, — Лиза адресовала это в пространство, явно довольная собой. — Он даже не отпирается. Это называется самоосознанность, очень редкое качество у мужиков. — Спасибо за диагноз. — Не за что. Бесплатная консультация, потому что у тебя сегодня плохой день. Заказ вышел приличный — на четверых голодных человек, не считая меня, да ещё с доставкой. Я оплатил, машинально глянул на баланс: на карте осталось ровно столько, чтобы залить полбака в машину и не умереть с голоду до стипендии или ближайшего заказа по работе. Но оно того стоило — смотреть, как они устраиваются вокруг журнального столика, перебивая друг друга и смеясь над чем-то, чего я даже не расслышал. Заказ привезли быстро, без происшествий — обычный курьер, обычные пакеты, я даже не успел толком разглядеть его лицо в темноте на площадке, где снова не горела лампочка. Девчонки принялись разбирать пакеты — зашуршали, загремели свёртками, — когда Саша, заглянув в чек, подняла голову: — Ксил, а колы нет. Я обернулся. Она держала длинную ленту чека и смотрела на меня не то с вопросом, не то с сочувствием — она знала, что это единственное, что я заказал для себя. Всё остальное было на них. — Может, забыли, — сказала Горе, не поднимая головы от контейнера с соусом. Пластиковая крышка под её пальцами гнулась, но не поддавалась. Она нажала сильнее, пластик хрустнул, и уголок крышки треснул ровно посередине. — Ебаный в рот. Порвался. — Может, — согласился я, всё ещё глядя на чек в Сашиных руках. Глупо расстраиваться из-за колы. Но я расстроился — не сильно, а так, как расстраиваешься, когда единственная маленькая вещь, которую ты позволил себе в чужом заказе, не долетела до тебя. Будто вселенная говорит: нет, тебе сегодня ничего не положено, даже дурацкой газировки. Я хотел добавить что-то ироничное про карму, но не успел. Домофон снова ожил — тот самый резкий, дребезжащий звук, который ни с чем не спутаешь. Ну конечно. Курьер. Стоит, бедный, на холоде, держит мою колу, которую забыл отдать. Бывает. — Я открою, — сказал я и пошёл в коридор. Домофон висел на стене у входа — не трубка, а плоская панель с маленьким экраном и динамиком. Когда я нажал кнопку ответа, экран засветился — и остался серым. Не чёрным, не «нет сигнала» — именно серым, подёрнутым рябью, как старый телевизор, забытый между каналами. Ни силуэта. Ни движения. Только помехи — тихие, шуршащие, почти на грани слышимости. — Алло? — сказал я в динамик. Тишина. Я нажал ещё раз. — Курьер? Вы колу забыли. Ничего. Только белый шум, ровный, непрерывный — кто-то держал кнопку на той стороне. Не нажимал и отпускал, как делают, когда торопятся или случайно задевают, — именно держал. Стоял там, у двери, слушал мой голос и не отвечал. — Эй, — сказал я громче. — Кто там? Тишина продлилась ещё секунды три, а потом домофон щёлкнул и погас. Я постоял ещё немного, глядя на погасший экран, в котором теперь отражалось только моё собственное лицо. Когда я вернулся в комнату, всё уже было разобрано: Горе, Саша и Алёна сидели на полу полукругом, скрестив ноги, Женя полулежала на диване, подложив под больную ногу подушку. Никаких тарелок — просто бургеры в шуршащей обёртке, картошка в общем бумажном пакете, соусы россыпью. — Никого. — Я сказал это коротко, даже не глядя на неё, — потому что в голове уже крутилось другое. Кто-то стоял там и слушал мой голос. Специально. — Может, опять камера глючит, — сказала Алёна, но без обычной уверенности в голосе. — Камера глючит, — медленно повторила Саша, — а язык у кого-то отсох? В комнате стало тихо. Я всё ещё стоял, глядя в одну точку, и пытался сложить это в голове — но пазл не складывался, куски не подходили друг к другу, и от этого внутри