Прижать к себе страх

«Можно ничего не спрашивать.

Можно просто смотреть.

Руки, поправляющие бандану.

Пальцы, замершие в миллиметре от чужих.

Свет фар на чужом запястье.

Всё это — данные.

Данные, которые не стираются». — заметки Ксила, не предназначенные для чужих глаз.

Мотор ожил не сразу — стартер у Мерседеса был старый, капризный, но я давно перестал на него злиться. Просто давил педаль и ждал, пока движок наполнит салон тем низким, урчащим гулом, который чувствуешь не столько ушами, сколько телом — через руль, через педаль, через спинку сиденья, передающую вибрацию прямо в позвоночник. Машина просыпалась неохотно, как и я сам. Утро было солнечным. По-настоящему — не просто «тучи разошлись». А такое, когда свет падает косо, по-апрельски, ещё не прогревая, но уже обещая. Он заливал лобовое стекло жидким золотом, дробился в каплях на капоте, оставшихся после ночной мороси, и от этого вся машина казалась покрытой мелкой серебряной сеткой. Я вышел на минуту — просто постоять, дать глазам привыкнуть. Прислонился спиной к двери заднего пассажирского и закурил. Холодный воздух пах сырой землёй и чем-то сладковатым — может, набухшими почками, может, просто весной, которая в этом году тянулась так долго, что я уже забыл, как она пахнет. Боковое зеркало поймало моё отражение. Чёрная бейсболка, козырёк низко, почти до бровей, из-под него торчат русые пряди, которые давно пора подстричь. Я машинально поправил козырёк — большой палец по краю, туда-сюда, обязательно нечётное количество раз. Очередная привычка, от которой я, кажется, уже не избавлюсь. Отражение смотрело на меня с тем же усталым прищуром, что и я на него. «Видок — бодрячком», — подумал я и сел обратно за руль, небрежно бросив бычок рядом с машиной. В салоне пахло табаком и старой кожей. Этот запах въелся в сиденья так глубоко, что стал частью машины — как скрип руля или как та особая, чуть хрипловатая нота в голосе мотора на второй передаче. Я любил этот запах. Он был единственным, который не забивал мой несчастный нос даже без капель. Руль под ладонями был прохладным, кожаная оплётка стёрлась в одном месте — там, где я всегда держал левую руку, — и эта затёртость была гладкой на ощупь, почти шёлковой. Иногда я касался её просто так, без причины. Как сейчас. Магнитола ожила и зашипела, прежде чем из динамиков полился lo-fi — тихий, размеренный, с мягким басом, который ложился куда-то под сердце. Я опустил стекло на треть, холодный воздух скользнул по щеке, и машина тронулась. Вчера я лёг поздно. Не из-за двинутого мудака с его угрозами — тот, кажется, взял паузу. Паблик молчал, канал группы молчал, девчонки ничего не публиковали. Тишина. Даже странно — после той атаки, после двухсот тринадцати сообщений за день, вдруг такая пустота. Я пару раз обновил ленту, проверил комментарии — обычное: «ждём клип», «девочки, когда концерт?», — и закрыл ноутбук. Остаток вечера ушёл на «Снеговика». Несбё писал так, что от его фраз веяло холодом даже в тёплой комнате — эти его норвежские пейзажи, снег, который никогда не бывает белым, и люди, которые прячут в себе больше, чем показывают. Я читал, лёжа на кровати, поджав ноги и иногда отрывался от текста, чтобы перевести дух. Не из-за сюжета — из-за языка. Он был плотным, вязким, как мёд, и требовал пауз. В какой-то момент я поймал себя на том, что думаю не о книге, а о том, что Горе, наверное, тоже кто-то читает — не как читатель, а как охотник. Следит. Ждёт. И от этой мысли «Снеговик» вдруг перестал быть просто триллером. Я закрыл книгу, закапал в нос и лёг спать. Утром, уже перед выходом, я открыл телеграм-канал группы — просто проверить, не появилось ли чего в комментариях за последние пару часов. Всё было тихо, комментарии снова открыты. Палец машинально пролистнул ленту выше, за вчера, за позавчера, и зацепился за короткий пост четырёхдневной давности. Женя писала: «Едем к Москва-Сити снимать тренд про богатый смех. На Дубай пока не хватает денег.». Четырёхдневной давности. Значит, завтра. Москва-Сити. Всем составом. Я хмыкнул и зачем-то сохранил пост в избранное, хотя никакой практической пользы в нём не было. Просто — пусть будет. Машина катила по Ленинградскому шоссе. В динамиках всё так же лился lo-fi — тихий, ненавязчивый, как фон для мыслей. Я затушил сигарету и тут же потянулся за следующей — пачка лежала на пассажирском сиденье, открытая, манящая. Чиркнул зажигалкой. Затянулся. Дым заполнил лёгкие, и я вдруг заметил, что курю чаще обычного. Не от нервов. Просто в машине было слишком тихо, а музыка почему-то не заполняла эту тишину до конца. Или, может, дело было не в музыке. Я затянулся сильнее. Выдохнул. Переключил передачу и въехал в поток машин на подъезде к универу. Я припарковался у восточного корпуса — там, где тень от старого, еще не вырубленного тополя падала на капот и машина не нагревалась, даже если солнце вдруг решало выглянуть всерьёз. Универ встретил меня запахом хлорки и гулом голосов из распахнутых аудиторий. До коллоквиума оставалось минут пятнадцать, и я потратил их на то, чтобы найти работающий автомат с кофе. Нашёл. Кофе оказался таким же, как всегда: жидким, горьким, с привкусом жжёного пластика. Но горячим. Я взял стаканчик и направился в аудиторию. Народу было мало — человек двадцать, не больше, потому что кроме нас никто не был на грани не допуска к экзамену. На коллоквиумы по информационной безопасности вообще редко ходили, особенно к девяти утра: предмет считался скучным, а старый препод, который