Прижать к себе страх

«Безопасность — это не отсутствие угрозы.

Это когда рядом есть кто-то, кто заметит её первым».

— Ксил, заметки в телефоне, без даты

Я не спал. Точнее, спал, но как-то рывками, провалами по двадцать минут, между которыми просыпался и лежал, глядя в потолок, прислушиваясь к звукам за дверью. Никаких стуков больше не было. Это почему-то не успокаивало. В семь утра я сдался и сел за стол. Первым делом — паблик. Логи. Аккаунт-призрак, тот самый, с которого пришли все 214 сообщений плюс «передай Горе» плюс «синяя куртка» — я открыл его, чтобы проверить, нет ли новой активности. Аккаунт не был найден. Не «заблокирован администрацией». Не «аккаунт удалён за нарушение правил» — стандартная заглушка с серым силуэтом, которую ставит сама платформа. Просто — пусто. Профиль не существовал. Я попробовал перейти по старой ссылке из скриншотов — переход вёл в никуда, на страницу с надписью, что такого пользователя нет. Он сам удалил аккаунт. Не я его заблокировал — у меня даже мысли такой не было, я хотел сохранить его как след. Он сам, добровольно, стёр единственный канал связи, через который разговаривал с Лизой, со мной, угрожал, наблюдал. Я сидел и смотрел в пол долго. Это должно было ощущаться как победа — в конце концов, источник угроз исчез. Но ощущение было ровно противоположным. Тишина после того, как тебя поймали с поличным, — самое страшное, что может случиться. Потому что ты не знаешь, что человек делает по ту сторону этой тишины. Я открыл заметки в смартфон и набрал короткую строчку, просто чтобы зафиксировать мысль, прежде чем она расползётся куда-то в фоновые процессы и начнёт там гноиться: Он понял, что его вычисляют. Зачистил единственный известный нам канал. Это не отступление. Это смена тактики. Вопрос — на какую. Потом, на автомате, проверил все свои аккаунты — паблик, почту, облако, старый форум — по третьему кругу за два дня. Всё было чисто. Двухфакторка стояла везде. Сессии — только мои, три штуки, как и должно быть. Я поймал себя на том, что делаю это не потому, что ожидаю найти что-то новое, а потому, что само действие — проверять — успокаивало. Как закапывать нос, когда дышать и так нормально, просто по привычке. Отложил телефон. Заставил себя выпить кофе, а не просто держать кружку в руках. Элевейт + Ксил Я: аккаунт сталкера удалён. не заблокирован — удалён самим владельцем, сегодня ночью Женя: что это значит Я: значит, он понял, что мы его отслеживаем через этот канал, и зачистил следы. больше сообщений оттуда не будет — оттуда никаких Женя: а с других каналов? Я: не знаю. слежу Пауза была долгой — минуты три, может, четыре. Я смотрел на "Женя печатает...", которое появлялось и пропадало в шапке чата, — она писала, стирала, писала снова. Женя: слушайте. я понимаю, что выступление через неделю и мы все вложились. но я думаю, может быть нам стоит обсудить перенос. серьёзно. это уже не «странный фанат пишет неприятные сообщения». это взлом, это слежка у подъезда, это вот это всё Саша: нет Одно слово. Без пауз, без точек после, без объяснений сразу. Женя: Саш, я не говорю отменять навсегда. я говорю — может, на месяц, пока... Саша: пока что? пока он не устанет? он не устанет, Жень. а если мы перенесём — он поймёт, что это работает. что если надавить — всё остановится. ты хочешь дать ему понять, что у него есть рычаг? Женя: я хочу, чтобы Лиза была в безопасности Саша: я тоже. но прятаться — это не безопасность, это отложенный страх Я читал это и думал, что Саша, наверное, права — и одновременно думал, что Женя, наверное, тоже, и что хуже всего то, что обе правы одновременно, и от этого решения не становится легче, а становится только тяжелее. Лиза: я против переноса Коротко. Я ждал продолжения — обычно за такой