Прижать к себе страх

«Иногда самое честное, что можно сделать —

это перестать придумывать причины

и просто сказать: я боюсь за тебя.

Это не слабость.

Это единственное, что работает».

— Ксил, заметки в телефоне, без даты

Будильник сработал в восемь, и я не сразу понял, где нахожусь, — в смысле, я знал, что у себя в квартире, на своей кровати, но первые несколько секунд это знание было чисто теоретическим, никак не связанным с тем, что я чувствовал. Потом сознание включилось окончательно, и я вспомнил всё — в той же последовательности, в которой это произошло: стук в дверь, логи, синяя куртка, холодные пальцы Саши на моей руке, «поэтому мне и хуже». Я лежал и смотрел в потолок ровно столько, сколько мог себе позволить, — секунд тридцать, — а потом телефон завибрировал уведомлением. Потом ещё одним. Потом ещё. Три сообщения от старосты в общем чате группы. Одно от преподавателя по матстатистике — «Гордеев, напоминаю, что контрольная была ещё вчера, жду до пятницы, иначе незачёт». Одно от мамы, просто «позвони когда сможешь», которое я мысленно переложил в папку «потом». И уведомление из чата «Элевейт + Ксил». Я открыл его первым. Даже не заметил, что сделал это раньше, чем ответил старосте. Лиза: [голосовое сообщение, 0:23] Лиза: вот ещё, послушай Лиза: [ссылка на трек] Лиза: Саш, ну? ты оценишь, я серьёзно, там бит в конце просто разрыв Я нажал на голосовое — Горе говорила быстро, немного в нос, явно только что проснулась, голос ещё не собранный, домашний. Что-то про трек, который она нашла вчера поздно ночью, не могла уснуть, слушала, и там «такое место примерно на второй минуте, ну ты поймёшь». Голосовое закончилось. Я сидел и смотрел на экран. Она не знает ни про что. Она не спала ночью и слушала музыку. Она отправила голосовое в семь тридцать утра — это значит, либо встала очень рано, либо вообще не ложилась. И ей просто хотелось поделиться треком. Саша ответила коротко — одно слово: Саша: слушаю Без дальнейшего. Без обычных колкостей, без «а что за бит», без «ты опять не спала». Просто — слушаю. И в этой сдержанности было что-то такое, от чего мне захотелось позвонить Саше прямо сейчас, в восемь утра, и сказать что-нибудь бесполезное, но человеческое. Я не позвонил. Закрыл чат, открыл письмо преподавателя и написал, что сдам контрольную в четверг. Это была ложь. В четверг у меня не было ни одного шанса её написать, если я не начну прямо сегодня. Но сегодня у меня было другое. Женя позвонила около десяти, пока я стоял на кухне с кружкой кофе и смотрел в окно на мокрый двор. — Ксил, привет. Ты сейчас что делаешь? — Ничего, — я почти не соврал. — Прогуливаю пары, не делаю проект. — Ну отлично, тогда не занят. — Она говорила быстро, как всегда, когда уже знала, что скажет, и просто нужно было до этого добраться. — Мы сегодня едем в зал — прогон делать, у нас там скоро выступление, всё такое. Там три часа минимум, Саша говорит четыре. Приедешь? — Зачем? — Ну... — она чуть помолчала. — Во-первых, у меня телефон разрядится и некому будет снимать. Во-вторых... — ещё пауза, чуть более настоящая, — нам надо поговорить. Все вместе. Ты понимаешь про что. Я понимал. — Когда и куда? — В час. Я кину адрес. Она скинула адрес — то самое здание в Зеленограде, с высокими окнами и облупившейся краской, у которого я забирал их в прошлый раз. Репетиционный зал на втором этаже, сказала Женя, позвони снизу. Я написал «окей» и подумал, что в моей жизни сейчас есть ровно два источника тревоги — один большой и диффузный, связанный с чужими IP-адресами и стуком в дверь по ночам, и один маленький и конкретный, связанный с матстатистикой и незакрытыми хвостами по учёбе, — и я совершенно ясно понимал, какой из них меня сейчас больше занимает.