вёл его обычно, только усугублял эту репутацию своим монотонным бубнежом. Но сегодня на кафедре стоял не он. Я заметил это ещё с порога и от неожиданности даже замедлил шаг. За преподавательским столом, закинув ногу на ногу и что-то быстро печатая в телефоне, сидел молодой мужик. Лет тридцати, может, чуть старше. Джинсы, рубашка с закатанными до локтей рукавами, тёмная борода — не окладистая, а такая, трёхдневная, будто он забыл побриться в понедельник, а сегодня уже среда. На столе рядом с ноутбуком стоял стакан с кофе — не из автомата, а из нормальной кофейни, судя по логотипу на картонном держателе. Он поднял голову, когда я вошёл, и коротко кивнул — не формально, а как-то по-свойски, словно мы уже были знакомы. Обычно я выбирал задний ряд — по привычке, по желанию не отсвечивать, по многолетней практике «чем дальше сидишь, тем меньше спрашивают». Но сегодня что-то дёрнуло сесть ближе, на первый ряд. Может, молодой препод. Может, солнце, которое наконец пробилось сквозь облака и легло широкой полосой через всю аудиторию. Может, просто настроение. Когда все расселись, он поднялся, обошёл стол и присел на его край — не по-преподавательски, а так, как сидят на подоконнике в коридоре, когда ждут пару. Окинул аудиторию взглядом. — Всем доброе утро. Меня зовут Антон. Фамилию можете не запоминать — всё равно забудете. Тем более я ненадолго заменяю вашего лектора. Ему пришлось уехать на конференцию и поэтому сегодня вместо скучного коллоквиума будет не-скучный. Попробуем. Кто-то сзади тихо хмыкнул. Антон усмехнулся в ответ и отпил кофе. — Сегодняшняя тема — социальная инженерия. И прежде чем вы достанете конспекты: нет, определения из учебника я спрашивать не буду. Я хочу, чтобы вы поняли, как это работает в реальной жизни. Потому что учебник вы через год забудете. А историю про то, как человека развели на пароль просто потому, что ему позвонили и представились сисадмином, — не забудете никогда. Он обвёл аудиторию глазами, как будто искал кого-то, кто клюнет на это вступление. — Кто-нибудь слышал про Кевина Митника? Я поднял руку. Вместе со мной — ещё человека три, не больше. Антон посмотрел на меня и чуть качнул подбородком: — Расскажешь? — Интересный чувак, известный социальный инженер в истории, — сказал я, чувствуя, как чужие взгляды скользят по затылку, и от этого голос прозвучал чуть тише, чем хотелось. — Взломал больше систем через телефонные звонки, чем кто-либо ещё — через код. Его пятнадцать лет ловили нерадивые американские менты, а в девяностые был объявлен в розыск ФБР. — Почти отлично, — Антон кивнул и повернулся к остальным. — Именно так. Кевин Митник. Человек, который не писал вирусов и не взламывал серверы через уязвимости нулевого дня . Он просто звонил людям и разговаривал с ними. Представлялся кем угодно: сотрудником техподдержки, системным администратором, коллегой из соседнего отдела. Говорил, что случился сбой и ему срочно нужен доступ. И люди — умные, компетентные, взрослые люди — сами диктовали ему пароли. Он спрыгнул со стола и прошёлся вдоль первого ряда. Его кроссовки мягко ступали по линолеуму, и в этом звуке было что-то успокаивающее — почти домашнее шуршание. — Вопрос: почему это работало? Почему люди отдавали пароли незнакомцу, который просто позвонил им по телефону? Аудитория молчала. Антон ждал, обводя глазами ряды. — Потому что он был убедителен? Ну или на том конце провода совсем долбаны какие-то были. — предположил кто-то с задней парты. — Хорошая версия. Но убедительность — это только верхушка. Что ещё? — Он знал, на что давить, — сказал я, не поднимая руки. Антон повернулся ко мне. — Не на систему. На человека. На его желание помочь. На его страх оказаться виноватым, если что-то пойдёт не так. Если тебе звонит «сотрудник техподдержки» и говорит, что сервер падает, ты не думаешь: «А точно ли он сотрудник?» Ты думаешь: «Блин, только бы не обвинили меня, что я не дал пароль». — Как зовут? — Антон улыбнулся — не дежурно, а с интересом. — Ксил. — Ксил, — повторил он и откровенно усмехнулся. — Интересное имя. Отличный ответ. В целом, именно это, — Антон вернулся к столу и снова опёрся на него, — Митник понял раньше, чем кто-либо другой в индустрии. Самое уязвимое звено любой системы — не код. Это человек. Человек, который устал. Человек, который хочет быть хорошим. Человек, который боится, что его обвинят в некомпетентности. Митник использовал эти эмоции как ключи. И они работали безотказно. Он взял стакан, сделал глоток и продолжил: — Позже, когда его наконец поймали — а на это ушло больше пятнадцати лет и несколько операций ФБР, — он написал книгу. «Искусство обмана». И знаете, что в ней самое интересное? Там почти нет технических деталей. Совсем. Вся книга — о том, как устроены люди. О том, что мы все хотим доверять. Что мы все хотим быть полезными. И что именно это делает нас уязвимыми. Он прошёлся вдоль доски и резко развернулся к аудитории. — Прошло двадцать лет. Методы Митника никуда не делись. Они просто переехали в интернет. Сегодня социальному инженеру не нужно звонить. Ему достаточно написать вам в личку. Представиться кем угодно: старым другом, администратором паблика, фанатом вашего творчества. Он может неделями втираться в доверие, собирая информацию по крупицам. Где вы были вчера? С кем пили кофе? Какая на вас была одежда? Вы сами расскажете ему это — в сторис, в посте, в комментарии под чужим фото. А он запомнит. И однажды, когда ему понадобится ключ, он уже будет знать, к какой