поднималось глухое, неоформленное беспокойство. А потом я просто перестал пытаться. — Жень, дай ключи, я сейчас вернусь, — сказал я резче, чем хотел. Она вздрогнула — не от страха, а от неожиданности — и растерянно заморгала. — На крючке в коридоре, — она кивнула в сторону прихожей. — Там связка, с брелоком. Я нашёл их сразу — старый брелок в виде Эйфелевой башни, подарок кого-то из прошлых поездок, и три ключа на одном кольце. — Я быстро, — сказал я, накидывая куртку. — Ксил... — начала Саша. — Я быстро, — повторил я и вышел за дверь. Подъезд встретил меня той же темнотой — лампочка на площадке этажа так и не починилась волшебным образом, и свет пробивался только снизу, от уличного фонаря через подъездное окно. Я спустился на первый этаж и вышел наружу. Улица была пуста — двор, каким он бывает только поздним вечером в спальном районе: ни людей, ни машин, только ветер тянет вдоль панельных стен и где-то далеко, на проспекте, шумит запоздалая легковушка. У подъезда — никого. Я отошёл на несколько шагов, оглянулся на дом, на окна Жениной квартиры — они горели тёплым, жёлтым, живым светом. Вокруг — ничего. Ни отпечатков на асфальте, ни окурка под ногами, ни тени в арке соседнего дома. Я сунул руку в карман куртки — в правый, где лежала пачка. Доставать её здесь, у подъезда, было холодно, но тело просило привычного ритуала. Зажигалка была там же. Я провёл большим пальцем по рёбрышкам колеса, не вынимая её из кармана, — просто чтобы почувствовать. Курить дома у Жени я не хотел — это было бы свинством. А сейчас, стоя в пустом дворе под фонарём, я понимал, что и затягиваться, если честно, не хочется. Просто нужно было чем-то занять руки. Я всё-таки достал пачку — полупустую, слегка помятую по краям, с оторванным уголком целлофана. Выбил сигарету, но не поднёс к губам. Просто держал в пальцах, чувствуя, как ветер трогает табак на срезе, делая его чуть влажным. Но я не закурил. Сунул сигарету обратно, пачку — в карман. В последний раз оглядел двор — пусто, только ветер и фонарь, — и пошёл обратно. Когда я вернулся, девчонки сидели в тех же позах, но никто не ел. Бургеры лежали нетронутыми, картошка остывала в бумажном пакете. — Никого, — сказал я, запирая дверь и вешая ключи обратно на крючок. — Ты долго, — сказала Саша. Это был не вопрос и не упрёк — просто констатация, за которой стояло что-то ещё. Лиза не сказала ничего — но я заметил, как она быстро глянула на меня, потом на дверь, за которой я только что был, потом снова на меня, и в этом взгляде не было ни капли той рассеянности, с которой она обычно смотрела на всё вокруг. Она считала. Секунды, наверное — сколько меня не было, и сходится ли это с тем, что я говорю. А потом, так же быстро, отвернулась к пакету с картошкой, как будто ничего такого не делала — но я видел, что плечи у неё стали чуть выше, чуть напряжённее, чем минуту назад. — Курить хотел, — сказал я. — Не стал. Я опустился на пол рядом с ними — просто чтобы не стоять столбом посреди комнаты. — Это неправильно, — сказала Алёна, глядя в одну точку. — Всё это. Камера, кнопка, курьер этот... — она не закончила фразу, просто замолчала, и тишина в комнате стала тяжелее, чем была до моего ухода. Никто больше не стал это комментировать, а я старался не давать больше поводов. Так или иначе, со скрипом, с глупыми шутками не в тему, но разговор вернулся к историям Алёны о монахах, о будущей поездке в Тибет и локальным шуткам, которые до меня уже не долетали. Я сам ещё какое-то время прислушивался к домофону, ожидая, что серый экран снова засветится. Он не засветился. Но ощущение, что где-то там, за дверью подъезда, кто-то стоял и слушал — тихо, без единого звука, — осталось со мной до конца вечера, как заноза, которую не вытащить, но и не забыть про неё тоже нельзя.