фразой у Горе шло что-то ещё, объяснение, эмоция, мат. Но продолжения не было. Просто три слова, и тишина. Женя: Лиз... Лиза: Жень, я серьёзно. если я сейчас сяду дома и буду ждать, пока «станет безопаснее» — оно никогда не станет. я лучше выйду на сцену и буду танцевать, чем сидеть и трястись у окна. мне нужно расписание. мне нужна структура. без этого я сойду с ума раньше, чем он что-то сделает. и нам нужно работать. Это было неожиданно зрелым — настолько, что я почти физически почувствовал, как меняется температура разговора. Вчерашняя Лиза, та, что выходила из уборной с красными глазами, — и эта, которая сейчас пишет «мне нужна структура», были одним человеком, но что-то в ней за ночь перестроилось. Женя: ладно. ладно. тогда давайте сегодня соберёмся, обсудим логистику выступления нормально. у меня нога болит сильнее, чем вчера, так что давайте у меня, если никто не против Саша: норм Лиза: ок Я: буду Худи я испортил сам. Утром, наливая кофе, рука дрогнула — третья ночь почти без сна давала себя знать в самые неподходящие моменты, — и тёмное пятно расползлось по всей груди, не оставляя шансов на быструю реабилитацию. Я сунул худи в раковину отмокать и пошёл искать, во что переодеться. В шкафу, в самом дальнем углу, висела рубашка — клетчатая, плотная, фланелевая, моя собственная, купленная год назад на какую-то распродажу и надетая, кажется, всего пару раз: один раз на день рождения у кого-то из родственников, другой — забыл, когда и зачем. Она просто висела там всё это время, между зимней курткой и старыми пакетами, и пахла — неожиданно — кедром и чем-то цитрусовым, лёгким, древесным: видимо, от шкафного саше, которое мама подкладывала на полки, а я никогда не замечал. Рубашка была чуть свободной в плечах — я давно не надевал её, тело успело измениться, — но была тёплой и чистой, и я надел её, не особо раздумывая, застегнув на все пуговицы, кроме верхней, потому что застёгнутая на все выглядела как-то совсем не по-моему. В университете было то же самое, что вчера — лекции, формулы, недосып, который накапливался уже третий день и начинал давать себя знать в виде странной звонкости в ушах. Контрольную по матстату я писал на перемене, в коридоре, на коленке — в буквальном смысле, тетрадь лежала на колене, а я сидел на подоконнике и пытался вспомнить формулу дисперсии, которую забыл сразу после того, как её объяснили. — Дисперсия — это сумма квадратов отклонений, делённая на n, — сказал вдруг голос рядом. Сосед по парте — тот самый, в очках, имени которого я так и не выучил, — сидел рядом на подоконнике с собственной тетрадью и, видимо, решил мне помочь, не спрашивая. — Я помню формулу, — сказал я. — Я забыл, как её применять к этой конкретной задаче. — А, ну это просто. — Он наклонился, глянул в мою тетрадь, ткнул пальцем. — Тут у тебя выборка из восемнадцати значений, среднее ты уже посчитал правильно, осталось просто... Он быстро, без пафоса, прошёлся по задаче — и через пять минут у меня в тетради написано решение, которое выглядело так, как будто я знал, что делаю. Я посмотрел на него с некоторым удивлением. — Спасибо, — сказал я. — Серьёзно. — Без проблем. — Он пожал плечами, явно не считая это чем-то особенным. — Ты постоянно куда-то спешишь последние дни. Всё нормально? Это был первый раз за два с половиной семестра, когда он спросил меня о чём-то личном. Я даже имени его не знал — а он, оказывается, замечал. — Нормально, — сказал я. — Просто... много всего разного. — Понимаю, — он кивнул, явно не настаивая на подробностях, и вернулся к своей тетради. — Если ещё что — обращайся. Меня, кстати, Игорь зовут. На случай если ты до сих пор не знал. — Знал, — соврал я. — Просто забыл. Спасибо, Игорь. Он усмехнулся и больше ничего не сказал.

