Прижать к себе страх

«Тишина бывает разная.

Бывает пустая — когда тебе нечего сказать.

А бывает полная — когда слов слишком много,

и они все застревают где-то между сердцем и горлом.

Сегодня я слышал вторую». — Ксил, заметки в телефоне 02:47

Я стоял у машины и смотрел на стеклянные двери, за которыми исчезли Женя с Сашей. Ветер гудел между башнями, задувал под худи и холодил шею. Солнце дробилось в окнах Москва-Сити, и блики дрожали на мокром асфальте — ещё не просохшем от прошедших дождей. Телефон лежал в кармане. Я не доставал его, но чувствовал, как будто он нагрелся на пару градусов. Словно сообщение, которое я прочитал пять минут назад, всё ещё пульсировало внутри, ожидая, когда я что-то с ним сделаю. Расскажу. Не расскажу. Решусь. Струшу. Дверь машины хлопнула за спиной. Я обернулся. Горе вышла — не спеша, чуть сонно. Она потянулась, выгнув спину, и поморщилась — кажется, шея затекла. На ней была та же кожаная куртка, что и утром, только теперь она сползла с одного плеча, и Горе поправила её — резким, скупым движением, даже не глядя. — Женя сказала подождать, — сказала она, оглядываясь по сторонам. — Они пошли спросить, куда нас пускают. Ресепшен, бейджи, вот это всё. — Окей. Я облокотился на бок машины и достал сигареты — машинально, не столько ради курения, сколько ради того, чтобы руки были чем-то заняты. Лиза посмотрела на пачку, потом на меня. — Не дашь? Я приподнял бровь. — Ты куришь? — Иногда. — Она забрала у меня сигарету, прикурила от моей зажигалки, привычно щёлкнув колесиком, как человек, который делал это не первый раз в жизни. — Не часто. Девочки не очень одобряют, особенно Саша, так что обычно я просто не при них. А сейчас — можно, наверное. День такой. — Не знал, — сказал я честно. — Ни разу не слышал ни в одном ролике. — Конспирация, — она усмехнулась, выпуская дым в сторону. — Не всем же быть единорогом, который курит открыто. Кто-то должен быть тайным единорогом. — Тогда у нас табун. Она хмыкнула и отошла на пару шагов — туда, где между двумя башнями открывался вид на набережную, на серую реку, на машины, ползущие где-то далеко внизу, как муравьи. Затянулась, выпустила дым в сторону — аккуратно, не на меня. Я смотрел на её спину. На то, как куртка облегает плечи, на длинный собранный хвост. На то, как она казалась маленькой на фоне этих стеклянных гигантов. Маленькой и абсолютно настоящей — единственным живым пятном среди всего этого холодного блеска. Телефон в кармане снова напомнил о себе — не вибрацией, нет, просто я слишком хорошо помнил, что там написано.  Передай Горе, что она сегодня красивая. Я отвёл взгляд, достал сигарету и затянулся сам. — Ты каком-то напряге, — сказала она, не оборачиваясь. Я моргнул. — Я всегда такой. — Да не похоже, — она наконец повернулась, и в её глазах — обычно нервных, бегающих — на секунду появилось что-то спокойное, почти взрослое. — Как будто что-то знаешь и молчишь. У меня всегда так с мамой бывало — она тоже ровным голосом говорит, когда на самом деле паникует. Я это за километр чую. — Просто прикидываю логистику на вечер. Куда вас потом, во сколько обратно, не приедет ли снова дождь. — Я постарался, чтобы голос звучал ровно. Она смотрела на меня ещё секунду. Достаточно долго, чтобы я понял: не поверила. Но недостаточно долго, чтобы начать давить. — Окей, как скажешь. — сказала она просто. И отвернулась обратно к реке. Я выдохнул дым и посмотрел на неё — на эту узкую спину в чёрной коже, на руку, в которой дотлевала сигарета. Она не стала спрашивать дальше. Не стала настаивать. Просто дала понять — без слов, без драмы, — что если что-то случится, она будет рядом. Не потому что обязана. А потому что так заведено в этой компании: никто не остаётся один с проблемой, даже если сам об этом не просит. Я подумал про сообщение. Про «передай Горе, что она сегодня красивая». Про то, что если я скажу ей сейчас — здесь, у входа, перед съёмками, — её утро будет испорчено. Она будет улыбаться в камеру с этим знанием внутри. Не сейчас. Не здесь. — Слушай, — сказал я, когда она уже тушила сигарету о бортик мусорки. — М? — Спасибо, что не лезешь с вопросами. Она пожала плечами — небрежно, но это движение было таким же скупым и точным, как у Саши. Видимо, заразное. — Ты тоже не лез, когда мы садились в твою машину сегодня утром с кучей шмоток. В десять утра. Не выспавшись. Это называется — взаимность. Я фыркнул. Захотелось сказать что-то ещё, но в этот момент перед глазами возникла Женя, размахивая двумя пластиковыми бейджами на верёвочках. — Ну все, погнали! — крикнула она издалека. — Двадцать седьмой этаж, студия "А" три. Горе кинула на меня последний короткий взгляд — оценивающий, не до конца убеждённый, но не враждебный. Потом тряхнула головой и пошла к дверям. Я захватил из багажника сумку с реквизитом — какие-то свёртки одежды, которые Саша заранее распределила «налево» и «в центр», — и пошёл следом. Лифт оказался стеклянным — одна из тех капсул, которые ползут по внешней стороне здания, открывая вид на город сразу с трёх сторон. Внутри было прохладно и пахло чистящим средством с лёгким привкусом озона — запах новых лифтов, которые ещё не успели пропитаться чужими духами и потом. Саша и Женя зашли первыми. Дверь начала закрываться, и Лиза, шагнув последней, придержала её рукой, ожидая меня. — Спасибо, — сказал я, втискиваясь внутрь со всем этим добром. Лифт оказался тесным — не настолько, чтобы это было неприятно, но настолько, чтобы все стояли близко друг к другу. Женя и Саша — у дверей, продолжали обсуждать порядок номеров для съёмки, тыкая пальцами в экран телефона. Саша, кажется, что-то писала — быстро, привычно, не глядя особо на клавиатуру. Я оказался рядом с Лизой. Не специально — просто так вышло. Двери закрылись, и лифт пошёл вверх. За стеклом начал разворачиваться город — сначала крыши соседних зданий, потом просветы между башнями, потом река, серебристая на солнце, потом совсем далёкий горизонт, размытый дымкой. Цифры на табло менялись медленно, с тихим электронным звоном на каждом этаже:  2... 