двери он подходит. Он остановился. Обвёл аудиторию взглядом — теперь уже серьёзным, без улыбки. — Цифровой след. Слышали такой термин? Обернувшись, я заметил только несколько неуверенных кивков. — Это всё, что вы оставляете в сети. Каждый лайк. Каждый переход по ссылке. Каждое «доброе утро» в чате. Каждая секунда, которую вы провели на чьей-то странице, прежде чем пролистнуть дальше. Вы не замечаете, как разбрасываете эти крошки. А кто-то другой — замечает. И идёт по ним. И рано или поздно он придёт туда, куда вы его приведёте сами. В аудитории стало тихо. Не сонно-тихо, как обычно бывает на парах, а иначе — так тихо, когда люди действительно слушают. Даже тот парень с заднего ряда, который весь семестр резался в телефоне, отложил его и смотрел на Антона. Я отставил остывший кофе и достал телефон. В заметках, начатых ещё вчера вечером, появилась новая строка: «Не взлом. Доверие. Он не вламывается — он ждёт, пока ему отдадут ключи сами». Я перечитал это дважды, пока Антон заканчивал лекцию, и мысленно подчеркнул слово «ждёт». Преследователь не хакер. Он не атакует серверы и не подбирает пароли. Он читает. Ждёт. Собирает крошки, которые Горе — и не только она — сама оставляет за собой. Фото из кафе. Геотег парка. Короткое «я сегодня устала» в кружочке, которое рассказывает ему больше, чем адрес. Он не вламывается в её жизнь. Она сама — не специально, не думая об этом — открывает ему дверь. И если я хочу его найти, мне нужно перестать мыслить как безопасник. Мне нужно начать мыслить как он. — Митник — это классика. Но если вы думаете, что он был таким один, то у меня для вас плохие новости. Их — десятки. Сотни. Просто большинство сидит не в тюрьме, а в дорогих костюмах и консультирует корпорации. За большие деньги. Потому что компании наконец поняли: проще нанять бывшего взломщика, чтобы он нашёл дыры в их системе, чем ждать, пока эти дыры найдёт кто-то другой и не скажет спасибо. Кто-то с заднего ряда присвистнул. — Вот, например, Фрэнк Абигнейл, — Антон повернулся к доске, но ничего не написал, просто прислонился к ней плечом. — Слышали о таком? Аудитория молчала. — «Поймай меня, если сможешь». Фильм Спилберга. Ди Каприо играет парня, который в семнадцать лет подделывал чеки, притворялся пилотом, врачом, адвокатом — и всё это без единого диплома. Основано на реальных событиях. Абигнейл начинал с того, что просто... убедительно врал. Он понял одну простую вещь: если ты выглядишь так, как люди ожидают увидеть, и говоришь то, что они ожидают услышать, — никто не будет проверять твои документы. Никто. Пилот в форме? Значит, пилот. Доктор в халате? Доктор. Люди верят глазам, а не фактам. И на этом можно построить всё, что угодно. Антон отошёл от доски и медленно двинулся вдоль рядов, заглядывая в лица студентов. — Кстати, о документах. Кто-нибудь из вас когда-нибудь показывал студенческий билет охраннику в общежитии? Ну, тому, который сидит на вахте и смотрит сериалы? Пара человек кивнули. — А он его проверял? Внимательно? Смотрел на фотографию, сверял лицо, дату, печать? В аудитории повисла тишина. Антон ухмыльнулся. — Вот именно. Охраннику плевать на ваш студенческий. Ему важно, чтобы вы ему его показали. Сам факт того, что вы суёте ему под нос какую-то корочку, уже убеждает его, что вы — свой. Это и есть социальная инженерия в чистом виде. Вы не обманываете систему. Вы обманываете ожидание. Охранник ожидает увидеть студенческий — вы показываете ему что-то похожее на студенческий. Его мозг ставит галочку: «Ок, проверка пройдена». И вы идёте дальше. А что там было в вашей корочке на самом деле — он уже не вспомнит через пять секунд. — Метод старый как мир, — я пожал плечами, почему-то высказавшись вслух. — Просто раньше это называлось «развести на бабки», а теперь — «социальная инженерия». Люди не меняются. Меняется только упаковка. Но вы это и так знаете. Антон смотрел на меня пару секунд, потом вдруг хмыкнул и покачал головой, будто я сказал что-то, что он не ожидал услышать. — Люблю, когда студенты умнее меня, это любопытно. — сказал он. — Это значит, что я не зря тут стою. Я не ответил. Но внутри что-то чуть заметно, почти на грани ощущения, потеплело — не от похвалы, а от того, что меня услышали. По-настоящему. Может, впервые за долгое время. Пара закончилась. Народ потянулся к выходу, пока я неторопливо встал и прихватил недопитый кофе. Я почти шагнул за порог аудитории. — Ксил, — окликнули меня. Я обернулся. Антон стоял, прислонившись к столу, и смотрел на меня с тем же выражением — не оценивающим, а скорее любопытным. — Интересный ник. — Долгая история. — У всех долгие истории, — он отпил наверняка холодный кофе. — Но твоя, кажется, длиннее обычного. Зайди как-нибудь. Поговорим. Не про лекции. Я кивнул и вышел. В коридоре пахло хлоркой и свежей выпечкой из столовой, и откуда-то издалека доносились смешки. Я шёл к выходу и думал о том, что Антон сказал напоследок. «Не про лекции». И почему-то был почти уверен, что однажды действительно зайду. После коллоквиума были ещё две пары. Не такие, как у Антона, — обычные, скучные. На первой — что-то про криптографические протоколы, сухое, как прошлогодний хлеб, и я честно пытался слушать, но мысли всё время соскальзывали в другое. Вторая пара тянулась ещё дольше. Преподаватель — пожилая женщина с пучком на затылке и голосом, похожим на комариный писк, — что-то рассказывала про стандарты шифрования, и её слова сливались в один сплошной, вязкий звук, от которого хотелось положить голову