***

Женя жила в той самой девятиэтажке на Новокрюковской, куда я её вчера высаживал. Квартира оказалась небольшой, но светлой — много растений на окнах, фотографии на стенах (явно с выступлений, видно было даже мельком — яркие костюмы, сцена, размытое движение), и в воздухе пахло чем-то цветочным, видимо, тем самым парфюмом, который я уже различал по запаху среди духов Жени. Сама она сидела на диване, нога вытянута на подушке, обёрнута эластичным бинтом. — Ого, — сказал я, когда она открыла дверь и проводила меня внутрь, прихрамывая. — Это серьёзнее, чем вчера. — Ночью разболелась сильнее, — она поморщилась, садясь обратно. — Утром даже до кухни еле дошла. Я уже договорилась с врачом, сегодня вечером поеду — но сейчас сижу, охлаждаю, бинтую. — Жень, может, тебе не надо было собирать всех к себе, если так больно? — Надо, — она махнула рукой. — Я лучше лежу с гостями, чем лежу одна. И вообще, у меня тут всё под рукой — диван, телефон, чайник. Сиди, Ксил, не маячь. Горе и Саша приехали вместе — звонок в дверь, потом ещё один, и обе оказались на пороге вдвоем. Лиза была в рубашке. И как только она сбросила куртку, стало заметно — не своей, это было видно сразу: приталенная, тёмно-синяя, в мелкую полоску, с воротником, который она застегнула не до конца, но всё равно непривычно высоко для себя. Рукава были подвёрнуты аккуратно, в один ровный оборот — слишком аккуратно для Лизы, как будто кто-то другой их подворачивал, или она сама старалась повторить чужую манеру и не до конца справилась. Сидела рубашка на ней странно — не плохо, но как-то не по-лизиному: обычно она тонула в своих вещах, редко появляясь в кадре в чем-то другом. А эта, наоборот, обрисовывала её фигуру там, где Горе привыкла прятаться за свободным кроем. — Это Сашина, — сказала Лиза вместо приветствия, заметив, видимо, мой взгляд, и тут же, не дав мне ничего спросить, продолжила с той интонацией, с которой обычно сообщают неприятную новость с улыбкой. — Потому что у меня кончились чистые вещи, а домой за своими я пока идти не хочу — ни одна, ни с конвоем. Так что да, теперь я хожу в чужом и выгляжу как менеджер среднего звена. Привыкайте, может, это новый тренд. — Тебе идёт, — сказал я, прежде чем успел подумать, что это прозвучит. — Мне не идёт, — отрезала Горе. — Мне идёт быть похожей на мешок. А в этом я похожа на человека, который сейчас пойдёт продавать страховки. Саш, ты как в этом живёшь, тут всё... — она подёргала воротник, — ...по фигуре. — Это называется крой, — заметила Саша, проходя мимо в комнату. — Но раз тебе так неудобно, могу выдать обратно твою же толстовку, она так и валяется у меня на стуле третий день. — Нет, — быстро сказала Лиза. — Эта теплее. Саша только хмыкнула и не стала спорить. Сама Мироненко была в светлой рубашке — мужского кроя, с расстёгнутым воротом и закатанными до локтя рукавами, — и в бандане, тёмно-синей, с мелким узором, которая держала волосы назад, оставляя открытым лицо. Я только сейчас, при дневном свете, в небольшой квартире, разглядел, насколько у неё голубые глаза, почти прозрачные, с тем оттенком, который меняется в зависимости от того, что на ней надето. Губы были чуть тронуты красным — не яркая помада, скорее лёгкий, почти естественный оттенок, который я не замечал раньше, потому что раньше она никогда не красилась перед репетициями. — Сегодня без сцены? — спросил я, не подумав, кивнув на её вид в целом. — Сегодня обсуждение, — сказала Саша, садясь на стул у окна. — Не обязательно приходить в тренировочном. — Логично, — сказал я и почувствовал себя слегка глупо за вопрос. А я так и остался в этой забытой рубашке и теперь