3... 4... Лиза молчала. Смотрела не на город — на своё отражение в полированной стене лифта, искажённое, вытянутое. Подняла руку и поправила волосы — убрала выбившуюся прядь за ухо, потом другую. Привычный жест, ничего особенного. Но в этой тишине, в этом узком стеклянном пространстве, повисшем между землёй и небом, было что-то такое, от чего я вдруг почувствовал себя так, будто задержал дыхание. Может быть, дело было в том, как менялся свет — серебристый, рассеянный, без теней, и в нём всё казалось немного нереальным, немного замедленным. Может, в том, что никто ничего не говорил, а молчание не было неловким — просто... было. Существовало само по себе, как воздух. 15... 16... Лиза повернула голову — едва-едва, на пару градусов — и на секунду наши взгляды встретились в отражении. Не напрямую — через стекло, через искажённую поверхность, как будто через какой-то другой слой реальности. Она не отвела взгляд сразу. И я тоже. А потом лифт мягко дёрнулся, замедляясь, и прозвенел сигнал: 27. — Приехали, — сказала Женя, не оборачиваясь, и первой шагнула к открывающимся дверям. Момент — если это вообще был момент — рассыпался, как и не было. Лиза отвернулась и пошла за Женей. Я выдохнул и подумал, что мне определённо стоит меньше думать о таких вещах. Студия оказалась большим светлым помещением с белыми стенами, на одной из которых стоял задник — серый, нейтральный, с подсветкой по краям. В углу громоздились штативы, кофры с аппаратурой, провода, свёрнутые кольцами на полу как спящие змеи. Вдоль одной стены тянулся длинный диван — потёртый, явно повидавший не одну съёмку, но всё ещё прилично выглядящий, обтянутый тёмно-серой тканью. — А где все? — спросил я, оглядываясь. Свет был выставлен, фон стоял на месте, но ни оператора, ни второй команды, ни вообще кого-либо ещё на месте не было. — Оператор сейчас на другой точке, — ответила Саша, не отрываясь от телефона. — У него несколько съёмок подряд, нас он снимает вторыми. А вторая команда едет своим ходом, я с их лидером всё утро на связи. — Она кивнула на свой телефон, как на доказательство. — Сказали, будут к одиннадцати тридцать. — Уже почти двенадцать, — заметила Лиза, плюхаясь на диван и забросив ногу на ногу. — Вот именно, — Саша набрала что-то и отправила, потом убрала телефон в карман куртки. — Сейчас спрошу, где они. Распаковались мы быстро — Женя достала из рюкзака папку с раскадровкой, Лиза скинула куртку, я отгрузил все у дивана и сел рядом. Минут пять прошли спокойно — Женя что-то объясняла, водя пальцем по листам, Лиза кивала, не особо вникая, явно ещё не до конца проснувшись. Телефон Саши завибрировал на входящий звонок. — О, — она глянула на экран, — это оператор. — Подняла трубку, отошла на пару шагов к окну. — Да, привет. ... Ага. ... Что значит «не приедут»? Женя замерла с папкой в руках. Лиза подняла голову. — ...авария? Где? ... На въезде в город, ну охренеть. И что, прям совсем стоят? ... Ладно. А ты? Ты-то приедешь? ... Пауза. Долгая. Я видел, как плечи Саши, до этого расслабленные, постепенно каменеют — сантиметр за сантиметром, как будто кто-то медленно закручивал гайку. — Ты издеваешься, — сказала она тихо. Потом громче: — Ты издеваешься, да? Мы сюда из Зеленограда по пробкам тащились. Мы оплатили эту студию. Мы реквизит притащили на себе, у меня сумка десять килограмм весит! Снова пауза. Потом — тихо, устало, но с явным усилием держать себя в руках: — Ясно. Окей. Спасибо, что хоть предупредил, а не просто не приехал бы молча. Она сбросила звонок и какое-то время просто стояла, глядя в окно — на башни, на реку далеко внизу, на весь этот блестящий, равнодушный город. — Саш? — осторожно спросила Женя. Лицо у Мироненко было неподвижным — той обманчивой неподвижностью, какая бывает за секунду до того, как лопнет натянутая струна. Ни одна чёрта не дрогнула, но в этой статике чувствовалось куда больше, чем в любой гримасе: воздух вокруг неё словно сгустился, и я машинально подумал, что сейчас лучше не издавать резких звуков. — Коллаба не будет, — сказала она. — Вторая команда стоит в пробке из-за аварии, приедут хорошо если к двум, если вообще приедут. А оператор... — она выдохнула, — оператор должен быть на той точке через сорок минут, у него там объект подъехал раньше графика. Он не может задержаться. Он вообще туда уже едет. — Блядь, — сказала Лиза с чувством, откидываясь на спинку дивана и закрывая лицо руками.— Серьёзно?! Мы из-за этого встали в шесть утра?! — Подожди, — Женя пыталась сохранить лицо, но я видел, как у неё подрагивают пальцы, держащие папку. — Может, можно перенести? Договориться на другой день? — Можно, наверное, — Саша пожала плечами, и в этом жесте была злая, вымученная безразличность. — Но это уже не сегодня. А студия наша до девяти — за неё уже заплачено, и нам её всё равно не вернут. — То есть мы вообще ничего не снимем, — Горе убрала руки от лица. Глаза у неё были злые, блестящие. — Просрали утро, реквизит, бабки за студию — и нихуя. Отлично. Просто отлично. — Лиз, — Женя попыталась успокоить, но без особого энтузиазма. — Нет, я серьёзно, — Горе вскочила с дивана и прошлась к окну, обхватив себя руками. — Это какой-то долбаный День сурка. Мы то под дождём мокнем, то приезжаем, а съёмки нет. Когда нормально-то будет? Саша молчала, глядя в телефон — видимо, перечитывала переписку, как будто там могло появиться что-то другое, более обнадёживающее. Потом тихо, сквозь зубы, сказала что-то — я не разобрал слов, но интонация была однозначно матерной, и адресована она была, кажется, лично организаторам этой коллаборации, их родителям и, возможно, погоде в целом. В студии стало тихо. Той самой тяжёлой