***

В репетиционном зале пахло канифолью, деревянным паркетом и чем-то сладковатым — может, чьим-то дезодорантом, который остался с прошлой репетиции. Большое светлое помещение, одна стена зеркальная, у другой — стулья и крючки для сумок, в углу — колонка, провода, чей-то чехол от скрипки, который, кажется, был здесь ещё с прошлого века. Девочки уже были — Женя разминалась у станка, Саша сидела на полу и завязывала кроссовки, Горе стояла у окна со стаканчиком баббл-ти и смотрела на улицу. На ней была синяя куртка — та самая, и я почувствовал, как у меня внутри что-то сжалось, коротко и неприятно, — но заставил себя не думать об этом прямо сейчас. — О, — Лиза повернулась, когда я вошёл. — Ксил пришёл. Жень, ты его звала? — Я звала, — Женя выпрямилась от станка и помахала рукой. — Он будет снимать. — Я сам предложил, — добавил я. Это была правда — пока шёл сюда, понял, что лучше войти с делом, а не просто «поговорить». Лиза с подозрением относилась к ситуациям, когда её собирали «поговорить». — О как, — Лиза приподняла бровь. — Добровольно? Тебя никто не принуждал? — Никто. Я по собственному порыву. — Тогда ладно, — она кивнула, явно довольная. — Добро пожаловать в ад, там на крючке можно повесить куртку. Мою заодно тоже. Саша не сказала ничего. Она закончила завязывать кроссовки, встала, посмотрела на меня — коротко, без улыбки, но и без той ледяной оценки из кафе. Что-то среднее. Что-то, что я не успел расшифровать, потому что она уже отвернулась к зеркалу. Первый час прошёл так, как я себе примерно представлял — с той разницей, что в реальности это было громче, интенсивнее и значительно более физически убедительно, чем любые мои ожидания. Женя гоняла их по связке раз за разом — одна, снова, с начала, стоп, вот здесь нога, Лиза вот здесь рука, Саш ты опережаешь на четверть такта, с начала. Горе реагировала на каждое замечание одинаково — кивала, повторяла, ошибалась в другом месте, получала новое замечание. Мироненко реагировала иначе: молчала, делала ещё раз, делала ещё раз, потом делала правильно — с таким лицом, как будто она и не сомневалась, что сделает правильно, просто не с первого раза. Я снимал. Сначала держал телефон Жени — она отдала его мне ещё в прихожей, объяснила, что нужно, — а потом понял, что у меня лучше получается снимать на свой, потому что я чувствую его. Спросил разрешения — Женя махнула рукой не глядя. Я переключился на свой. Что-то в этом зале снималось иначе, чем на террасе. Там был город, ветер, блеск башен — всё само по себе создавало картинку. Здесь был только паркет, зеркала и три человека, которые делали что-то очень сложное так, будто это само собой разумеется. Я ловил отражения в зеркале, ловил Горе в момент, когда она смеялась над собственной ошибкой, ловил Сашу, когда она замирала на долю секунды перед прыжком — вот это мгновение зависания, в котором она была абсолютно сосредоточена, как будто весь мир сократился до точки под её ногой. Я поймал себя на том, что держу кадр на ней дольше, чем следовало бы для нейтральной съёмки. Убрал телефон. Сделал вид, что проверяю настройки. Между прогонами Женя не прекращала двигаться — она была из тех людей, для которых остановиться на несколько минут сложнее, чем продолжать, — но при этом успевала смотреть в телефон. Однажды остановилась, прыснула, развернула экран к Горе. — Смотри. Лиза глянула. На экране было фото — Алёна в каком-то горном пейзаже, в позе для йоги на краю скалы, за ней — Гималаи, небо, бесконечность. Подпись: «день восьмой. чакры открыты. связь ловит через раз. обратно не спешу целую». — Она серьёзно? — Лиза забрала телефон, рассматривая. — Восемь дней. У нас выступление совсем уже скоро. — Она написала, что успеет, — сказала Женя без особой убеждённости. — Наверное. — «Наверное», — передразнила Горе. — Женя, она вон вверх ногами стоит на горе в Непале. У неё там другой временной пояс и другие чакры. Она появится послезавтра, скажет «прости, мне надо было перезагрузиться», и будет абсолютно права. — И мы все простим, — согласилась Саша из угла, где она потягивалась. — Конечно простим, — Лиза вернула телефон Жене. — Потому что это Алёна и мы её любим. Но если она ещё раз уедет вот так внезапно, я её сама отвезу в аэропорт и поменяю дату билета. — Ты не умеешь водить, — заметила Саша. — Ксила попрошу. — Лиза обернулась ко мне. — Ты же? — Я — могила, — закончил я. — Отвезу куда скажете. Женя убрала телефон, потом достала снова — на этот раз показала что-то другое, Лизе на ухо, вполголоса. Я не расслышал, но та тихо вздохнула. — Тася как? — спросила она вслух. — Лучше, — сказала Женя. — Температура спала. Пишет, что скучает по залу, но ещё сипит. Прислала голосовое в группу. — Она чуть помолчала. — Кстати, они с Алёной знают про... ну, в общем, про ситуацию. Я им сказала. Немного. Не всё, чтобы не пугать, пока Тася болеет и Алёна недоступна. Но в целом — знают. — Понятно, — Лиза кивнула. — И ещё, — Женя чуть поёрзала, как человек, которому чуть неловко. — Я им сказала, что у нас теперь есть Ксил. Что он помогает. Тася написала «окей» и сразу попросила его ник. Алёна, видимо, была без связи, но я сказала, что познакомлю, когда она вернётся. Я почувствовал нечто странное — не смущение, скорее что-то вроде того ощущения, когда тебя внезапно включают в список, в котором ты не ожидал оказаться. — Ник — Ксил, — сказал я. — Это не сложно. — Тася уже нашла тебя, — призналась Женя. — Подписалась. Надеюсь, ты не против. — Она прочитала мои посты? — Наверное. — Тогда точно не против. Там нечего читать. Лиза фыркнула. Женя убрала телефон. Прогон продолжился. Перерыв объявила Женя — резко, посередине прогона, что было неожиданно. — Всё, пятнадцать минут, — сказала она и опустилась прямо на пол, не дойдя до стула. — У меня нога. — Что с ногой? — Лиза подошла и опустилась рядом с ней, заглядывая. — Ничего страшного, просто... — Женя поморщилась. — Потянула вчера, не успела сказать. Пройдёт. — Жень... — Пройдёт, я сказала. Дай мне десять минут. Лиза поднялась — с лёгким «блин», которое было больше про беспокойство, чем про раздражение, — и пошла к сумкам. Сказала, что найдёт что-нибудь холодное, у неё есть пакет с гелем в рюкзаке, она всегда берёт, потому что «с вами иначе нельзя». Я услышал, как где-то в глубине сумки она начинает что-то искать, и в этот момент Саша тихо подошла и встала рядом со мной — близко, почти как тогда на террасе, когда показывала перенос веса. — Она ищет долго, — сказала Саша вполголоса. — Минут пять точно. — Понял, — сказал я так же тихо. Несколько секунд мы оба смотрели на Женю, которая сидела на полу с закрытыми глазами и осторожно разминала щиколотку. Потом Саша повернулась ко мне — чуть, самую малость, и я почувствовал это движение раньше, чем увидел, просто потому что она стояла очень близко. — Я уже три ночи придумываю поводы, — сказала она. Голос был ровным, как у человека, который долго репетировал эту фразу, прежде чем произнести её вслух. — Что у меня сломался кран и нужна помощь. Что мне страшно одной, потому что соседи шумят. Что я нашла сериал и хочу смотреть в компании. — Она чуть помолчала. — Сегодня придумать нечего. У меня кончились поводы, чтобы оставить её у себя дома. Я смотрел на неё. На профиль — на линию скулы, на упрямый подбородок, на то, как она смотрит в зеркало напротив, а не на меня. В зеркале отражался весь зал, и в этом отражении мы стояли очень близко — ближе, чем я осознавал, пока не увидел это со стороны. — Тогда скажи правду, — сказал я. Саша наконец повернула голову и посмотрела на меня — прямо, без отзеркаливания, глаза в глаза. — Какую часть? — спросила она. — Ту, которую она выдержит. Саша смотрела на меня несколько секунд — изучающе, как в первый раз в кафе, только теперь в этом взгляде не было той оценки новичка. Было что-то другое — что-то похожее на то, как смотрят на человека, которому уже в целом доверяешь, но ещё раз проверяешь, на месте ли это доверие. — Она выдержит много, — сказала Саша тихо. — Она вообще выдерживает всё. Это и есть проблема. — Нашла! — крикнула Лиза из-за сумок, и мы оба на секунду замерли, а потом разошлись в стороны — не резко, но достаточно заметно. Лиза выбралась из-за сумок с торжествующим видом и гелевым пакетом в руках. — Жень, держи. И больше не говори, что у меня рюкзак — чёрная дыра, там всё нужное. — У тебя рюкзак — чёрная дыра, — сказала Женя, но уже мягче, принимая пакет. — Просто иногда полезная. Во время второго прогона я снова снимал, но теперь краем сознания думал о разговоре с Сашей, о её «она выдерживает всё, это и есть проблема», и о Горе, которая прямо сейчас танцевала и не знала ничего. А потом начался один из тех моментов, когда всё происходит само собой. Связка шла хорошо — Женя перестала останавливать, просто давала им прогонять целиком, — и где-то на третьем повторе Лиза неожиданно попала в ритм так точно, так сильно, что я опустил телефон