сидел в ней на фоне всей этой стилевой композиции, чувствуя себя серым пятном между трёх разных вселенных. Хотя, подумал я, глядя на Сашу в её рубашке и на Горе в чужой, — может, и не таким серым. Просто четвёртой версией одной и той же темы, которую никто не обсуждал вслух. Лиза, против обычного, сегодня была подтянутая и собранная — хотя и явно от этого страдала. Саша — собранность с лёгким акцентом, как обычно. Женя — даже сейчас, на диване, с забинтованной ногой, в каком-то полосатом халате поверх спортивных штанов и футболки с принтом, который явно не сочетался ни с чем, но при этом смотрелся на ней органично, как будто стиль Жени заключался именно в том, что у неё конкретного стиля нет, и это работало. Ей шло всё. — Ладно, — сказала Женя, подвинув к себе блокнот. — Логистика. Выступление в субботу, площадка — открытая сцена в парке, организаторы обещают охрану на входе, но это охрана от хаоса, а не от конкретного человека, понимаете. Нам нужно продумать, как мы добираемся, кто где находится до выхода, и... — Я подвезу, — сказал я. — Это не обсуждается. — Я и не спорю, — Женя кивнула. — Вопрос в другом — после выступления вас, скорее всего, будут фотографировать, подходить, обычные дела. И вот тут — если он там будет... — Если он там будет, — сказала Саша спокойно, — он будет одним из десятков людей с телефонами. Мы не отличим его от фанатов. Это и есть проблема. — Значит, нужно, чтобы рядом всегда был кто-то, кто смотрит, — сказал я. — Не на сцену. На толпу. — Ты? — Горе подняла бровь и оглядела меня с ног до головы, с тем выражением, с которым обычно осматривают подозрительный гриб в лесу — есть, не есть. — Серьёзно? Ты, конечно, извини, но на бодигарда ты не смахиваешь по параметрам. У тебя руки как у человека, который последний раз поднимал что-то тяжелее клавиатуры классе в девятом. — Это называется «не отвлекать внимание физическими данными», — сказал я. — Профессиональный термин. — Это называется «худой парень в худи», — поправила Лиза. — Признай уже. — Я признаю функциональность. Никто не будет подозревать в слежке человека, который выглядит так, будто сам боится толпы. — Утешает. — Это и не должно утешать. Это должно работать. — Окей, мистер Профессионал, — Лиза скрестила руки на груди. — А если он окажется здоровым мужиком под два метра? Ты его своими руками-клавиатурами остановишь? — Если он окажется здоровым мужиком под два метра, — сказал я, — то вам всем стоит начать переживать не за меня, а за себя, потому что от меня в этой ситуации толку будет примерно как от зонтика в ураган. Но смотреть-то я всё равно буду. Это бесплатно и не требует физической подготовки. — Зонтик в ураган, — повторила Лиза с явным удовольствием, как будто записывала это куда-то в свой личный архив цитат. — Это я запомню. — Записывай. — Какой грубый, — она прижала руку к груди с притворным возмущением. — А я, между прочим, только что честно оценила твой потенциал. Это забота. — Это звучит как угроза с человеческим лицом. — У меня всегда человеческое лицо, — Горе одарила меня широченной, абсолютно неискренней улыбкой. — Просто иногда оно говорит правду, и людям становится некомфортно. — Я. Или кто-то ещё, — сказал я, обращаясь уже к Жене, оставив препирательства. — но у меня хотя бы есть привычка. — Профдеформация, — поправила Саша, но без насмешки. — И она тоже. Женя начала записывать что-то в блокнот — точки сбора, время, за кем и в какой последовательности заезжать. Разговор шёл размеренно, по делу, и я думал, что вот это — обсуждение логистики, распределение зон ответственности — было первым по-настоящему взрослым моментом в этой истории. Не