на парту и закрыть глаза. Я держался из последних сил. Записывал что-то машинально — рука выводила строчки, а мозг в это время был совсем в другом месте. Где-то на тридцатой минуте я заметил, что зарисовал поля конспекта мелкими геометрическими узорами — просто чтобы занять пальцы. В центре одного из узоров, сам не знаю как, оказалось выведено слово «Москва-Сити». Я зачеркнул его, но недостаточно сильно, и буквы всё ещё проступали под косой линией, будто напоминали: ты хочешь туда. Ты правда хочешь. Я отложил ручку и достал телефон. Под партой, чтобы не заметила препод, открыл чат с Женей. Пост про Москва-Сити всё ещё висел в избранном. Я перечитал его — в который раз за день, — и, прежде чем успел передумать, набрал сообщение. Простое, без предисловий, потому что я не умел иначе. «Видел, что вы завтра едете в Москва-Сити. Если нужно — могу подбросить. У меня машина и нам по пути вроде как. Кстати, привет». Палец завис над кнопкой отправки на пару секунд. Я смотрел на экран и думал: а не слишком ли это? Не выглядит ли это так, будто я напрашиваюсь? Но потом вспомнил, как Женя улыбнулась мне в кафе и сказала: «Ты свой». И нажал отправить. Ответ пришёл почти сразу — телефон мигнул уведомлением, и я чуть не выронил его из рук, пытаясь поскорее открыть. «Ты спаситель!!! Если тебе не в лом! Я могу кинуть адрес или нам подъехать?». И следом — вторая строчка: «Спасибо, это просто реально спасение!». Я перечитал это «спасибо» дважды. Оно было простым, без лишних слов, но в нём чувствовалось что-то, чего я не ожидал, — может, облегчение, может, усталость, а может, просто человеческая благодарность, которой в моей жизни было не так уж много. Я набрал «Я могу подъехать, кидай адрес и время» и убрал телефон. После второй пары наступило окно — сорок минут, которые я провёл в буфете за безвкусным, почти прозрачным чаем и булкой с маком. А потом по расписанию была физра. Я посмотрел на время. Посмотрел на расписание. Подумал о том, что придётся переодеваться, бегать круги в душном зале, слушать, как физрук орёт на тех, кто не сдал нормативы, — и решил, что с меня хватит. Сегодняшний день и так был переполнен: слишком много мыслей, слишком много лекций, слишком много всего. Физра — это было уже чересчур. Я вышел из корпуса, и улица встретила меня тем самым апрельским холодом, который не пробирает до костей, а просто напоминает, что ты живой. Ветер пах сырой корой и бензином — где-то на парковке только что завели машину, и выхлопной дымок смешивался с запахом набухших почек. Я прошёл мимо тополя, под которым оставил машину, и на секунду задержался, просто глядя, как солнечные пятна дрожат на капоте, пробиваясь сквозь ещё голые ветки. Мерседес ждал меня. Я открыл дверь, сел за руль и закурил — не потому что хотелось, а потому что после такого дня надо было перекурить. Дым заполнил лёгкие, и я откинулся на спинку сиденья, прикрыв глаза. Где-то на границе сознания крутилась мысль — не о Митнике, не о паролях, не о пропущенной физре. А о том, что завтра я снова их увижу. И эта мысль грела сильнее, чем солнце за лобовым стеклом. Я завёл мотор. Машина отозвалась тем самым низким, урчащим гулом, который чувствуешь не столько ушами, сколько телом. И поехал домой — сквозь забитые улицы, сквозь апрельский ветер, сквозь собственные мысли, которые наконец перестали метаться и улеглись во что-то похожее на предвкушение. Дома я пробыл ровно столько, сколько потребовалось, чтобы скинуть толстовку, закапать капли в нос и понять, что сидеть в четырёх стенах сегодня не хочется. Вечер ещё только начинался — солнце висело над крышами, раскрашивая панельные дома в тёплый, почти карамельный оттенок, и воздух был такой прозрачный, какой бывает только в апреле, после недели дождей, когда пыль наконец прибита к земле и каждый звук слышен далеко-далеко. Я недолго постоял у окна, а потом взял ключи от квартиры и вышел. Прогулка не имела цели. Я просто шёл — сначала мимо своего дома, потом через дворы, потом вдоль длинного бетонного забора, раскрашенного граффити, мимо ларька с шаурмой, откуда тянуло жареным мясом и чесночным соусом. Желудок напомнил о себе — я сегодня ел только булку с маком и пил кофе из автомата. Но вместо шаурмы я купил в супермаркете на углу пачку сигарет, бутылку воды и какой-то залежавшийся пирог с курицей — на утро. Продавщица, пожилая женщина с усталыми глазами и начёсом, уже знала меня в лицо и молча пробила товар, не задавая вопросов и не требуя паспорт, который с собой и не прихватил. Быстро приложил карту, проигнорировав вопрос про пакет и поспешил выйти. На обратном пути я остановился у моста через реку — ту, которая протекала через весь Зеленоград и оно куда-то впадала. Облокотился на перила, закурил. Вода внизу была тёмная, почти чёрная.Пахло сыростью, речной тиной и чем-то сладковатым от зацветающих где-то деревьев. Я стоял, курил и думал о том, что завтра в это же время я буду не здесь. Буду в Москве. С ними. И эта мысль была странной — не радостной, не тревожной, а просто новой, как будто я примерял на себя чужую жизнь и она сидела на мне удобнее, чем я ожидал. Домой вернулся затемно. Скинул кроссовки у порога, закапал нос, открыл форточку — в комнату вплыл холодный ночной воздух, пахнущий мокрой корой. Поставил телефон на зарядку, бросил взгляд на экран: новых сообщений не было, паблик молчал, канал группы тоже. Тишина. Я лёг и закрыл глаза, полностью забив на дела и заодно на завтрашние пары. Утром — Москва-Сити. Весь состав. И я.