***

Разошлись мы все около десяти. Алёна, не переставая болтать, утащила с собой остатки еды — «на потом, я там голодная как волк после самолёта». Женя осталась дома — нога всё ещё давала о себе знать, и она, кажется, рада была наконец вытянуться на диване в тишине. Лиза и Саша начали собираться, и я поймал себя на том, что смотрю на часы. Почти половина одиннадцатого. На улице темень, двор пустой, и после сегодняшнего — после серого экрана и чужого пальца на кнопке — отпускать их вдвоём не хотелось совершенно. — Сейчас оденусь, подкину вас, — сказал я, поднимаясь с пола. — Десять минут — и вы дома. Саша уже накидывала куртку и на мои слова обернулась — не резко, с полуулыбкой. — Мы такси вызвали. Оно будет через три минуты. — Можно отменить. — Можно, — она застегнула молнию. — Но не нужно. Ты последние дни почти не спишь, а всё равно тащишь всё на себе. Отдохни сегодня нормально. Пожалуйста. Последнее слово она сказала тише — и именно оно почему-то сработало. Я выдохнул. — Ладно. Жду сообщение. — Будет тебе сообщение, — Лиза, уже из-за двери, махнула рукой. — Спокойной ночи, джентльмен. И я задержался — Женя попросила помочь донести что-то до шкафа, какую-то коробку с реквизитом для выступления, которую нужно было убрать, чтобы не мешала. Это заняло буквально меньше минуты, и когда я вышел из квартиры Жени, на площадке уже никого не было — все ушли вперёд. Я так думал. Лестница в этом доме была старой, с широкими перилами и большими окнами на каждом этаже — между третьим и вторым этажом было окно, выходящее во двор, и именно туда, к этому окну, кто-то прислонился спиной. Я остановился на площадке выше — машинально, потому что увиденное не сразу сложилось в картину, которую мозг готов был принять как «иду домой, ничего особенного». Саша стояла перед Горе — близко, гораздо ближе, чем для обычного разговора, — одна рука упёрта в стену рядом с головой Лизы, отрезая ей путь в сторону, другая держала её за запястье, не грубо, но крепко, не давая руке вырваться и взмахнуть, как Лиза обычно делает, когда злится. — ...просто скажи мне, — говорила Саша тихо, но в этой тихости была сталь. — Скажи, что было в этом сообщении. Я же видела твоё лицо, Лиз. Ты получила что-то ещё. Когда? — Ничего я не получала, — огрызнулась Лиза, дёргая рукой — Саша не отпустила. — Лиза. — Саша, отпусти. — Не отпущу, пока ты не скажешь. — Голос у Саши сорвался — на полтона, не больше, но я услышал. — Это не только твоё дело. Если он тебе что-то написал — Ксил должен это видеть. Все должны. Мы не можем разбираться с половиной информации, понимаешь? Это не игра в секретики. — Блядь, Саша! — Горе вырвала руку — на этот раз резко, и Саша отступила на полшага, ошарашенная скоростью этого движения. — Хватит! Просто хватит, ладно?! Я не хочу, чтобы со мной так! Чтобы вы все теперь — переглядывались, шептались, решали, что мне можно знать, а что нет, провожали меня, проверяли каждый угол, как будто я стеклянная! — Лиз, это не... — Это именно это! — Голос у Лизы дрожал, и впервые за всё время я слышал в нём не злость, а что-то более глубокое. Что-то, что злость просто прикрывала, как корка прикрывает рану. — И знаешь, что меня пугает по-настоящему? Не он. Не этот придурок с Акком-однодневкой, который, может, вообще просто долбаный школьник, который ловит кайф от того, что мы реагируем! Меня пугает то, что вы все теперь смотрите на меня как на жертву. Что я теперь — «та самая, за которой нужно следить». Что я не доверяю... — она оборвала себя, но было поздно. Тишина. — Не доверяешь кому? — тихо спросила