паника, не страх. План. В какой-то момент, пока Женя объясняла что-то про расписание выступлений других участников, Горе, сидевшая на полу у дивана, демонстративно вздохнула и завалилась набок — прямо на Сашу, которая сидела рядом на том же ковре, прислонившись спиной к стене. — Я устала от слова «логистика», — заявила она, упираясь затылком в Сашино плечо. — Можно пятиминутку? — У нас и так пятиминутка, — заметила Саша, не двигаясь, как будто привычно принимая на себя этот вес. — Мы сидим. — Сидим и говорим про логистику. Это не отдых, это работа сидя. — Лиз... — Жень, ты говори, я слушаю, — Горе махнула рукой, не поднимая головы с плеча Саши. — Просто я слушаю отсюда, тут лучше акустика. Женя фыркнула и продолжила. Лиза действительно слушала — иногда даже кивала, не меняя позы, — но через минуту её рука как-то незаметно нашла край Сашиной банданы и принялась теребить узел на затылке. Сначала просто пальцем, потом — уже двумя, аккуратно поддевая ткань снизу, будто проверяя, насколько туго завязано. — Перестань, — сказала Саша без особого выражения, не отвлекаясь от блокнота Жени, но чуть наклонив голову — то ли уворачиваясь, то ли, наоборот, давая больше доступа, я не мог понять. — Что перестать? — Развязывать мне бандану. — Я не развязываю. Я изучаю узел. — Горе сосредоточенно прищурилась, как будто перед ней была не бандана, а инженерная задача. — Тут какой-то интересный способ завязки, я хочу понять принцип. — Это называется развязывать. — Это называется тактильное исследование. Саша подняла руку и без особых усилий перехватила Лизину ладонь — просто остановила движение, не отбрасывая, не дёргая. Подержала секунду — пальцы сомкнулись вокруг запястья, спокойно, как держат то, что не собираются отпускать, но и не собираются демонстрировать. Горе издала какой-то звук — что-то между смешком и капитуляцией — и перестала тянуть бандану, но руку из Сашиной не вынула. Наоборот, как-то невзначай развернула кисть — так, чтобы пальцы переплелись, а не просто соприкасались, — и вернула голову на Сашино плечо, на этот раз чуть глубже, чуть удобнее, как устраиваются на подушке, которую уже давно изучили и знают, где какой бугорок. Женя, не отрываясь от блокнота, передвинула страницу так, чтобы Саше было видно через голову Лизы, — без единого взгляда в их сторону, абсолютно буднично, как будто переставляла чашку на столе, чтобы не мешала. Для неё в этой картине не было вообще ничего особенного — рука в руке, голова на плече — просто фон, обычная мебель их повседневности, которую не замечают, потому что она всегда стоит на одном и том же месте. А я смотрел — коротко, искоса, стараясь, чтобы это не превратилось в разглядывание, — и думал о том, что для меня в этой картине было слишком много всего сразу. Слишком много, чтобы списать на простую дружескую близость, и слишком мало, чтобы назвать это чем-то конкретным. Просто — есть. — Так, — сказала Женя, не обращая на это никакого внимания, видимо, давно привыкшая. — С транспортом разобрались. Теперь — кто что несёт, костюмы... Разговор перешёл в более практичную фазу — кто отвечает за реквизит, у кого есть запасной чехол для костюмов, не забыть зарядки для телефонов. Я слушал, кивал, иногда записывал что-то в заметках, и время шло как-то незаметно — так бывает, когда сидишь в тёплой комнате с людьми, которые тебе нравятся, и единственным напоминанием о реальности остаётся свет за окном, медленно меняющий оттенок с белого на серый. В какой-то момент Женя поморщилась сильнее обычного, перекладывая ногу, и блокнот в её руках чуть качнулся. Встреча закончилась около пяти вечера. Нога у Жени к