на полсекунды, чтобы увидеть это не через экран, а просто так. Это было движение в самом конце связки — восемь счётов, резкое, на смене музыкальной фразы. Сначала плечи — жёстко, на удар, будто она отталкивала что-то от себя обеими руками разом, — потом тело разворачивалось следом за ними, как хлыст, и в самой нижней точке, когда казалось, что она уже ушла слишком далеко, — она выпрямлялась обратно, резко и точно, с тем самым взглядом в зеркало: прямо, спокойно, будто ей и не нужно было проверять, получилось ли. Она знала, что получилось. Саша, которая шла рядом, на секунду скосила глаз — проверить. И увидела, что Лиза смотрит в зеркало, и в зеркале встретилась с ней взглядом. Они не остановились. Продолжали двигаться — синхронно, в такт, рядом, — но что-то между ними изменилось, как меняется воздух перед грозой. Лиза чуть улыбнулась — краешком, еле заметно, победно, — и Саша ответила на это взглядом, который в переводе с её языка означал что-то вроде «да, видела, да, хорошо, молчи». Это длилось секунды три. Может, четыре. Я держал телефон ровно и думал, что либо снимаю что-то очень личное, что мне показывать не стоит, либо снимаю что-то очень красивое, что жалко не зафиксировать. Нажал на запись. — Стоп, — сказала Женя. — Вот это. Вот это оставим, это было хорошо. Ксил, ты записывал? — Естественно, — сказал я. — Отлично, — она потёрла руки. — Ещё раз, с начала, держим этот ритм. Горе повернулась ко мне — с тем выражением человека, который только что сделал что-то хорошее и знает об этом, но всё равно хочет это подтверждение вслух. — Ты видел, что я сделала? А? — Видел. Восемь счётов, финальный разворот. Ты попала в точку между ударами — не на удар, а ровно после, и тело пошло следом. Это было очень точно. Она на секунду перестала моргать. Посмотрела на меня с тем видом, с каким смотрят на человека, который неожиданно сказал что-то умное. — Ты разбираешься в хореографии? — Нет. Но я снимал тебя последние полтора часа и видел, где не получалось. Это отличалось. Не сложно увидеть закономерности и подобрать для них подходящие слова. — Ладно, — сказала она, явно довольная, но изо всех сил делающая вид, что не очень. — Можешь оставаться. — Спасибо за разрешение. — Пожалуйста. Не зазнавайся. Саша поймала мой взгляд через зеркало и чуть, едва заметно, качнула головой — не осуждающе, а скорее иронично: видишь, с кем приходится работать. Я чуть поднял бровь в ответ: вижу, не жалуюсь. Это был разговор без слов, в зеркале, через весь зал, и он длился одну секунду. Но я почувствовал его кожей — тепло и точно, как током. После второго прогона Женя объявила, что нога стала лучше, но она хочет немного посидеть. Горе пошла за водой — в конце коридора был кулер, она ходила туда уже дважды. Саша начала делать растяжку у станка. Я сидел на стуле у стены и делал вид, что просматриваю отснятое. — Ксил, — сказала Женя тихо, с пола. — Надо сегодня. — Я знаю. — Она не поймёт, почему мы тянули. — Мы не тянули. Мы хотим её защитить. Женя помолчала. — Это одно и то же, — сказала она наконец. Я не ответил. За окном пошёл дождь — тот весенний, мелкий, который идёт как будто по привычке, без особого желания. Капли на стекле собирались в дорожки и стекали вниз, и я смотрел на них, пока не вернулась Лиза с двумя стаканами воды — один для себя, один для Жени. — Тебе не принесла, — сказала Горе мне, без извинений. — Ты не танцевал, ты не потел. — Справедливо, — согласился я. Саша отошла от станка, взяла свою бутылку, сделала глоток. Посмотрела на Женю. Та чуть прикрыла глаза — один раз, едва заметно. Что-то вроде кивка. Мироненко поставила бутылку. Отвела взгляд от зеркала. Повернулась к Лизе. — Лиз, — сказала она. — Сядь. — Зачем? — Горе уже почувствовала что-то — голос у неё стал чуть более настороженным, хотя она ещё пыталась делать вид, что нет. — Что случилось? — Сядь, — повторила Саша. Не грубо. Просто — так, что спорить было незачем. Лиза села на пол — прямо туда, где стояла, по-турецки, с водой в руках. Саша опустилась рядом с ней — не напротив, а именно рядом, плечом к плечу, как будто это была её позиция по умолчанию. Я остался на стуле. Женя — на полу. Никто не сказал мне выйти, и я не предложил — просто постарался стать как можно более незаметным. — Нам нужно тебе кое-что рассказать, — начала Саша. — Это про того... человека непонятного. — Что-то новое? — Лиза спросила это ровно, но пальцы на стакане сжались. — Да. — Саша не тянула. — Кто-то