***

Следующее утро началось не с будильника, а с солнечного луча, который пробился сквозь незашторенное окно и упёрся мне прямо в глаз. Я заморгал, перевернулся на другой бок, но свет уже сделал своё дело — мозг включился, и первая же мысль была: «Сегодня». Я встал быстрее обычного. Закапал нос, умылся, натянул джинсы и худи, проверил, что пачка сигарет в кармане, а зарядка от телефона не осталась в розетке. Пирог с курицей съел стоя, глядя в окно, где солнце уже заливало двор тем самым жидким золотом, которое я видел вчера с утра. Только сегодня оно было теплее. Сегодня оно обещало не просто весну, а что-то большее. Мерин ждал меня у подъезда. Я сел за руль, завёл мотор — стартер чихнул, но сдался быстрее, чем вчера, — и вырулил со двора. Зеленоград проплывал за окнами сонный, умытый, ещё не до конца проснувшийся. Я опустил стекло, и в салон ворвался ветер — пахнущий бензином, корой и той самой весной, которая наконец решила остаться. Адрес Женя скинула ещё вчера. Я вбил его в навигатор и поехал. До точки сбора было минут пятнадцать, и все то время я ловил себя на том, что пальцы левой руки отбивают по рулю какой-то ритм — не нервный, а скорее нетерпеливый. Как будто я опаздывал. Хотя до десяти утра оставалось ещё полчаса. Женя уже стояла у входа в репетиционный зал — в лёгкой куртке, с рюкзаком на плече и стаканчиками кофе в руке. Она прислонилась спиной к облупившейся кирпичной стене и щурилась на солнце, как человек, который вышел из душного помещения и ещё не привык к свету. Здание за её спиной было старым — с высокими окнами, краска на рамах облупилась, а вывеска выцвела до состояния «читай по буквам», — но, судя по доносившимся изнутри звукам, внутри кипела жизнь: где-то играла музыка, хлопали двери, эхом отдавались чьи-то шаги. Увидев машину, она махнула рукой и улыбнулась — открыто, без напряжения, той самой улыбкой, которая располагала к себе с первой секунды. Я припарковался у тротуара, заглушил мотор и вышел. Воздух пах пылью от старого кирпича, нагретого утренним солнцем, и чем-то ещё — может, сиренью, которая росла у входа, хотя ещё даже не зацвела. — Блин, ты слишком вовремя, — сказала Женя. — Мы как раз почти собрались. Будешь кофе? Она протянула мне второй стаканчик — картонный, с логотипом кофейни на боку. Я взял его, чувствуя, как тепло проходит сквозь картон и согревает ладонь. — Спасибо. Неожиданно. — Это тебе в качестве спасибо, — пояснила она. — За то, что согласился нас везти. Такси в Москву — это грабёж, а ты нас практически спасаешь. — Я просто люблю кататься в Москву по пробкам утром, — сказал я и сделал глоток. Кофе был чёрный, без сахара — именно такой, какой я заказывал в кафе при нашей первой встрече. Тогда Женя пила такой же, и я ещё подумал: надо же, совпали. А теперь она стояла передо мной с двумя стаканчиками, и в моём было ровно то, что нужно. Значит, запомнила. Я не стал комментировать это вслух, но что-то внутри едва заметно потеплело — не от кофе, а от самого факта. От того, что кто-то взял и запомнил. Из-за двери донёсся грохот — что-то упало, судя по звуку, не очень тяжёлое, но звонкое. Следом — голос Саши: «Лиза, это не моя сумка, она вообще другого цвета!» — и смех Горе, громкий, искренний, прямо как на видео, которые они снимают. Женя обернулась на дверь и качнула головой: — Собираются. Уже финишная прямая. — А Тася с Алёной? — спросил я. — Они не едут? — Тася болеет, — Женя вздохнула и отпила кофе. — Ничего серьёзного, простуда, но лежит пластом. А Алёна... — она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то среднее между восхищением и усталостью. — Алёна уехала. В Непал. У неё там ретрит по йоге или типа того. Говорит, без перезагрузки она не выдержит наш гастрольный график. Я хмыкнул. Про Алёну я знал мало, только посты в канале и пару видео с репетиций, но этого было достаточно, чтобы понять: если кто-то из группы и способен уехать в Непал за неделю до съёмок, то это именно она. Из зала снова донеслись голоса — теперь уже ближе. Саша что-то говорила про зарядку от телефона, Горе отвечала, что зарядка в рюкзаке, а рюкзак — «где-то здесь, подожди, я сейчас найду». Женя обернулась на дверь и улыбнулась — не мне, а им, этим голосам, этому хаосу, который был ей родным. — Ну вот, — сказала она, не скрывая накатывающего смеха. — Еще буквально пять минут осталось. Я стоял, допивал кофе и чувствовал, как утреннее солнце припекает затылок сквозь бейсболку. День только начинался. И он обещал быть хорошим. Из зала снова донеслись голоса — теперь уже ближе, громче. Дверь распахнулась, и первой вышла Горе. Она тащила за собой сумку, которая, кажется, весила больше неё самой, и на ходу пыталась застегнуть молнию на куртке — длинной, чёрной, с капюшоном, который всё время сползал ей на глаза. Волосы она сегодня собрала в низкий хвост, и от этого её лицо казалось более открытым, что ли, — меньше теней, меньше привычной настороженности. Но я заметил, как она быстро, почти машинально, обвела взглядом двор — нет ли кого чужого у машин, у забора, у угла здания. Этот жест был незаметным, почти рефлекторным, но я его узнал. Сам так делал. Следом, придерживая дверь ногой, появилась Саша. В одной руке у неё был рюкзак, в другой — чехол с одеждой, и она умудрялась при этом ещё и говорить по телефону, зажав