тишиной, в которой чувствуется не пустота, а накопившаяся усталость — от ранних подъёмов, от чужих решений, от того, что ты делаешь всё правильно, а мир всё равно подкидывает тебе аварию на въезде в город. Я сидел и не знал, что сказать. Это был не мой разговор, не моя злость, и лезть с утешениями казалось как минимум бестактным. А потом Женя выдохнула — медленно, через нос, как делают люди, которые считают до пяти, чтобы не сказать что-то, о чём потом пожалеют. И когда она снова поднялась — лицо у неё было собранным. Чуть устало улыбающимся. — Окей, — сказала она. — Окей. Девчонки. Хватит. Раз уж мы здесь. — Жень... — начала Лиза, всё ещё со злостью в голосе. — Нет, подожди. — Женя обернулась к нам, и в её голосе появилась та энергия, которую я уже видел у неё пару раз — энергия человека, который умеет быстро превращать «всё пошло не так» в «ну ладно, тогда так». — У нас студия до вечера, у нас свет, у нас фон, у нас полные сумки реквизита и мы, которые встали в шесть утра, чтобы сюда доехать. Коллаба не будет — ладно, это не от нас зависело. Но мы можем поснимать сами. Для себя. Что-нибудь короткое — для шортсов, для рилсов. У нас давно руки не доходили до личного контента, всё время на чужие проекты уходит. Лиза посмотрела на неё — всё ещё хмуро, но уже без той первой вспышки злости. — На что снимать-то будем? У оператора камера, и он уже на полпути в другой конец города. — На телефон, — сказала Женя просто. — У меня хороший телефон. У тебя хороший телефон. Свет тут всё равно остался, фон остался — грех не воспользоваться. Как будто раньше, блять, по-другому было. Она помолчала, и потом повернулась ко мне — медленнее, чем обычно поворачивалась к остальным, как будто эта пауза была ей нужна, чтобы подобрать правильный тон. За эти два дня я уже успел заметить, что командовать у неё получается легко, почти бездумно — короткие фразы, имена, направления, как у человека, который привык, что его слушают. Но сейчас всё было иначе. Она словно забыла этот свой обычный регистр и не сразу нашла, чем его заменить. — Ксил, — начала она и тут же остановилась, будто сама удивилась тому, как это прозвучало — слишком просительно для неё самой. Чуть качнула головой, поправляясь, но интонация всё равно осталась мягче, чем с остальными. — Слушай... Не знаю, насколько это в твою компетенцию вообще. Но ты не против постоять с телефоном? Покрутить, поснимать с разных ракурсов, пока мы тут что-нибудь придумаем? Просто... — она развела руками, — нам сейчас реально лишняя пара рук нужна. Если есть время и если не в лом. Что-то в этой фразе — может, само слово «если», непривычное в её устах, — заставило меня на секунду забыть, что нужно ответить. Усталая улыбка, опущенные плечи, эта непривычная для неё пауза перед просьбой — всё это было настолько не похоже на ту собранную, уверенную Женю, которую я видел до этого, что мне вдруг отчаянно захотелось сказать что-то правильное. Не дежурное «без проблем», а что-то, что показало бы — да, конечно, можно было даже не спрашивать. — Конечно, — сказал я, и, кажется, ответ вышел быстрее, чем я успел его обдумать. — Давай телефон. И вообще — не «если есть время». У меня есть время. Сегодня вообще как будто специально для этого выделили день. Я протянул руку, и в этом жесте было что-то, чего я сам не ожидал от себя — никакой неловкости, никакого внутреннего «ну вот, опять во что-то влезаю». Просто рука, протянутая навстречу, и желание, чтобы она перестала смотреть на меня так, будто извиняется. Женя улыбнулась — на этот раз по-настоящему, и в этой улыбке было что-то вроде облегчения, как будто она боялась, что я скажу «это не моё дело» или просто пожму плечами. — Спасибо, — сказала она. И уже громче, остальным: — Так, переодеваемся, накидываем план — что снимаем первым. Как обычно, всё через жопу, но давайте-давайте, поехали. Саша наконец убрала телефон совсем, выдохнула — длинно, как человек, который только что выпустил пар, — и кивнула самой себе. — Ладно, — сказала она. — Не последний раз снимаемся. Женя хлопнула в ладоши, тем самым жестом, который, видимо, означал у неё «переключение режима». — Так, Горе — переодевайся первая, у тебя самый простой костюм. Саш, доставай реквизит, будем придумывать что-то с этим галстуком, я давно хотела что-то такое снять. Ксил — осваивайся с камерой, у тебя пять минут. Она протянула мне телефон. — Держи. Снимай горизонтально, не вертикально — для рилсов потом перевернём в монтаже, так проще кадрировать. Если будет криво — не страшно, я для таких случаев придумала специальный термин: «авторский почерк». — То есть если я всё испорчу, это будет не провал, а стиль, — кивнул я, забирая телефон. — Именно. Поздравляю, ты только что прошёл инструктаж по технике безопасности. Я остался сидеть на диване, покрутил телефон в руках, провёл пальцем по экрану, разбираясь с настройками камеры — благо, с техникой я был на «ты» куда увереннее, чем с людьми. Студия, тем временем, наполнялась движением. Это было что-то вроде театра — только без зрительного зала, без билетов, без занавеса, и теперь — без режиссёра, кроме самой Жени. Она уже доставала из рюкзака какую-то папку — судя по виду, распечатку с тайм-кодами и раскадровкой для коллаба, — и быстро, на ходу, перечёркивала пункты, набрасывая на полях что-то новое. Саша отошла к свободному пятачку у окна и начала разминаться — методично, без суеты, растяжка за растяжкой, как будто проходила через какой-то внутренний чек-лист. Горе скрылась за дверью раздевалки с тем самым свёртком, про который утром был спор, и оттуда почти сразу донеслось: — Саш! А где моя вторая кофта? Чёрная, с длинными рукавами! — На тебе, — невозмутимо отозвалась Саша, не прерывая растяжку. Пауза. — А. Точно. Женя фыркнула, не отрываясь от своих записей. Я сидел и наблюдал за всем этим с тем странным чувством, которое