писал не только в комментариях. Писали лично Ксилу. С нового аккаунта. Про тебя. — Она сделала короткую паузу. — И он видел тебя. Живьём. У твоего подъезда. Написал про синюю куртку. Знает, в какой ты куртке выходишь. Горе молчала. И это молчание длилось достаточно долго, чтобы я начал за неё беспокоиться — я не мог понять, что происходит у неё внутри. Лицо у неё было почти спокойным. Слишком спокойным. — Давно знаете? — спросила она наконец. — Ксил — с позапозавчера, — сказала Саша. — Я — со вчера. — Понятно. И всё. Никакого «какого хрена», никакого «почему не сказали сразу». Просто — «понятно». Спокойно, почти равнодушно, голосом человека, которого, кажется, ничем не удивишь. Но я видел — Саша тоже видела, я это понял по тому, как она подалась чуть ближе, — что Лиза медленно, почти незаметно, отодвигается от окна. Буквально на несколько сантиметров. Просто чуть подтягивает колени, чуть переносит вес назад, в тень. — Лиз, — сказала Саша. — Я в порядке, — голос был ровным — таким ровным, как бывает у людей, которые очень стараются скрыть что-то. — Ты можешь не быть в порядке, — сказала Саша просто. — Это нормально. — Я знаю, что нормально, — ответила Горе, и в её голосе прорезалось что-то острое — не злость, скорее рефлекторная защита, та самая, которую она выставляет, когда кто-то подходит слишком близко к чему-то болезненному. — Просто не нужно так... — она не договорила. Сделала глоток воды. — Как давно он... настолько близко? — Не знаем, — ответила Саша. — Мы знаем только про один раз. Но... — Но может быть чаще, — закончила Лиза. И это был не вопрос. — Может, — подтвердила Саша. Пауза. Горе медленно выдохнула — не вздохнула, именно выдохнула, как выпускают воздух, который держали слишком долго. — Блин, — сказала она тихо. Потом ещё раз, тише: — Блин. А потом — дала себе волю в полный голос: — Блядь. Блядь, блядь. — Она встала — резко, поставила стакан на пол, прошлась до стены и обратно, руки сжаты, плечи высоко. — Нет, я понимаю, что вы пытались... я понимаю. Но он. Был. У моего подъезда. Он знает, в чём я выхожу. Он знает, когда я выхожу. Это что вообще такое?! Никто не отвечал. Это был риторический вопрос, мы все это понимали. — Я живу там одна, — и в её голосе появилось что-то, чего я раньше не слышал. Не паника — хуже. Такое тихое, беспомощное «я не понимала, что мне надо бояться». — Я там одна всегда. Открываю подъезд, поднимаюсь, и... — она остановилась посередине зала, уставившись в пол. — Он мог зайти за мной. Прямо в подъезд. Я бы даже не... — Лиз, — Саша поднялась. — Нет, подожди, — Лиза подняла руку — стоп. — Дай мне секунду. Просто. Секунду. Она прошла ещё раз по залу — туда-обратно, быстро, с таким видом, как будто если не двигаться, что-то внутри лопнет. Потом остановилась у стены, упёрлась в неё спиной, запрокинула голову. — Почему он вообще... — она не договорила, сглотнула. — Я ничего ему не сделала. Я просто танцую. Я просто живу. За что вот это всё? Никто не ответил. Потому что ответа не было. — И вы молчали, — сказала она. Голос стал тише, но в нём появился другой тон — не злость, что-то горше. — Два дня. Ксил знал, ты знала. Я ходила в синей куртке, открывала подъезд, жила как обычно. А он там стоял и смотрел. И вы молчали. — Я хотел убедиться, что у нас есть что-то конкретное, — я попытался оправдаться. — Не просто догадки. Она посмотрела на меня. Не с ненавистью — просто посмотрела, долго, как смотрят, когда пытаются понять, верить человеку или нет. — Ладно, — сказала она наконец. — Ладно. Я понимаю. — Потом, почти себе под нос: — Блядь, как я устала от слова «ладно». Она помолчала. Потом посмотрела на Сашу — по-другому, не с той злостью, что несколько секунд назад. — Саш. — Голос стал тише, другим. — А вот все эти поводы — кран, сериал, «мне страшно одной»... — Да, — Мироненко ответила кратко, налету поняв истинную суть вопроса. — Могла просто сказать правду. — Могла. Не сказала. — Почему? Саша помолчала. Потом сказала, почти неохотно, как будто признавать это было неудобно: — Потому что ты бы ответила «всё нормально, не беспокойся» и пошла бы домой одна. И я бы стояла под твоей дверью. Горе посмотрела на неё долго. Что-то в её лице изменилось — не испуг и не слёзы, что-то тише и сложнее, для чего у меня не было названия. — Идиотка, — сказала она. — Вероятно. — Я бы не пошла домой одна. — Ты всегда идёшь домой одна. — Ну... — она чуть помолчала. — В этот раз не пошла бы. Они смотрели