его плечом. — Нет, не завтра, — говорила она кому-то в трубку. — Сегодня вечером. Я скину. Всё, давай. Она сбросила звонок, сунула телефон в карман куртки и подняла глаза. Встретилась взглядом со мной. Помолчала секунду. — А вот и загадочный Ксил, — сказала она. — Человек с набором букв вместо имени. Ты всегда появляешься, когда кому-то нужно куда-то ехать. Это такая суперсила? — Типа того, — я пожал плечами. — Но вызывать меня можно только через телеграм. По смс не работаю. — Я запомню. — Можно записывать. Конспектировать. — Саша у нас мастер давать людям прозвища, — сказала она. — Просто у неё память на имена — как у рыбы. На что угодно, кроме имён. — У меня отличная память, — возразила Саша, ничуть не смутившись. — Просто имена — это скучно. Человек — это не имя. Человек — это то, как он пьёт кофе. Или как он курит. Или как он забывает поесть и делает вид, что всё нормально. Она посмотрела на меня. Я сделал глоток кофе, чтобы не отвечать. — Жень, — Горе наконец справилась с молнией и подошла к нам. Голос у неё был тихий, но Женя тут же повернулась к ней, и я заметил, как изменилось её лицо: улыбка осталась, но стала чуть мягче, чуть внимательнее. — А мы точно успеем? Пробки, всё такое. — Успеем, — Женя отставила пустой стаканчик на подоконник. — У нас лучший водитель Зеленограда. Если он едет — мы везде успеваем. — Я не лучший водитель Зеленограда, — сказал я. — Я просто единственный, кто согласился. Ну, правда сам же и предложил. — Вот видишь? — Женя развела руками. — Единственный и неповторимый. Как единорог, только курит. Горе тихо усмехнулась. Саша закатила глаза, но беззлобно. Я докурил сигарету и открыл багажник. Начался тот самый хаос, который всегда возникает, когда несколько человек пытаются одновременно загрузить сумки, рюкзаки, чехлы и непонятные пакеты с чем-то звенящим. Саша командовала процессом с той спокойной властностью, которая ей была свойственна: — Это налево. Это в центр. А это вообще не наше. Ты зачем это взяла? Последнее адресовалось Горе, которая держала в руках какой-то свёрток и смотрела на него так, будто он материализовался из воздуха. — Это моё, — ответ Лизы был не уверенным. — Это... кажется, обувь. — Ты не помнишь, твоя это обувь или нет? — Я помню. Просто не помню, чья именно. Саша выдохнула — длинно и тяжело, как человек, который уже сто раз проходил через это и пройдёт ещё сто. Но в этом выдохе не было раздражения. Было что-то другое. Привычка. Принятие. — Ты безнадёжна, — сказала она и забрала свёрток. — Зато ты — надежда России, — подала голос Женя из-за багажника. — Саш, дай ей уже спокойно жить. — Я ей даю спокойно жить. Она мне не даёт спокойно собираться. — Это потому что ты раскладываешь вещи по цветам, — парировала Горе. — А я — нет. — По цветам? — переспросила Женя и подняла бровь. — Саш, у тебя сейчас почти всё в чёрном. Какой там цвет? — Чёрный, графитовый, антрацитовый и тёмно-серый, — ответила Саша ровным голосом. — Это четыре разных оттенка, Жень. Четыре. — Не начинай, — посоветовал я, после того как пересекся взглядом с ней. — Я молчу, — сказала Женя. — Просто моя подруга различает оттенки чёрного. Это нормально. Это вообще не странно. — Ты сама различаешь «просто красный» и «красный для выступлений», — заметила Саша, не оборачиваясь. — Это другое! — Это то же самое. Я стоял у багажника и курил вторую сигарету, пока они препирались. Это было смешно — но под этим смехом, под этой лёгкостью, я чувствовал что-то ещё. Что-то, что не ушло. Лиза, смеясь, всё равно стояла спиной к стене, а не к открытому пространству. Саша, укладывая сумку, мельком глянула в зеркало заднего вида — просто проверить, кто сзади. Женя улыбалась, но когда на секунду повисла пауза, её взгляд стал другим — настороженным, цепким, как у человека, который помнит, что тишина не всегда бывает безопасной. Я затянулся и подумал, что преследователь никуда не делся. Что он всё ещё где-то там. Что его молчание — не конец, а пауза. И что эта поездка в Москву, какой бы весёлой она ни была, — не просто поездка. Это способ держать их рядом. Всех. Чтобы успеть, если что. Чтобы знать, что никто не остался один. Я стряхнул пепел и захлопнул багажник. — Поехали, — сказал я. — Нас ждут великие съёмки. — И великие пробки, — добавила Саша. — И великий кофе из автомата на заправке, — подхватила Женя. — И великая обувь, — тихо сказала Гора, глядя на свёрток. — Чья-то. Саша посмотрела на неё и покачала головой. Но я заметил: уголок её губ всё-таки дрогнул. Девчонки расселись по местам — Женя впереди, Горе и Саша сзади, — и я тронул машину. Зеленоград медленно поплыл за окнами: панельные дома, разбавленные редкими островками сосен, пустая детская площадка с одинокими качелями, ларёк с шаурмой, возле которого уже собралась небольшая очередь. Утро окончательно вступило в свои права, и город жил своей обычной жизнью — дворники мели тротуары, собачники выгуливали питомцев, кто-то спешил на автобус. Всё как всегда. Только сегодня у меня в машине сидели три человека, которых ещё неделю назад я знал только по экрану телефона, и это меняло всё. Первые несколько минут ехали молча. Не потому что было неловко — просто каждый привыкал к присутствию остальных. Женя копалась в телефоне, периодически комментируя вслух: «О, Алёна скинула фото с гор... говорит, там