Саша. — Никому, — сказала Лиза быстрее, чем следовало бы. — Я никому сейчас не доверяю. Включая себя, ладно? У меня просто... — она прижала ладони к лицу, на секунду закрыв глаза. — У меня просто паршивый день, Саш. Не дави. Мироненко молчала. Я видел её профиль — растерянность, настоящую, без всякой защиты, как человека, которого только что ударили не по лицу, а куда-то глубже, и который ещё не понял, что с этим делать. Она явно ожидала злости, спора, может, слёз — но не этого «включая себя», сказанного таким тоном, что звучало почти как «включая тебя». Несколько секунд никто не двигался. А затем Саша сделала то, чего я не ожидал — да и она, кажется, сама от себя не ожидала. Она не отступила и не стала давить дальше. Она шагнула ближе — ещё ближе, чем была, — и положила руку Горе на затылок, осторожно, как держат что-то, что может разбиться, и притянула её к себе. Не для разговора. Просто — притянула, и Лиза, которая секунду назад вырывалась, обмякла в этом движении, как будто только этого и ждала, утыкаясь лбом в плечо Саши. Я слышал — кажется, даже на расстоянии, как изменилось дыхание у обеих. У Горе — рваное, на грани всхлипа, который она явно сдерживала. У Саши — глубокое, медленное, то самое, которым человек заставляет себя быть спокойным ради кого-то другого, хотя сам спокоен не больше. — Прости, — сказала Саша очень тихо. — Я не должна была. Прости. — Не извиняйся, — пробормотала Лиза, не поднимая головы. — Это я. Я просто... — она замолчала. Мироненко провела ладонью по её затылку — медленно, один раз и Лиза подняла голову. Они были так близко, что я видел — даже отсюда, даже в полумраке, как взгляд Саши соскользнул с глаз Лизы чуть ниже, на долю секунды, и как сама Лиза — измученная, с покрасневшими глазами, на этот раз не отвела взгляд и не стала ничего говорить, просто смотрела в ответ, и в этом взгляде было что-то отчаянное, цепляющееся, как у человека, который хочет хоть на секунду перестать думать обо всём остальном. Воздух между ними сгустился — иначе, чем в прошлый раз. Тогда это было игрой, дерзостью напоказ, с шутками про фан-базу. Сейчас — никакой игры. Сашина рука так и осталась на затылке Горе, большой палец медленно двигался у линии волос — то ли успокаивая, то ли просто не в силах остановиться, и расстояние между их лицами сокращалось так медленно, что я не мог сказать, в какой момент оно стало меньше, чем секунду назад. Дыхание Горе сбилось окончательно — я слышал, я видел, как приоткрылись её губы, не для слов, просто потому что дышать носом вдруг стало недостаточно. Саша опустила взгляд на эти губы и задержала его там на удар сердца дольше, чем требовалось бы для чего-то невинного. Я отвернулся. Тихо, очень-очень тихо, я отступил назад — на свою площадку, прижался к стене у двери. Подождал секунд десять — пятнадцать, может, больше, слушая собственное сердцебиение, которое почему-то было быстрее, чем должно быть у человека, который просто стоит на лестнице. А потом я услышал шаги — лёгкие, быстрые, спускающиеся вниз. Дверь подъезда внизу хлопнула. Я выждал ещё немного, на всякий случай, а потом пошёл вниз сам, медленно, делая шаги громче, чем обычно, на случай если кто-то ещё был на площадке и нужно было дать понять, что я иду. Но там уже никого не было. На этот раз точно. Только окно, через которое лился тусклый свет фонаря со двора, и в воздухе — едва уловимый запах духов, цветочный, с горчинкой, который я уже научился узнавать. Дома я сел за стол, открыл папку «Мутное» и начал делать то, что объяснил мне Антон. Я скопировал текст всех сообщений в один файл — построчно, без разметки, просто сырой текст, и начал по новой искать паттерны — то, что