друг на друга секунду. А потом что-то в Лизе тихо, почти незаметно, надломилось — не рухнуло, не посыпалось, просто дало трещину. Маленькую. Достаточную. — Мне нужна минута, — сказала она, не оборачиваясь. — Сейчас. И вышла. Дверь закрылась. В зале стало тихо. Женя смотрела в пол. Я — в зеркало, на дверь, в которую она ушла. Саша уже вставала. — Я, — сказала она. Одно слово. И пошла следом. Я остался с Женей вдвоём — в пустом зале, с паркетом под ногами и зеркалом, в котором отражался только я, Женя на полу и закрытая дверь в конце коридора. — Она не плачет, — сказала Женя тихо, ни к кому не обращаясь. — Она никогда не плачет при людях. — Знаю, — сказал я. — Значит, Саша правильно сделала, что пошла. Мы помолчали. Минут через пять — может, семь — дверь открылась. Они вышли вместе: Горе впереди, Саша за ней. У Лизы глаза были чуть красными — она умылась, это было видно по мокрым вискам и по тому, как она тщательно избегала смотреть на нас прямо. Рукава были немного влажными у запястий. Саша шла рядом, не касаясь её — просто рядом, плечо к плечу, на расстоянии, которое говорило: я здесь, и я никуда. Горе остановилась посередине зала. Посмотрела на меня. — Ксил, — сказала она. — Да? — Ты не снимаешь? — Телефон выключен. Она кивнула. — Хорошо. Потом посмотрела на Женю. На Сашу. На зал — на станок, на паркет, на зеркало. — Ладно, — сказала она ещё раз. И на этот раз в этом слове было что-то другое — не смирение, а решение. — Тогда давайте работать. Мне нужно двигаться. — Лиз... — начала Женя. — Жень, — она посмотрела на неё в упор. — Я сказала — давай работать. У нас выступление через неделю, твоя нога болит, Тася болеет, Алёна где-то в горах стоит на голове. Я не буду сидеть и раскисать. Мне. Нужно. Двигаться. Женя помолчала. Потом кивнула. — С начала, — сказала она. Лиза встала в позицию. Посмотрела на Сашу. — Ты со мной? Саша поднялась. — Всегда, — сказала она. Просто. Без украшений. И они пошли на середину зала. Женя проводила их взглядом, потом посмотрела на меня. В её глазах было что-то среднее между облегчением и усталостью. — Снимай, — сказала она тихо. — Это тоже нужно запомнить. Я поднял телефон.

***

Когда расходились, на улице уже стемнело — апрельский вечер упал на город быстро, без предупреждения, как всегда. Девочки начали собираться, Женя сложила вещи, какие-то бумажки. Горе застёгивала сумку, а Саша уже стояла у двери с курткой под мышкой. Я взял ключи и сказал просто: — Я отвезу. Никто не спорил. Даже Горе — хотя я ожидал какое-нибудь «не надо, мы на такси, автобусе, вертолете, но не с тобой», — просто кивнула и закинула рюкзак на плечо. Видимо, синяя куртка у подъезда сделала своё дело — сегодня вечером никто из них не хотел ехать общественным транспортом. Мерин стоял там, где я его оставил — у обочины напротив репзала, между облупившимся забором и чьей-то кривобоко припаркованной «Ладой». Тёмно-синий кузов под фонарём блестел от дождя, и в этом блеске не было ничего романтичного — просто мокрый металл, старый лак, едва заметный скол на бампере, который я давно собирался закрасить и никогда не закрашивал. Но он стоял там, где я его поставил, ждал, никуда не делся — и в этом было что-то успокаивающее. — Красавец, — сказала Лиза, обходя машину спереди. — Сколько ему лет? — Сильно за тридцать. — До сих пор удивляюсь, что она едет. — Обижаешь. Она хмыкнула и залезла на заднее сиденье — привычно, уже как будто оно её. Следом Саша, с той же лёгкостью. Женя устроилась спереди, бросила сумку между ног и вытянула ноги насколько позволяло пространство. — Жень, куда тебя? — спросил я, заводя мотор. Он схватился со второй попытки — по старой памяти, как будто сначала нужно было напомнить ему, что мы договаривались работать. Салон наполнился тем самым низким, утробным гулом, который я чувствовал не столько ушами, сколько где-то в районе грудной клетки. Я прибавил тепло — печка в мерине грелась небыстро, но зато потом держала тепло дольше, чем нужно. — На Новокрюковскую, — Женя назвала улицу, — там подъедешь к девятиэтажке, я скажу где. Я кивнул и тронул машину. Зеленоград вечером — это совсем другой город. Днём он кажется просто серым и немного сонным, а в темноте вдруг оказывается, что фонари тут расставлены не равномерно, что между панельными домами бывают довольно длинные тёмные промежутки, и что пешеходов на улице почти нет. Дождь к этому времени утих, но асфальт ещё блестел, и фары мерина выхватывали из