этому времени разболелась настолько, что она уже не пыталась делать вид, что всё в порядке — морщилась при каждом движении, и в итоге мы все дружно решили, что пора собираться, чтобы она успела на приём к врачу. — Я могу подвезти, — сказал я, когда мы уже одевались в прихожей. — Серьёзно, это пять минут, я только машину заведу. — Не надо, — Женя махнула рукой, осторожно вставая с дивана и опираясь на спинку. — Поликлиника тут в двух шагах, мне через двор и налево, я бы и без больной ноги дольше добиралась на машине из-за этих дворов с одной полосой. А вот пешком — реально близко. — Точно? Может, хотя бы до подъезда... — Ксил, — она посмотрела на меня с тем выражением, которое появлялось у неё, когда она была одновременно благодарна и хотела это благодарность как можно скорее завершить. — Я хромаю, а не умираю. Дойду. Спасибо, что предложил. И спасибо, что пришли, — сказала она уже всем, натягивая кофту. — Серьёзно. Без вас я бы тут одна со своей ногой и блокнотом с ума сошла. — Звони, если что с врачом, — сказала Саша, завязывая шнурки. — Если что-то серьёзное — я приеду. — Будет не серьёзное, — Женя махнула рукой. — Растяжение, лёд, покой. Классика. На улице стало серо, но без дождя — тот редкий апрельский момент, когда воздух влажный, но небо как будто отдыхает между ливнями. Горе, всё ещё в Сашиной рубашке под курткой — достала телефон и начала что-то печатать, не отрываясь от экрана. — Мне в другую сторону, — сказала она. — Дима с компанией приехал из Красноярска на пару дней, зовут погулять, обещали привезти что-то оттуда — давно не виделись, не хочу отказываться. — Одна? — спросила Саша. — Не одна, — Лиза закатила глаза, не отрываясь от телефона. — Я же сказала — с Димой и компанией. Целая делегация, не переживай. Я напишу, когда буду возвращаться — встретишь? — Встречу, — сказала Саша. — Как обычно. — Вот и славно. — Мне нужно в магазин, — добавила Мироненко, обращаясь уже ко мне. — Тут рядом, на углу. Горе перевела взгляд с Саши на меня — быстро, оценивающе, как будто сверяла что-то у себя в голове, — потом убрала телефон в карман. — Ладно. Пишите, если что. Она пошла своей дорогой — быстро, не оглядываясь, телефон уже у уха, видимо, звонила Диме. Я остался стоять рядом с Сашей, и неловкая пауза образовалась сама собой — та самая, когда два человека одновременно понимают, что сейчас разойдутся, и один из них вот-вот скажет «ну, пока». — Я тоже туда, — сказал я. — Мне как раз нужно... — я лихорадочно соображал, что мне может быть нужно в магазине на углу, и не нашёл ничего убедительного, — ...сигареты. Саша посмотрела на меня — спокойно, но с тенью чего-то, что могло быть и подозрением, и весельем одновременно. — У тебя из кармана торчит непочатая пачка. Я опустил взгляд. Действительно торчала. — Запасная, — сказал я без особой надежды. — Ага, — сказала Саша. Но не стала спорить дальше — просто пошла в сторону магазина, и я пошёл рядом, потому что отступать было как-то совсем глупо. «Тут рядом» оказалось метров триста, и мы шли молча первую половину пути — мимо детской площадки с пустыми качелями, мимо ларька с шаурмой, закрытого в это время, мимо бетонного забора с граффити, которое я уже видел где-то раньше и не мог вспомнить, где именно. — Тебе идёт рубашка, — сказала Саша наконец, не глядя на меня, разглядывая что-то на другой стороне улицы. — Непривычно. Не худи. — Своя, — сказал я. — Просто забытая. — Непривычная, — повторила Саша, как будто пробуя слово на вкус. — От тебя сегодня вообще пахнет иначе. Кедром? Или апельсином — что-то такое, древесное и сладкое одновременно, Горе подсказала. — Шкафное саше, — сказал я. — Мама