испытываешь, когда смотришь сериал, который очень давно идёт, и все персонажи давно друг друга знают, а ты — новый зритель, который только разобрался, кто кому кто. Все знали свои роли. Женя — организатор, дирижёр этого маленького оркестра, даже когда план рушится за секунду. Саша — её правая рука, человек, который делает всё вовремя и без напоминаний. Горе — та самая, вокруг которой всё крутится, но которая сама об этом, кажется, даже не задумывается. А у меня в руках был телефон, и впервые за день у меня была настоящая творческая задача. Странное ощущение. Непривычное. Но приятное. — Ксил, — окликнула меня Женя, поднимая голову от записей. — Готов? — Да как пионер, всегда готов. — сказал я и встал. Минут через пятнадцать в студии стало тише — не потому, что все замолчали, а потому, что разговоры стали более сосредоточенными, рабочими. Свет на таймере остался выставленным с прошлой съёмки — мягкий, ровный, — и я, покрутив телефон в руках, понял, что даже без профессиональной камеры кадр выглядит неплохо. Горе вышла из раздевалки в белой рубашке и черных брюках — практичная одежда для танца, ничего вычурного. В руках она держала что-то длинное, тёмное, перекинутое через плечо. Подошла к Саше, которая уже закончила разминку и стояла у зеркала, проверяя что-то на телефоне. — Саш, помоги, — Лиза протянула ей этот длинный предмет, и я наконец разглядел, что это. Галстук. Тонкий, чёрный, с едва заметным глянцевым отливом — часть костюма, видимо. У самой Лиза руки слегка подрагивали — может, от холода в студии, может, по другой причине. Она держала галстук неловко, как держат то, с чем не умеют обращаться. — Сама не можешь? — спросила Саша, но уже забирала галстук из её рук. — Я могу. Просто медленно и криво. А руки трясутся. — Ну иди сюда. Лиза подошла ближе и подняла подбородок — почти автоматически, как делают это люди, привыкшие, что кто-то завязывает им что-то на шее. Саша встала перед ней, накинула галстук на воротник и начала завязывать. — Только не задуши меня, — Горе произнесла, не открывая глаз. — Мне ещё жить и страдать. — Если бы я хотела тебя задушить, у меня было бы для этого больше причин и меньше свидетелей, — спокойно ответила Саша, не отрывая взгляда от узла. — Звучит как признание, — фыркнула Лиза. — Звучит как факт. В этот момент Лиза, не открывая глаз и не опуская подбородок, вдруг сказала: — Жень, включи мой плэйлист, она у меня в закреплённых. Без музыки я даже стоять спокойно не могу, не то что галстук терпеть. — Сейчас, — Женя, хмыкнув, подняла телефон Лизы с пола — он лежал рядом с её курткой — и через пару секунд из динамика полился звук. Бит вошёл сразу, без разгона — тяжёлый, басовитый, с той наглой, развязной энергией, под которую хочется либо подраться, либо станцевать что-то максимально вызывающее. ICEGERGERT и Sky Rae. Кажется — я слышал этот трек где-то в рекомендациях, но никогда не вслушивался в текст, который, как оказалось, был — про понты, про скорость, про то, как держишься уверенно даже когда весь мир смотрит. Про джерси-стиль, развязный и нарочито дерзкий — резкие, короткие движения плечами и бёдрами, будто музыка сама толкает тебя в спину. — О, это моя песня, — Лиза приоткрыла один глаз, не двигая головой, чтобы не сбить Саше работу с узлом. — Серьёзно, это моя песня недели. — Знаю. Ты её ставила раз двадцать за последние два дня, — Саша, не отвлекаясь, поправила узел. Но бит делал своё дело. Горе, стоя совершенно неподвижно — потому что любое резкое движение сейчас грозило бы галстуку катастрофой, — начала еле заметно покачивать плечами в такт. Сначала это выглядело почти случайно, просто реакция тела на музыку. Потом — всё более намеренно. На особенно жирном ударе баса она резко, одним коротким щелчком, выбросила плечо вперёд — типичное джерси-движение, агрессивное и игривое одновременно, — и тут же, не теряя позы с поднятым подбородком, повторила тем же плечом, в которое Саша как раз заводила галстук под воротник. — Эй, — Саша на секунду отвела руки. — Стой смирно, я тебя сейчас задушу не из принципа, а случайно. — Не могу, — честно сказала Лиза, продолжая мелко двигать плечами, прикрыв глаза, с тем самым выражением лица — расслабленным, чуть высокомерным, абсолютно довольным собой, — которое в клипах обычно сопровождается субтитрами вроде «она знает, что она горячая». — Бит просит. Тело отвечает. Это не я, это физика. — Это не физика, это твоя дискотека в голове, — пробормотала Саша, но я заметил, как её собственные пальцы на полсекунды дёрнулись в такт басу — едва заметно, почти неосознанно, прежде чем она снова сосредоточилась на узле. Я сидел на диване с телефоном в руках и снимал — снимал, потому что не снимать в этот момент было бы преступлением. В кадре была Саша, серьёзная, сосредоточенная, с галстуком в руках, и Лиза перед ней — глаза закрыты, подбородок поднят, плечи методично, на каждый второй удар, делают это короткое наглое движение, как будто говорят «да, я знаю, ты сейчас на меня смотришь, и мне норм». На строчке про то, что подруги в чём-то крутом и блестящем — я не разобрал точно, в чём именно, но звучало это максимально понтово, — Горе, не открывая глаз, плавно повела бёдрами в сторону, ровно на полтакта, синхронно с басом, и Саша, которая в этот момент как раз затягивала узел, на долю секунды замерла. — Ты издеваешься, — сказала та тихо. — М-м? — невинно отозвалась Лиза, бёдрами уже вернувшись в исходную позицию, как ни в чём не бывало. — Ты специально. — Я не специально. — Горе наконец открыла глаза — и в её взгляде, направленном прямо на Сашу, было что-то совершенно конкретное: дерзкое, лукавое, с искрой откровенного удовольствия от того, что она делает. — Это бит. Я говорила. Тело отвечает. Мироненко посмотрела на неё — долго, прямо, не отводя взгляда, — и я увидел, как между ними проскочило что-то почти