холодно. А у нас, говорит, тепло? Я ей сейчас отправлю фото нашей лужи, пусть завидует». Лиза смотрела в окно, прижавшись виском к стеклу, и молчала — но не напряжённо, а скорее задумчиво, как человек, который наконец позволил себе немного расслабиться после долгого напряжения. Саша сидела, откинувшись на спинку сиденья, и иногда бросала короткие взгляды то на дорогу, то на меня, то на Горе. Я чувствовал эти взгляды кожей, но не оборачивался. — А долго нам ехать? — спросила Саша через какое-то время. — Сорок минут. Может, час, если пробки. — Нормально. Успеем. — А что за съёмки вообще? — спросил я. — Новый проект или это тайна? — Для одного канала, — ответила Женя, отрываясь от телефона. — Танцевальный коллаб. Мы, ещё две группы и сольники. Ничего грандиозного, просто надо красиво отснять связки на фоне башен. Типа «мы крутые, мы в Москва-Сити, смотрите на нас». — Идея — супер, — вставила Саша. — Реализация — как всегда. — В смысле? — В смысле, что нам сказали быть в одиннадцать, а оператор будет в двенадцать. Потому что у него там ещё одна съёмка перед нами. — Классика, — хмыкнул я. — Ну да, — Женя пожала плечами. — Зато погода хорошая. В прошлый раз мы снимались под дождём, и Саша потом неделю болела. — Я не болела, — возразила Саша. — У меня просто был насморк. — Ты температурила и кашляла. — Это был аллергический кашель. — На что? На дождь? — На твою хореографию. Женя ахнула и обернулась назад. Горе тихо фыркнула, прикрывая рот ладонью. Я поймал себя на том, что улыбаюсь, глядя на дорогу. В машине становилось теплее — и не от печки, а от этой перепалки, от смеха, от того, как легко они перебрасывались словами, будто теннисными мячиками. Я вдруг подумал, что у меня никогда не было такого — компании, где можно просто сидеть и слушать чужую болтовню, не чувствуя себя лишним. У меня были чаты, форумы, сервера, логи. У меня были никнеймы и аватарки. А этого — живых голосов, смеха, взглядов в зеркале заднего вида — не было. — Ксил, — окликнула меня Женя спустя время. Уже после того, как из разборки она не вышла победителем. — М? — А ты чем вообще занимаешься? Ну, кроме того, что возишь нас? Я хмыкнул и, прежде чем ответить, перехватил руль левой рукой, а правой машинально поправил зеркало заднего вида — не потому что оно сбилось, а просто разговор свернул в мою сторону, а я всегда лучше думал, когда руки заняты. Пачка сигарет жгла карман — но курить в машине, когда сзади сидят три человека, которые вообще-то танцуют и берегут дыхалку, было бы свинством. Я перевёл взгляд обратно на дорогу. — Если коротко — учусь, работаю, курю. Иногда сплю. Редко. — А если не коротко? — подала голос Саша сзади. Я глянул в зеркало. Она смотрела на меня — не требовательно, а с любопытством, слегка склонив голову к плечу. — Если не коротко — информационная безопасность. Это когда кто-то думает, что его пароль «qwerty123» надёжен, а я сижу и тихо плачу. Женя фыркнула. — И ты вот этому учишься? — Ну да. Сети, протоколы, уязвимости. Иногда беру заказы — маленькие фирмы, которым надо настроить защиту или проверить, не сливают ли их данные в открытый доступ. Ничего героического. Сидишь с ноутбуком, пьёшь энергетик, материшься на чужие пароли. Романтика. — Звучит как описание моей жизни, — заметила Саша. — Только у нас вместо паролей — хореография. — У вас хоть музыка, — сказал я. — А у меня — логи. — Логи — это, наверное, тоже музыка, — вдруг тихо сказала Горе. — Просто другая. Я невминозе с таких людей вообще, это непонятная галактика для меня. Я обернулся на секунду — она всё ещё смотрела в окно, но в голосе её было что-то неожиданное. Не вежливость. Скорее — понимание. — Наверное, — сказал я. — Просто её никто не слушает. Кроме меня. Машина катила по шоссе, солнце дробилось в каплях на стекле. Я переключил передачу — и почувствовал, как рукав худи задрался до локтя, обнажив край татуировки. Несколько букв, стилизованных под неоновую вывеску из «Очень странных дел». Я набил её на втором курсе, после того как пересмотрел сериал три раза подряд и понял, что хочу носить с собой кусочек того мира — мира, где дети побеждают монстров, а не вырастают и не становятся ими. Саша заметила. Я не видел её лица — она сидела сзади, по диагонали от меня, — но почувствовал, как её взгляд на секунду задержался на моей руке. Не скользнул дальше — именно задержался. А потом так же молча ушёл в сторону. Я поправил рукав. Медленнее, чем нужно. И поймал себя на мысли, что ждал — не спросит ли она. Но она не спросила.  — А это что? — спросила Женя, которая, в отличие от Саши, вопросов не стеснялась. — Татуировка? Я видела край, когда ты переключал. Что там? — Да так, — я пожал плечами. — Старый сериал. Глупость. — Какой сериал? — она прищурилась и подалась ещё ближе, так что её локоть упёрся в подлокотник между сиденьями. — Дай угадаю. Что-то гиковское? У тебя вид человека, который либо смотрит аниме, либо играет в настолки, либо и то и другое. — Не угадала. Ни то, ни другое. — Тогда что? Я помолчал. Потом всё-таки задрал рукав до локтя и показал — быстро, будто стесняясь. Буквы, выведенные неоновым шрифтом из заставки «Очень странных дел», тянулись вдоль вены, чуть выцветшие по краям, но всё ещё узнаваемые. Женя уставилась на них. Потом на меня. Потом медленно, очень театрально развернулась назад и посмотрела на Сашу. — О как, Са-аш. — Что? — Саша сделала невинное лицо. Слишком невинное. — У вас тут клуб фанатов, что ли? Ты, Тася, теперь ещё и Ксил? Вам всем надо как-то скооперироваться и оставить меня в покое. У нас в группе скоро будет отдельный чат для тех, кто пересматривал этот сериал больше двух раз. — Три, — поправила Саша. — Я пересматривала три. — Вот! — Женя всплеснула руками и снова повернулась ко мне. — Три раза. Она его пересматривала три раза. И Тася — два. Они мне уже весь мозг проели: «Жень, посмотри, Жень, ну там же атмосфера, Жень, ну там же Вайнона Райдер». Саша сзади тихо, но очень отчётливо фыркнула. — Ты преувеличиваешь. — Ничего я не преувеличиваю! — Женя снова обернулась к ней и для убедительности ткнула пальцем в воздух. — Вот скажи честно: когда вы с Тасей в последний раз обсуждали четвёртый сезон? — Вчера. — Ага. Вчера. И это длилось час. — Сорок минут. — Час. Я засекала! Горе сзади тихо прыснула, прикрывая рот ладонью. Саша вздохнула — тем самым долгим, страдальческим вздохом, который обычно адресуют неразумным, но любимым друзьям. — Ладно, — сказала она. — Час. Но там было что обсуждать. — Конечно, было, — Женя снова повернулась ко мне и развела руками, как бы призывая в свидетели. — Видишь, с кем я живу? Это не группа, это фан-клуб. Теперь ещё и ты. У вас там, в мире информационной безопасности, все такие? — Нет, — сказал я. — Я один такой. Уникум. — Охотно верю. Я поправил рукав, возвращая его на место, и вдруг поймал в зеркале заднего вида Сашин взгляд. Она смотрела на меня — не на татуировку, а прямо в глаза. И в этом взгляде было что-то новое. Не любопытство. Не оценка. Что-то другое — тёплое, почти сообщническое. Как будто я только что прошёл ещё один невидимый тест. И она была рада, что прошёл. Женя ещё что-то говорила — кажется, про то, что теперь обязана посмотреть этот сериал хотя бы из чувства противоречия, — но я слушал вполуха. Дорога шла под уклон, башни Москва-Сити вырастали впереди, и солнце било в лобовое стекло так, что пришлось опустить козырёк. В салоне стало тепло — почти жарко, — и я чуть приоткрыл окно, впуская ветер. Сзади стало тихо. Не молчание — а именно тишина, та самая, которую я уже научился узнавать. Шелест шин, приглушённый lo-fi из динамиков, далёкий шум машин где-то впереди — и поверх всего этого, почти незаметный, короткий выдох Горе. Не вздох. Скорее — смешок, который она не успела подавить. Я глянул в зеркало заднего вида. Саша сидела, чуть наклонившись к Лизе, и держала перед ней телефон, развёрнув экраном так, чтобы видела только она. На её лице — ни тени улыбки, только этот фирменный славянский взгляд, тяжёлый, непроницаемый, но в уголках глаз, в самой глубине, пряталось что-то другое. Тёплое. Почти озорное. Она беззвучно, одними губами, произнесла какое-то слово — я не расслышал, да и не пытался, — и Горе, прочитав его, резко отвернулась к окну и прижала ладонь к лицу. Плечи её чуть дрогнули — она смеялась, но молча, сдерживаясь изо всех сил, как смеются над чем-то откровенным, что нельзя показывать при посторонних. Саша проводила её взглядом, полным тихого, почти незаметного торжества, и убрала телефон в карман. Уголок её губ дрогнул — едва-едва, на миллиметр, — но для неё это было равносильно широкой улыбке. Я отвёл взгляд. Уставился на дорогу. Но я всё ещё чувствовал этот момент кожей — как что-то, что не предназначалось для чужих глаз и случайно попало в мои. И дело было даже не в том, что именно Саша показала Горе. А в том, как она смеялась — без страха, без оглядки, будто на эти несколько секунд забыла, что за ней кто-то следит. Будто с Сашей она чувствовала себя в безопасности. Я сжал руль. Переключил передачу. И ничего не сказал. Башни Москва-Сити высились прямо перед нами — стеклянные, холодные, отражающие солнце тысячью окон. Я сбросил скорость и начал высматривать место для парковки. — Где высаживать? — Вон там, у стеклянного входа, — Женя махнула рукой куда-то вправо. — Там обычно все снимают. Я кивнул и повернул. Машина мягко качнулась на повороте, и в этот момент мой телефон, лежавший в держателе на приборной панели, мигнул уведомлением. Я бросил взгляд — машинально, даже не думая. И замер. Личное сообщение. Не из паблика. Не из чата. Аккаунт без аватарки. Имя — набор цифр. Я знал этот аккаунт. Я видел его раньше. Он писал мне в тот самый день, когда всё началось. Я не стал открывать сообщение. Просто перевернул телефон экраном вниз и заглушил мотор. — Приехали, — сказал я. Голос прозвучал ровно. Почти. Женя открыла дверь и вышла первой. Горе и Саша — следом, разминая затёкшие плечи и щурясь от яркого света. Я задержался в машине ровно на три секунды. Взял телефон. Открыл сообщение. «Ты думаешь, ты их защищаешь? Ты просто такси. Ты возишь их, а я — смотрю. Я всегда смотрю. Передай Горе, что она сегодня красивая. Хотя нет — не передавай. Она и так знает». Я выдохнул. Сунул телефон в карман. Вышел из машины и захлопнул дверь. В лицо ударил солнечный свет, ветер с набережной, шум машин где-то внизу. Женя махала мне от входа. Саша обернулась и посмотрела — коротко, вопросительно: ты идёшь? Я кивнул. И пошёл. Он смотрит. Он всегда смотрит. Но теперь он знает, что я — не просто такси. И я знаю, что он где-то рядом. И это только начало.