подкладывает в шкаф, а я даже не знал, что оно там есть, пока не достал рубашку. — Ну вот, теперь знаешь, — она помолчала секунду. — Мне нравится. Больше, чем сигареты, если честно. Я не сразу нашёл, что на это сказать. В голове промелькнуло сразу несколько вариантов ответа — что-то ироничное, что-то про то, что теперь придётся носить эту рубашку чаще, что-то вообще без слов, — но всё это казалось либо слишком, либо недостаточно, и в итоге я просто кивнул, как будто услышал что-то про погоду. — Окей, — сказал я. Получилось глупее, чем я хотел. Саша, кажется, заметила — уголок её рта чуть дёрнулся, — но не стала комментировать, и я был ей за это благодарен, потому что чувствовал, как уши предательски горят, и винить в этом погоду было уже не получится. Мы прошли мимо подъезда, у которого сидел кто-то с термосумкой — курьер, видимо, ждал заказ или просто звонил клиенту, объясняя, где он находится, потому что я слышал обрывок фразы «да я у второго подъезда, у вас домофон не работает». Мы прошли мимо, не сбавляя шага, и я даже не повернул голову — мысли были заняты совсем другим. — Как ты вообще, — спросил я. Вопрос вышел неуклюжим, общим, но я не придумал, как сформулировать иначе. — В смысле? — В смысле — всё это. Лиза вчера. Сегодняшний разговор про перенос. Ты держишься, я вижу, но... — Но? — она наконец посмотрела на меня. — Но я не спрашивал, как ты. Только как она. Мироненко помолчала несколько шагов. Мы дошли до угла — впереди уже виднелась вывеска магазина, тусклая, с одной перегоревшей буквой, — но ни она, ни я не ускорили шаг. — Я в порядке, — сказала она. Потом, чуть погодя, тише: — Не вру. Правда в порядке. Просто... — она помолчала, подбирая слова. — Когда есть за кого волноваться, за себя как-то не успеваешь. Это удобно, на самом деле. Меньше времени думать о своём. — Это не звучит как «в порядке». Звучит как способ не быть не в порядке. Она посмотрела на меня — дольше, чем обычно, с тем выражением, которое я видел раньше всего пару раз: как будто она пересчитывала что-то у себя в голове, и результат пересчёта её слегка удивлял. — Знаешь, — сказала она, — ты иногда говоришь вещи, которые звучат так, будто ты их у себя самого подслушал. — Возможно, и подслушал, — признал я. — Просто у меня то же самое. Беспокоиться о других — это удобный способ не думать о том, что у меня контрольная не сдана, а сессия через месяц. Саша усмехнулась — тихо, коротко. — Хорошая пара невротиков, — сказала она. Я не нашёлся, что на это ответить — слово «пара» зацепилось в голове и осталось там, хотя я прекрасно понимал, что она имела в виду совершенно не то, о чём я успел подумать за долю секунды. Мы дошли до магазина. Саша остановилась у двери. — Спасибо, что прошёлся, — сказала она. — Хотя у тебя действительно была пачка сигарет в кармане, я видела. — Я знаю, что ты видела. — Тогда зачем шёл? Я пожал плечами — честный ответ был бы слишком сложным, а врать не было сил и желания. — Захотелось, — сказал я просто. Саша посмотрела на меня — секунду, может, две — и в этом взгляде было что-то, чего я не успел расшифровать: не удивление, не настороженность, что-то третье, новое, для чего у меня пока не было названия. Потом уголок её рта дрогнул — медленно, как будто решение улыбнуться принималось не сразу, а постепенно, по мере того, как она его обдумывала. — Ладно, — сказала она. — До завтра, Ксил. — До завтра. Она зашла внутрь. Я остался стоять на улице ещё секунду, глядя на дверь, за которой она скрылась, а потом развернулся и пошёл обратно — той же дорогой, мимо граффити, мимо закрытого ларька, мимо детской площадки с пустыми качелями, которые