физическое, какой-то невидимый разряд. Горе не отвела глаз. Наоборот — чуть склонила голову набок, прикусила нижнюю губу, явно наслаждаясь моментом, и медленно, одним пальцем, сама провела по уже почти готовому узлу галстука — вверх, к воротнику, как будто оценивая работу, но на деле — просто чтобы коснуться руки Саши лишний раз. — Вот это, — выдохнула Горе с притворным восторгом, — это контент. Гореликс жив, Ксил, ты снимаешь? Я почувствовал себя человеком, которого внезапно вызвали к доске. — Ну... технически телефон был включён, — признался я. — Видишь, — Лиза снова повернулась к Саше, и в её улыбке появилось что-то откровенно вредное. — Теперь у тебя компромат. — У меня и так уже есть компромат на тебя лет на десять вперёд, — Саша наконец отступила на шаг, скрестив руки на груди, но я заметил, что она при этом так и не убрала взгляд от Лизы — и в этом взгляде была не досада. Скорее — что-то вроде довольной снисходительности, какую испытываешь к котёнку, который думает, что он опасный тигр. Но в этой снисходительности было и что-то ещё — то, что задержалось на полсекунды дольше, чем требовалось для шутки. — А ты против, что ли? — Лиза подбоченилась, явно входя во вкус, бит продолжал играть фоном, и она снова качнула плечом, теперь уже откровенно дразняще. — Я не против, — Саша чуть склонила голову, и в её голосе появилась нарочитая, театральная серьёзность. — Просто если уж устраивать представление под этот бит, надо делать качественно. А не вот это раскачивание, как будто тебя ветром носит. — А что нужно? — Хотя бы взгляд в кадр. Подержать подольше. — Саша сделала шаг назад, на расстояние, подходящее для кадра, и посмотрела на Лизу — медленно, оценивающе, явно играя на публику, с лёгкой полуулыбкой, от которой у меня почему-то сбилось дыхание, хотя адресовано это было точно не мне. Горе среагировала мгновенно — выпрямилась, чуть склонила голову набок, прищурилась, и в её взгляде на секунду действительно появилось что-то такое — томное, дерзкое, нарочито киношное, будто она пародировала героиню из какого-то клипа. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, в такт басу, который как раз ушёл в очередной жирный, тягучий дроп — и я, признаюсь, забыл, что у меня в руках телефон. А потом обе одновременно не выдержали и расхохотались. — Бесполезно, — выдохнула Горе, согнувшись пополам и хватаясь за галстук, чтобы он не съехал. — Я не могу на тебя так смотреть дольше пяти секунд, у меня всё... Музыка на телефоне как раз подошла к концу куплета, бит на секунду провалился — и в эту тишину, перекрывая остатки смеха, Саша сказала, делая вид, что не смеётся, хотя плечи у неё всё ещё подрагивали: — Так. Теперь нормально. Галстук, я имею в виду. Остальное — без комментариев. — Спасибо, — тихо сказала Горе — уже без театральности, уже по-настоящему, и в её голосе было что-то такое, чего я не слышал ни в кафе, ни в машине. Не благодарность за услугу. Что-то более простое и при этом более важное — как если сказать «спасибо» за то, что солнце светит. — Девочки, готовы? — Женя уже стояла у задника с телефоном в руках, проверяя кадр, и явно не заметила половины происходящего. — Идём на террасу, пока свет хороший. Здесь снимем что-нибудь на фоне, а там — основное. — Идём-идём, — отозвалась Саша, но не сдвинулась с места ещё секунду — просто смотрела на Лизу, на этот галстук, как мастер смотрит на готовую работу. Потом коротко кивнула — самой себе, кажется, — и отошла к своим вещам. Я сидел на диване и смотрел на всё это, и где-то в груди шевельнулось ощущение, которое было сложно описать. Не зависть — не совсем. Скорее... узнавание. Я только что увидел, как два человека одновременно и подкалывают весь фандом, который их шипперит, и в то же время — без всякого притворства — дают этому фандому ровно то, чего он хочет. Потому что им самим, кажется, было до того комфортно друг с другом, что даже шутки про это не казались им чем-то, что нужно прятать. Это не для камер, — подумал я. И тут же поправил себя: Хотя теперь, кажется, отчасти и для камер. Но настоящее всё равно осталось настоящим — просто они решили об этом пошутить вслух. И только то, как Саша смотрела на Лизу секунду назад — медленно, оценивающе, с этой полуулыбкой, — мне почему-то казалось чем-то отдельным. Чем-то, что не было шуткой даже наполовину. Терраса располагалась на той же стороне здания, но чуть выше — отдельный выход с панорамными окнами и видом, от которого захватывало дух даже у человека, который последние два дня думал в основном о сталкерах и IP-адресах. Башни Москва-Сити выстраивались вокруг нас полукругом, отражая друг друга в стеклянных боках, а внизу — далеко-далеко — ползла река, серебристая на полуденном солнце. Ветер здесь был сильнее. Он трепал волосы, забирался под одежду, и я порадовался, что не снял худи. — Так, Ксил, встанешь вон там, у края. Снимаешь общий план, мы танцуем, потом я скажу — подойдёшь ближе для крупных. Если будет криво — не страшно, мы для рилсов снимаем, там и так все трясут камеру специально. — Утешает, — сказал я, забирая телефон. Экран показывал девочек, выстроившихся в ряд на фоне башен — крошечных в кадре, но почему-то от этого ещё более настоящих. Саша включила музыку с другого телефона, поставила его на ограждение, прибавила громкость — и они начали танцевать. Теперь я не просто смотрел — старался держать кадр ровно, хотя руки слегка подрагивали от ветра и от непривычной ответственности. Это было не похоже на видео в телефоне, которые я листал раньше. На видео всё выглядело быстрым, отрепетированным, гладким. Здесь, живьём, через экран, который я держал, всё было ближе, живее — и неожиданно жарче, чем я ожидал. Связка, которую они выбрали, оказалась не из тех милых номеров, которые я видел в их клипах. Эта была медленнее. Ниже. Женя задавала темп — она первой опустилась в плавный