темноты куски дороги, мокрые бордюры, лужи, дерево с голыми ветками, которое стояло под одиноким фонарём и выглядело так, будто его кто-то нарисовал специально для мрачной иллюстрации. На заднем сиденье было тихо. Я слышал, как Горе смотрит в окно — не видел, но чувствовал по отсутствию звуков: ни возни, ни телефона, ни разговора. Просто темнота за стеклом и тихое шуршание шин. Саша тоже молчала. Сидела прямо, чуть ближе к Лизе, чем занимаемое ею пространство требовало. — Здесь, — сказала Женя, кивнув на подъезд. Я остановился у бордюра. Женя собрала сумку, потом задержалась — руку на ручке двери, обернулась назад. — Лиз, — сказала она. — Завтра в час, хорошо? Я пришлю ссылку на связку, пересмотри ещё раз дома. — Ок, — сказала Лиза. Голос был ровный, почти нормальный. Женя посмотрела на неё чуть дольше, чем нужно для просто «ок». Потом открыла дверь. — Спокойной ночи. — Это адресовалось всем. — Ксил, спасибо. — Доедешь нормально? — спросил я. — Подъезд вон тот, мне двадцать метров пройти, — она чуть улыбнулась. — Доеду. Дверь хлопнула — и в салоне сразу стало больше тишины, как будто Женя уносила с собой часть воздуха. Я посидел секунду, убеждаясь, что она зашла в подъезд — дверь открылась, захлопнулась, всё, — и тронул машину. — Теперь к тебе, — сказал я, обращаясь в зеркало, откуда Лиза смотрела в окно. — Ты с Сашей, да? — Ну... — Лиза чуть помолчала. — Саш, ты ко мне или я к тебе? — Ко мне, — сказала Саша. — Так спокойнее. Горе не ответила сразу. Потом просто кивнула — без слов, без возражений, которых я ожидал. Я молча поехал по адресу, который Саша назвала коротко и точно — улица, дом, корпус. Дворники мерина работали в своём привычном ритме, с той задержкой в полсекунды, которая никуда не девалась, сколько ни бей по торпеде. Я давно перестал обращать на это внимание — просто часть характера машины. Кожа на водительском сиденье под левым бедром была чуть продавлена — именно здесь, именно так, как будто сиденье помнило всех, кто сидел тут до меня. Я думал об этом иногда — что у мерина было несколько жизней до меня: отец брал его новым, потом возил семью, потом оставил мне. Три жизни в одном кузове. Может, поэтому он и ехал с таким характером — слишком много помнил. Сзади снова было тихо. Потом Горе, не оборачиваясь от окна, сказала вдруг: — Ксил. — М? — Ты куришь в машине один? — Иногда, — сказал я честно. — Понятно, — она произнесла это без осуждения. — Просто у тебя тут немного пахнет. Но приятно. — Это комплимент? — Это наблюдение. Саша сзади тихо, почти неслышно выдохнула — так, как выдыхают, когда силятся не улыбнуться. Я поймал её отражение в зеркале — она смотрела в сторону, профиль, ночной Зеленоград за стеклом, — но уголок губ у неё был чуть поднят. Едва-едва. Я отвёл взгляд обратно на дорогу. Сашин двор оказался закрытым — шлагбаум стоял, и работал, и явно недавно перекрашивался в жёлтый. Я остановился у въезда. Освещение здесь было лучше, чем я ожидал, — два фонаря горели нормально, и пространство перед подъездом просматривалось насквозь. Но я всё равно не тронул машину с места. — Подождите секунду, — сказал я. — Проверю кое-что. — Что проверишь? — Горе посмотрела на меня в зеркало. — Ничего особенного, — сказал я. — Просто посмотрю. Я вышел. Обошёл машину, не торопясь — двор, лавочки, кусты у стены, пространство между припаркованными машинами. Ничего. Никого. Тёмный угол у мусорки, который с первого взгляда мог показаться чем угодно, — оказался просто тёмным углом. Я постоял у подъезда, осмотрел козырёк, пространство справа и слева. Пусто. Я вернулся в машину. — Всё нормально, — сказал я. Горе смотрела на меня из зеркала — с тем выражением, которое у неё появлялось, когда она что-то понимала, но не хотела говорить вслух. Потом просто кивнула. Они выбрались из машины вместе — Лиза первой, Саша следом, с сумкой на плече. Лиза остановилась у двери, обернулась ко мне. — Спокойной ночи, — сказала она. — И... правда. Спасибо. — Не за что, — сказал я. — Нет, есть за что. — Она чуть помолчала, явно выбирая слова. — Ты не лезешь. И не делаешь лицо. Это редкость, ладно? Я молча качнул головой. Она кивнула в ответ и повернулась к подъезду. Пошла быстро, уверенно, не оглядываясь — как человек, который принял решение не давать страху менять походку. Мироненко не пошла сразу следом. Задержалась на секунду у машины — дверь уже была открыта, одна нога уже на асфальте, — и посмотрела на меня. — Ты правильно сделал, что