чуть покачивались от ветра, хотя на них никто не сидел. Дома, вечером, я открыл логи — без особого предчувствия, просто по привычке, которая теперь была частью распорядка дня, как закапывание носа. Удалённый аккаунт оставался удалённым — это я уже знал. Но я решил проверить кое-что ещё: посмотреть, не появлялся ли за последние сутки новый призрак с тем же характерным почерком регистрации — теми же признаками, которые я выписал в своём психологическом портрете ещё в самом начале: пустой профиль, набор цифр в имени, дефолтная аватарка, дата создания — недавняя. Я написал скрипт — небольшой, грубый, на коленке, — который прошёлся по новым подписчикам паблика за последние двадцать четыре часа и отфильтровал тех, кто соответствовал этому паттерну. Результат — один аккаунт. Создан сегодня, в 14:12. Пустой профиль. Имя — набор цифр, отличающийся от старого, но построенный по той же логике, как будто генерировался тем же скриптом или той же привычкой. Ни фото, ни описания. Ноль сообщений в истории. Подписался на паблик в 14:12. Мы все в этот момент сидели у Жени, обсуждали выступление, Лиза теребила Сашину бандану, Женя записывала что-то в блокнот про точки сбора. Он зачистил старый канал — и почти сразу открыл новый. Не остановился. Просто пересел в другую машину, как я и думал. Я открыл новый аккаунт — пусто, тихо, никаких сообщений. Просто подписка. Просто наблюдение. Я закрыл вкладку и потянулся выключить монитор — и в этот момент краем глаза заметил, как на корпусе ноутбука, рядом с объективом камеры, на долю секунды мигнул зелёный огонёк. Тот самый, который загорается, когда камера активна. Я замер с рукой на мониторе. Огонёк погас — так быстро, что я мог бы убедить себя, что это просто блик, отражение от экрана, игра света в темноте комнаты. Но я слишком хорошо знал, как выглядит включенная вебка. Я сам объяснял людям, как за ним следить — «если горит, когда вы ничего не открывали, это повод для паники». Я открыл диспетчер задач. Список процессов тянулся вниз — десятки фоновых служб с именами, которые ничего не говорят обычному человеку. Я искал что-то, что использует камеру. Браузер закрыт. Zoom, Skype — не запущены. Ничего активного, ни одного процесса с доступом к видео. Огонёк не загорался снова. Я просидел, глядя на чёрный кружок объектива, ещё несколько минут — он оставался мёртвым, обычным, как всегда. Может, и правда блик. Я всё равно встал, порылся в ящике стола и залепил камеру кусочком чёрного скотча — той же рукой, которой буквально вчера накидывал цепочку на дверь. Тело двигалось быстрее, чем успевала сформироваться мысль о том, что оно делает И в этот момент за окном что-то стукнуло. Глухо, один раз — как будто что-то небольшое ударилось в стекло и тут же отлетело. Я обернулся слишком резко, чувствуя, как кровь на секунду отливает от лица. Штора была задёрнута неплотно — узкая полоса темноты между тканью и рамой, и в этой полосе ничего не двигалось. Я подошёл, рывком отдёрнул штору целиком. Двор был пуст. Мокрый асфальт, жёлтый свет единственного работающего фонаря, голые ветки дерева у подъезда — они слегка качались, хотя ветра, кажется, не было совсем. Птица. Или ветка, упавшая откуда-то сверху. Или кто-то выбросил мусор из окна выше и попал в стекло случайно. Десять вариантов, каждый из которых был совершенно разумным. Я стоял у окна ещё минуту, глядя в темноту, пока глаза не начали слезиться от напряжения, — а потом задёрнул штору обратно, плотно, проверив, чтобы не осталось ни одной щели, и вернулся за стол. Новый аккаунт молчал. Камера была залеплена. Двор был пуст. Но он смотрел. Просто пока ничего не написал.