полуприсед, проводя руками от бёдер вверх, через грудь, к затылку, и томно откинула голову, выгибая шею. Саша подхватила движение через долю секунды — её версия была резче, увереннее: она шагнула вперёд, перенося вес на одну ногу, бедром описав плавную дугу, а потом медленно, с явным контролем, провела ладонью по собственному боку, от ребра до талии. Лиза замыкала линию — и у неё это выходило неожиданно: гибкая, текучая волна через всё тело, от плеч до колен, с финальным взмахом волос. Я держал кадр и старался — правда старался — сохранять лицо человека, который просто выполняет техническую работу. Получалось плохо. На третьем такте Женя, выходя из полуприседа, томно облизнула губы — явно отрабатывая выражение, которое видела у кого-то в тиктоке, — и тут же сама фыркнула от собственной серьёзности, разрушив всю атмосферу. Саша, всё ещё в движении, скосила на неё глаз и постаралась сохранить лицо — получилось секунд на две, а потом и она прыснула, прикрыв рот рукой, но продолжая при этом доводить движение бедром до конца, что выглядело особенно нелепо в сочетании с её сдавленным смехом. — Жень, — выдавила Горе, окончательно теряя хореографию и складываясь пополам, — твоё лицо... твоё лицо в этот момент... — А что лицо?! — Женя, уже не пытаясь танцевать, упёрла руки в бока. — Это называется экспрессия! Артистизм! — Это называется, — Саша, отсмеиваясь, выпрямилась, — что тебе показалось, что ты в клипе Дуа Липы, а ты на крыше в Москва-Сити с дрожащими от холода коленками. — У меня не дрожат коленки! — У тебя дрожат коленки, — Саша и Лиза переглянулись и произнесли это почти синхронно — с разницей в полслова, так что фраза прозвучала рваным, неотрепетированным дуэтом, и обе тут же фыркнули от того, как нелепо это получилось. Я тоже смеялся — пытался сдержаться, прижав свободную руку ко рту, но получалось плохо, и плечи у меня всё равно дёргались. Через объектив было видно, как Женя, заметив это, тут же развернулась ко мне с показной обидой. — Ксил! Ты тоже?! Я же тебе доверила камеру, а ты ржёшь надо мной! — Я не ржу, — соврал я, безуспешно стараясь выровнять кадр, который от смеха действительно начал дрожать. — Это... художественная съёмка. Дрожащая камера. Очень модно сейчас. — Дрожащая камера от смеха над моим артистизмом, — уточнила Женя, но уже сама не могла сдержать ухмылку. — Давайте ещё раз, — Горе, отдышавшись, снова заняла позицию. — Но без облизывания губ, пожалуйста. Это было слишком. — Ладно, ладно. — Женя, всё ещё краснея, но уже скорее от смеха, чем от смущения, вернулась на место. — Без губ. Серьёзные лица. Включаю заново. Они прогнали связку ещё раз — и ещё, и ещё, потому что каждый раз кто-то срывался: то Горе не выдерживала и хихикала на повороте, то Женя, пытаясь быть серьёзной, делала такое сосредоточенное лицо, что это само по себе вызывало новый приступ смеха у остальных. Между дублями была пауза — минута, может, две, — пока они отряхивались, перестраивались, что-то обсуждали, тыча пальцами в воображаемые точки на полу. В одну из таких пауз, отсмеявшись и отдышавшись, Женя вдруг повернулась ко мне — и в глазах у неё было что-то очень нехорошее. То самое выражение, которое я уже научился распознавать как предвестие неприятностей. — Ксил, — сказала она, делая шаг в мою сторону. — А ты сам вообще танцевать умеешь? — Я умею снимать на телефон, — сказал я, отступая ровно на тот же шаг, на который она приблизилась. — Это отдельный, очень ценный навык. — Это не ответ. — Это и есть ответ. Просто ты его не услышала. — Та-ак, — Женя обернулась к остальным, и в её голосе зазвенело предвкушение. — Девочки, у нас тут отрицание. — У меня заложен нос, — напомнил я. — Любой танец может закончиться внезапным апноэ. Это серьёзно. — У тебя заложен нос с того момента, как мы тебя узнали, и ты при этом весь день таскал штативы и держал телефон на вытянутых руках, — Горе, отсмеиваясь, подошла ближе, и в её глазах плясали те же самые искры, что и у Жени. — Так что не отмазывайся носом, это уже не работает. — Предатели, — сказал я без особой надежды. — Один шаг, — Женя подняла указательный палец. — Покажем тебе один шаг. Базовый. Даже не танец, просто — переступить с ноги на ногу. — Да я деревянный же. — Деревья тоже могут покачиваться, — заметила Лиза. Я посмотрел на всех троих — на Женю, которая уже включила музыку погромче на телефоне-колонке, на Горе, которая хлопала в такт, явно наслаждаясь моментом, и на Сашу, которая до этого молча наблюдала за всем со стороны, прислонившись к ограждению, и теперь оттолкнулась от него. — Так, — сказала Мироненко, подходя. Голос у неё был спокойный, почти будничный — как у человека, который просто решает техническую задачу. — Хватит его мучить, вы его сейчас окончательно застесняете и он сбежит к машине. Дайте сюда. — Куда — сюда? — спросил я с подозрением. — Сюда, — она встала перед мной, на расстоянии полушага. — Это правда займёт десять секунд. Просто перенос веса с ноги на ногу, на счёт. Ничего сложного, поверь мне — у нас даже Горе это умеет, а у неё с координацией не очень. — Эй! — донеслось от Лизы, но без особой обиды. Я вздохнул, передал телефон Жене — она тут же подняла его, явно собираясь снимать, — и развёл руками, признавая поражение. — Ладно. Десять секунд. Но если я упаду с террасы, это будет на твоей совести. — Принимается, — кивнула Саша, ничуть не впечатлённая угрозой. Она встала рядом со мной — почти впритык, плечом к плечу, — и взяла мою руку, чтобы положить её куда-то в район моего собственного бока, поправляя локоть. — Вот так. Локоть не прижимай, дай ему немного пространства. — Её пальцы на секунду задержались на моём предплечье — точно, без лишних движений, как у человека, который привык поправлять чужие позы сотни раз и делает это не задумываясь. От её прикосновения через ткань худи прошло что-то тёплое — несоразмерно