Антон назвал «лингвистическим отпечатком». Первое, что бросилось в глаза: тире. Сталкер почти никогда не использовал длинное тире — везде короткое, дефис, даже там, где грамматически должно быть длинное. Второе: точки в конце предложений ставились не всегда. Особенно в коротких фразах — «я смотрю», «она знает», «я вижу» — без точки. Но в более длинных, развёрнутых предложениях точка появлялась. Третье — и это было интереснее всего: слово «просто». Слово-паразит, которое человек использует не задумываясь, как опору в предложении, когда не уверен, как закончить мысль, но хочет, чтобы фраза звучала легче, чем она есть. Я сидел, глядя на эти три закономерности, и думал о том, что где-то там, в реальном мире, есть человек, который пишет «просто» каждый раз, когда хочет, чтобы угроза звучала как забота. Который ставит дефис вместо тире — возможно, потому что печатает с телефона, где длинное тире не на видном месте клавиатуры. Который иногда забывает точку, когда торопится — и ставит её, когда успокаивается. Это был не портрет. Это были фрагменты — буквы, знаки, привычки. Но даже так — даже с этими тремя закономерностями я не продвинулся ни на шаг дальше вчерашнего. Просто теперь я знал, как именно выглядит моё незнание, разложенное по строчкам. Я сохранил файл, назвал его просто «скелет» и потянулся закрыть ноутбук. И тут в голове, фоном, всплыл тот серый экран домофона. Шипение статики. «Алло? Алло, говорите». Тишина в ответ — не обрыв связи, а именно тишина, в которой кто-то стоял и слушал. И может стоять и слушать прямо сейчас. Я сидел сейчас один, в темноте своей квартиры, и думал: а что, если камера работала прекрасно? Что, если на самом деле это был взлом. Мысль была дурацкой, я понимал это. Паранойя такого уровня уже граничила с тем, что Антон, наверное, назвал бы «потерей объективности». Но руки у меня всё равно похолодели. Медленно, начиная от кончиков пальцев, той же волной, что и утром, только теперь без всякого сообщения, без всякого триггера, кроме собственных мыслей. Мне нужен был воздух. Я встал, накинул на плечи куртку — не застёгивая, просто чтобы было что-то поверх кофты, и спустился на улицу. Подъезд встретил меня привычной темнотой, лампочка уже на моём этаже мигала через раз, как будто из последних сил пыталась решить, гореть ей или нет. На улице было пусто и тихо: ни машин, ни голосов, только далёкий гул проспекта где-то за домами, едва слышный, как шум моря в раковине. Я сделал несколько шагов и остановился, чтобы закурить — и в этой паузе тишина стала ещё плотнее, потому что даже звук собственной зажигалки показался слишком громким для этого двора. Мерин стоял там же, где я его оставил, вернувшись от Жени — у обочины. Тёмно-синий, едва различимый в свете единственного фонаря, который горел неровно, мигая с тем же интервалом, что и лампочка в подъезде, будто весь дом жил на одном умирающем проводе. Я подошёл — и остановился. На лобовом стекле, под дворником, торчал белый прямоугольник. Я моргнул, как будто это могло что-то изменить. Не изменило. Сложенный вдвое лист бумаги, прижатый резинкой дворника к стеклу — так, как оставляют рекламные листовки или штрафы за неправильную парковку. Только я был уверен, что припарковался правильно. И листовок здесь раньше никогда не было — этот двор не из тех, куда заходят расклейщики реклам, слишком далеко от проезжей части, слишком тихо, слишком темно. Я обернулся — резко, всем телом, — обвёл взглядом двор: лавочки, кусты у стены, ряд припаркованных машин, тёмные окна, в которых ни в одном не горел свет. Никого. Ни единого силуэта, ни звука шагов, ни даже шороха. Но кто-то был здесь. Совсем недавно. Настолько, что