проверил двор, — сказала она. Не «спасибо», не «это было мило». Просто — правильно. — Привычка, — сказал я. — Нет. — Она покачала головой. — Привычка — это закрывать дверь на ключ. А ты вышел и обошёл периметр, потому что дальний фонарь не горел. Я не ответил. Она тоже не стала ждать ответа. — Подожди, пока мы зайдём, — сказала она. — Четвёртый этаж, угловое. — Подожду. Она не стала уточнять, что это значит — просто сказала, как называют адрес, который не требует пояснений. Но я понял: это не «вот где я живу, на всякий случай». Это было «вот куда смотреть, чтобы понять, что всё в порядке». Она легко захлопнула дверь и пошла за Лизой. Я сидел и смотрел, пока дверь подъезда за ними не закрылась. Потом посмотрел на окна — туда, где она сказала, — и ждал. Четвёртый этаж, угловое — вспыхнул свет через полминуты. Потом, чуть позже, загорелось ещё одно окно — соседнее, на том же этаже. Лиза, видимо, устраивалась. — Окей, — сказал я вслух, хотя никого рядом не было. Тронул машину. Теперь в салоне был только я — и запах, который Горе назвала «приятным», и тепло от печки, которая наконец разошлась по-настоящему. Мерин катил по тёмным улицам, тихо и ровно, и я на секунду приоткрыл окно — впустить немного ночного апреля. В щель потянуло сыростью, прелыми листьями и чем-то неуловимо зелёным, что появляется в городе именно в это время года и держится недолго. Молчание в машине было другим, чем когда нас было четверо. Не пустым. Просто — после. Телефон в кармане молчал. Я оставил машину у дома, но не заходил сразу. Просто стоял у капота, прислонившись к мокрому металлу, и курил. Мерин тихо остывал рядом — металл иногда щёлкал, как это бывает и в этих щелчках было что-то почти живое. Мимо прошёл человек с термосумкой на плече — быстро, низко опустив голову, в форме службы доставки. Я проводил его взглядом механически, как провожают взглядом всё, что движется мимо, пока думаешь о другом. Он свернул за угол, и я уже забыл о нём к следующей затяжке. Телефон завибрировал. Уведомление из чата. Лиза: [голосовое сообщение, 0:06] Я нажал. Голос у неё был другим — тише, чем утром, без той домашней болтовни, которая в семь тридцать про трек и бит. Коротко, почти в сторону: «Короче, спасибо вам, да». Я убрал телефон в карман. Докурил сигарету до конца, бросил окурок в урну. Мерин стоял тёмно-синим пятном под фонарём — я похлопал его по капоту без особой причины, просто так, как хлопают по плечу кого-то, кто не подвёл. Дома я первым делом накинул цепочку — теперь это действительно стало рефлексом, как закапать нос перед сном, — и сел за стол. Три монитора, тишина, дождь за окном. Открыл логи. Я собирался проверить, не было ли новых попыток взлома после того, как я закрыл дыру с токеном, — просто убедиться, что всё тихо. Рутина. Профилактика. Но когда я открыл архив, то увидел кое-что, на что не обратил внимания вчера. Новая попытка входа — через другой сервис, смежный с пабликом, старый форум по кибербезопасности, где у меня был аккаунт ещё с первого курса. Попытка была неудачной — система отклонила из-за нового двухфакторного кода, который я поставил накануне. Но она была. Таймстемп: сегодня, 15:23. Пока мы все сидели в репзале, пока Саша клала руку Лизе на плечо, пока я снимал их в зеркале. Кто-то пытался войти снова. Я смотрел на таймстемп долго. Потом открыл карту IP — ту самую, с которой начиналась вся история, с кластерами точек, разбросанными по городу. Северо-западный сектор снова. Та же зона. Я открыл папку с самыми первыми логами — теми, которые я собирал ещё до того, как всё это началось, когда просто модерировал паблик и отслеживал подозрительную активность. Месяц назад. Полтора. И там — в самом начале, в первых числах, когда сообщения в паблик только начинали приходить, и я ещё не понимал, что это не просто спам, — была та же точка. Тот же сектор. Тот же почерк запросов. Он следил раньше. Гораздо раньше. До того, как написал первое сообщение Лизе. До того, как написал мне. До того, как я вообще узнал о существовании этих девочек. Он был там с самого начала. Я откинулся на спинку стула и смотрел в потолок. Дождь за окном усилился — я слышал, как он барабанит по подоконнику, мерно и равнодушно. В квартире было тихо, цепочка на двери была накинута, мониторы светились синеватым, и я думал о том, что всё это время, пока я думал, что начал раскапывать его историю — он уже знал мою. Не он вышел на меня. Это я вышел на него. И он это заметил.