тёплое для такого простого, рабочего жеста. Потом она положила ладонь мне на плечо — лёгко, направляя, — и я почувствовал, как через эту ладонь идёт сигнал: «сюда, чуть развернись». Я развернулся. Слишком резко. — Не дёргайся, — сказала Саша, и в её голосе я услышал то самое терпение, с которым она вчера завязывала галстук. — Это не команда в армии. Это перенос веса. Вес — туда. — Она слегка надавила пальцами на моё плечо, обозначая направление, и я качнулся вслед за этим движением, как будто моё тело само поняло раньше головы. — Так? — Уже лучше. — Она чуть сдвинулась, оказавшись ещё ближе, и теперь я отчётливо чувствовал тепло, исходящее от неё — несмотря на ветер, несмотря на холодную куртку. От неё пахло табаком и чем-то ещё, цветочным, едва уловимым. — Теперь обратно. На счёт. — Раз, — начала отсчитывать Женя из-за телефона, явно наслаждаясь происходящим. — Два... На «два» я качнулся в обратную сторону — и на этот раз почти попал в ритм. Почти. Саша придержала меня за локоть — не давая завалиться, — и в этот момент наши лица оказались неожиданно близко: я мог разглядеть отдельные пряди светлых волос, выбившихся из косичек, и тонкий шрам на брови, который раньше прятался за солнечными очками. — Три, — сказала Саша тихо — кажется, уже не для счёта, а просто чтобы что-то сказать. Я качнулся снова. На этот раз получилось — почти синхронно с ней, плечо к плечу, вес туда-обратно, простой механический жест, который вдруг показался мне совсем не механическим. — О-о-о! — заорала Женя, не отрывая телефон. — Лиз, ты видела? Ксил умеет! — Это не танец, — быстро сказал я, чувствуя, как щёки предательски теплеют — то ли от ветра, то ли нет. — Это перенос веса. — Это база, — поправила Саша, отступая на полшага — и я тут же почувствовал разницу температуры, как будто рядом со мной только что выключили обогреватель. — С базы всё начинается. — Эй, а давайте серьёзно, — Горе подскочила с другой стороны, явно вдохновлённая. — Можно его в конец связки поставить? Просто постоять, покачаться, для вайба! — Нет, — хором сказали я и Саша. Все рассмеялись — даже Саша, тем самым низким смехом, который, кажется, появлялся у неё всё чаще за этот день. Женя опустила телефон, отсмеиваясь, и махнула рукой: — Ладно, ладно, отбой, свободен. Возвращаемся к работе, у нас тут профессионалы, а не цирк. — Хотя могло бы быть смешнее, — пробормотала Горе, отходя. Девочки вернулись на свои места, перестраиваясь для следующего дубля. Саша задержалась на секунду дольше остальных — посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то такое, чего я не мог точно классифицировать. Не насмешка. Не одобрение. Что-то среднее, тёплое, с лёгким прищуром — как будто она только что добавила в свою невидимую папку про меня ещё одну строчку. — Не отвлекайся, оператор, — сказала она и пошла к остальным. Я остался стоять с телефоном в руках, и сердце почему-то билось чуть быстрее, чем должно было после десяти секунд переноса веса с ноги на ногу. Списал на ветер. Поднял телефон, навёл кадр. Связка началась снова — и в этот раз я ловил себя на том, что слежу за Сашей чуть дольше, чем за остальными. Просто потому, что так было проще держать кадр ровным. Конечно. Через пару дублей наступила новая пауза, и в эту паузу Саша отошла от группы и подошла ко мне. Просто подошла и встала рядом — облокотилась на металлическое ограждение террасы, глядя на город. Ветер трепал её светлые волосы, выбившиеся из косичек. — Холодно тут, — сказала она, не глядя на меня. — Зато вид, — ответил я. — Да. Вид хороший. Помолчали. Внизу, на земле, маленькие машины ползли вдоль набережной — отсюда казалось, что они движутся беззвучно, как в немом кино. — Ты как, привыкаешь? — спросила она вдруг. Я не сразу понял, о чём она. — К чему? — Ко всему этому. — Она кивнула на студию за спиной, на Женю с папкой, на Горе, которая сейчас пила воду из бутылки и смеялась над чем-то, что сказала Женя. — К нам. Это всё... неожиданно, наверное. Вчера ты был просто парнем, который вычислил странного подписчика. А сегодня ты везёшь нас на съёмки и таскаешь штативы. Я пожал плечами, хотя внутри что-то отозвалось — тёплое, неловкое. — Привыкаю, — сказал я честно. — Странно, но... легче, чем я думал. Обычно я плохо схожусь с людьми. У меня, как правило, есть либо интернет, либо тишина. Среднего варианта почти не бывает. Саша посмотрела на меня — коротко, оценивающе, как она умела. — А мы — средний вариант? — Вы — вообще другая категория. Я ещё не придумал, как её назвать. Она хмыкнула — почти улыбка, едва заметная. — У тебя для всего есть категории? — Профдеформация. Сортирую всё, что вижу. Файлы, логи, людей. Привычка. — И в какую категорию попадаю я? Вопрос застал меня врасплох. Я посмотрел на неё — на профиль, на голубые глаза, смотрящие куда-то вдаль, на то, как ветер трепал прядь волос у её виска, а она даже не пыталась её убрать. — Пока без названия, — сказал я. — Папка создана. Содержимое ещё разбираю. — Хороший ответ. Дипломатичный. — Саша фыркнула тихо, но искренне. — Я могу и менее дипломатично. Но тогда придётся объяснять метафору с заусенцами, а это долго. — Заусенцами? — Забудь. Это я сам с собой. Она снова посмотрела на меня — на этот раз дольше, и в этом взгляде было что-то такое же, как утром в машине: не любопытство, не оценка. Что-то более тёплое. — Снято! — крикнула Женя откуда-то от ограждения, и в её голосе было неприкрытое самодовольство. — Кажется, это было прям хорошо. Саш, иди гляди! — Иду, — Саша оттолкнулась от ограждения. Перед тем как уйти, она бросила: — Не замёрзни тут, диван. — Диван? — переспросил я ей в спину. — Женя тебя так назвала десять минут назад. Мне понравилось. И ушла, не дав мне ответить. Я остался стоять у ограждения, глядя ей вслед, и почувствовал, как на лице против воли расползается улыбка. Диван. Ладно. Бывало и хуже.