я почти физически чувствовал остаточное присутствие, как чувствуют тепло от человека, который только что встал со стула. Сигарета у меня в руке потухла. Я не заметил, когда именно. Постоял секунду, глядя на этот белый прямоугольник, который казался сейчас единственным светлым пятном во всём дворе, почти светящимся на фоне тёмного стекла, как будто специально оставленным так, чтобы я его точно увидел. Протянул руку. Пальцы дрожали, и я заметил это только сейчас, как будто тело знало раньше головы, что сейчас произойдёт что-то, после чего обратно уже не получится, и вытащил листок из-под дворника. Бумага была плотной, сложенной аккуратно, по линии, как будто человек специально разглаживал сгиб пальцами, чтобы он получился идеальным. Безупречным. Так складывают, когда есть время. Когда никто не торопит. Я развернул её. Текст был от руки, не печатными буквами, а обычным почерком, аккуратным, почти каллиграфическим, с лёгким наклоном вправо. Чёрная гелевая ручка, без нажима, без единой помарки или исправления, как будто писали не один раз, а много, пока не получилось именно так, идеально, и только тогда сложили лист и вынесли его сюда. «Гордеев. Красивая фамилия. Настоящая. Удобно, что в деканате не особо следят, кому показывают такие списки — а твой новый знакомый из четвёртого корпуса вообще не стесняется объяснять вслух, что такое цифровой след. Жаль, что сам за собой не следит. В коридорах эхо разносит звук дальше, чем кажется. Просто решил, что нам пора познакомиться поближе. Раз уж ты так стараешься узнать меня то будет честно, если и я буду знать тебя немного лучше. Жаль, что некоторые вещи не предназначены для посторонних глаз. Но ты, кажется, давно не считаешь себя посторонним, раз ты влез в это, как будто тебя приглашали. Как сегодня. На лестнице. Это ошибка. Здесь многое принадлежит не тебе, Гордеев. Не вам. Запомни это и веди себя соответственно, потому что если ты забудешь, мне придётся напомнить это. Спокойной ночи». Я стоял посреди двора с этим листком в руках, и мир вокруг как будто на секунду перестал издавать звуки. Не наступила тишина, просто пропало всё, кроме этих строчек и моего собственного сердцебиения, которое теперь колотилось не в горле, а где-то за глазами, тупо и тяжело, в такт каждому слову. Сегодня. Несколько часов назад. Коридор у автоматов с кофе, где Антон — громко, открыто, без всякой задней мысли — назвал меня по фамилии. «Гордеев». Шутка, демонстрация, иллюстрация к разговору о цифровых следах. Кто-то это слышал. Не прочитал в деканатских списках, не нашёл через утечку базы, не выследил через паблик. Услышал. Своими ушами. Стоя достаточно близко, чтобы разобрать слова в шуме университетского коридора — и достаточно спокойно, чтобы никто, включая меня, даже не повернул голову в его сторону. Он был там. В моём университете. В моём корпусе. На расстоянии вытянутой руки от меня — может быть, прошёл мимо, может быть, сидел за соседним столиком, может быть, стоял у тех же автоматов, ожидая своей очереди, пока я разговаривал с Антоном про методы деанонимизации, про паттерны поведения, про то, что технически чистый человек никогда не бывает чистым в реальной жизни. Я искал его в логах, в IP-адресах, в аккаунтах-призраках. А он в это время стоял рядом со мной. Живьём. И слушал, как я ищу. Почерк был спокойным. Ровным. Без единой дрогнувшей буквы — полная противоположность тому рваному, злому сообщению, которое пришло утром. Как будто это писал другой человек. Или тот же самый, но уже остывший, уже взявший себя в руки, уже снова контролирующий каждое движение руки по бумаге. Спокойной ночи. Я поднял голову и медленно обвёл взглядом окна дома — все, до единого, тёмные, кроме одного, моего, где я забыл выключить свет в комнате. Кто-то стоял здесь, в этом дворе, складывал этот листок аккуратно, по линии, не торопясь — и смотрел на это окно. На моё окно. Я не знал, как долго. Телефон зазвонил у меня в руке так резко, так оглушительно в этой мёртвой дворовой тишине, что я едва не выронил его — записка выскользнула из пальцев сама, без моего участия, спланировала вниз и упала на мокрый асфальт лицевой стороной вниз. Я даже не посмотрел, куда. В ту секунду листок бумаги перестал существовать — экран телефона был ярче, ближе, важнее всего на свете. Лиза. — Ксил, — голос на том конце был не похож ни на один из тех голосов Горе, которые я слышал раньше — ни дерзкий, ни усталый, ни даже тот, надломленный, со стены на лестнице. Этот был тонким, быстрым, на самой границе с паникой, той паникой, которую человек ещё пытается удержать в рамках связных слов, но эти рамки уже трещат по швам. — Саша пропала. Двор вокруг меня покачнулся — на полсекунды, как будто земля под ногами на мгновение перестала быть твёрдой, а потом снова затвердела, уже другая, уже не та, в которой я стоял секунду назад. — Что значит пропала? Вы же только... — Я вышла на десять ебаных минут, мне надо было... блять, я не думала, — Лиза говорила быстро, сбивчиво, я слышал, как у неё прерывается дыхание между словами, как будто она одновременно говорила и двигалась — ходила, искала, не могла стоять на месте. — Я вернулась, её дома нет... я думала, она за мной пошла или где-то в подъезде торчит... Её нет уже... — голос у неё дрогнул, надломился на середине слова, — почти сорок минут, Ксил. Сорок минут. Я звоню — там гудки, потом сразу автоответчик, как будто телефон выключили. Не помню, в какой момент ноги сами понесли меня к подъезду. Кажется, я ещё не закончил слушать, а тело уже разворачивалось, уже отталкивалось от асфальта, оставляя записку лежать там, где она упала, белым размытым пятном в свете фонаря, которое становилось всё меньше за моей спиной. — Лиз. — Я постарался, чтобы голос звучал ровно, хотя дыхание уже срывалось от бега, и каждое слово приходилось буквально выталкивать между вдохами. — Слушай меня. Ты сейчас дома? — Да, я... да. Дернул дверь подъезда — рывком, плечом, не глядя, попал не попал. Лестница — я не шёл, я взлетал, перепрыгивая через одну ступеньку, потом через две, хватаясь за перила там, где мог промахнуться. Где-то на третьем этаже у меня заболело в боку, но я даже не замедлился — боль казалась чем-то внешним, отдельным от меня, как будто принадлежала кому-то другому. — Я еду, — сказал я в трубку, врываясь в свою квартиру и одновременно шаря рукой по тумбе в прихожей, где должны были лежать ключи от мерина. Пальцы наткнулись на что-то — связка упала, я подхватил её на лету. — Прямо сейчас. Не дёргайся, никуда не выходи, закрой дверь и пробуй до неё дозвониться. Я буду через десять минут. — Ксил, — голос Лизы сорвался окончательно, превращаясь во что-то совсем маленькое, испуганное, ничего общего не имеющее с той Лизой, которая ещё вчера дерзко называла меня «зонтиком в ураган». — Ксил, а если это он? Если он её... если он... — Я еду, — повторил я, потому что больше ничего не мог сказать — никаких гарантий, никаких «всё будет хорошо», ничего, что не было бы ложью в эту секунду. Я уже не помнил, как закрыл дверь, выключил ли свет — кажется, не закрыл и не выключил. Ключи были в кулаке, телефон — в другой руке, и я снова бежал, теперь вниз, перепрыгивая через те же ступеньки, мимо тех же окон, к мерину, к холодному рулю, к темноте, в которую мне теперь нужно было ехать так быстро, как этот старый двигатель вообще способен везти.