***

В районе двух часов Женя объявила перерыв. — Так, всё, мозг уже не варит, — она опустилась на пол прямо посреди студии, вытянув ноги. — Кто-нибудь, скажите, что у нас есть еда, а то я сейчас начну грызть штатив или чьи-то ноги. — У нас есть... — Горе с надеждой заглянула в свой рюкзак и извлекла оттуда пачку чипсов, слегка примятую, и начатую шоколадку. — Это. — Это не еда, это пожар, который мы будем тушить через час, — резюмировала Саша, но всё равно потянулась за чипсами. Они расселись прямо на полу, на свёрнутых ковриках для растяжки, образовав неровный круг, и принялись делить чипсы — по-честному, по очереди, передавая пачку из рук в руки. Я достал свой телефон. — Так, — сказал я. — Что тут по доставкам есть? — Доставка? — Женя подняла голову. — Ксил, ты не обязан... — Я не спрашивал, обязан я или нет. Я спросил про доставку. Лиза фыркнула. — Ну, тут рядом есть что-то нормальное, не только суши за бешеные деньги. Я полистал приложение, выбрал какое-то кафе поблизости и быстро набросал заказ — три бургера, картошка, что-то с курицей для Горе, которая, как я уже успел заметить, ела не особо разборчиво, но явно неровно дышала к жареному. Себе взял просто кофе. — Это вообще-то называется «заказать на всех», — заметила Саша, наблюдая за мной через плечо. — Ты в курсе? — В курсе. У меня глаза работают, и я вижу, что три девушки полтора часа машут руками на холодной крыше, а на обед у них чипсы и шоколадка, найденная на дне рюкзака. — Это резервный запас, — с достоинством сказала Горе. — Стратегический. — Стратегический запас закончился, — сказала Саша, демонстративно вытряхивая последние крошки из пакета себе в рот. Женя посмотрела на меня странно — не так, как утром, когда благодарила за кофе. Что-то более долгое, более внимательное. — Ты серьёзно сейчас всем заказал еду? — спросила она. — Просто так? — Просто так, — подтвердил я, убирая телефон. — Считайте это компенсацией за то, что я ржал на камеру во время вашего секси-номера. Совесть заела. — О, так это была совесть, — Саша подняла бровь. — А я думала, ты просто джентльмен. — Можно и так, и так. Я многослойный. — Многослойный диван, — кивнула Лиза с самым серьёзным видом, на какой была способна. — С пружинным блоком совести внутри. Заказ привезли минут через двадцать — пока девочки болтали, отдыхая после очередного дубля. Курьер, парень в жёлтой куртке, явно не ожидал, что доставка в Москва-Сити приведёт его в полупустую съёмочную студию, где три девушки в спортивной одежде и парень в растянутом худи сидят на полу прямо на ковриках для растяжки. Он отдал пакеты, бросил один долгий озадаченный взгляд на всю эту картину и поспешил уйти. — ...а потом на фестивале в Казани, — рассказывала Женя, разворачивая бургер и активно жестикулируя свободной рукой, — нам дали гримёрку рядом с какой-то рок-группой. Названия не помню, что-то типа «Чёрный гудрон» или вроде того. И вот мы готовимся, всё нормально, а потом слышим через стену — они там распеваются. И знаешь, что они распевали? — Катюша-а! — Женя пропела это специально фальшиво, нарочито басом. — Полным составом. Гитары, бас, барабаны — всё. «Катюша» в исполнении рок-группы «Чёрный гудрон»! Саша рассмеялась — по-настоящему, в голос, чего я раньше не слышал. Смех у неё оказался неожиданно низким, грудным, совсем не вязавшимся с её обычной сдержанностью. — Я тогда чуть не родила, — добавила Саша, отсмеявшись. — Серьёзно. Я стояла с накладными ресницами в одной руке и думала: либо я сейчас умру от смеха, либо опоздаю на сцену. И то и другое было одинаково реально. — А мы вышли потом на сцену, — подхватила Горе, — и весь зал орал нам «Катюшу» в ответ. Потому что они тоже слышали через стену! Акустика там была кошмарная. — Лучший концерт в истории, — резюмировала Женя, тыкая в воздух картошкой фри как дирижёрской палочкой. — Никогда не забуду. Я сидел, держал в руках стаканчик кофе и слушал. Слушал про фестивали, про гримёрки, про то, как у Мироненко однажды на сцене отклеилась подошва кроссовка прямо во время выступления и она полтанца провела, стараясь не наступать на эту подошву так, чтобы она не отвалилась окончательно. Слушал, как Горе рассказывала, краснея, про то, как однажды от волнения забыла слова в их треке песни и просто открывала рот, надеясь, что зрители не заметят (зрители заметили). И в какой-то момент я поймал себя на мысли, которая удивила меня саму своей простотой. Мне было хорошо. Не «терпимо». Не «нормально, переживу». А именно хорошо — то ощущение, которое я, кажется, в последний раз испытывал очень давно, причём не мог вспомнить, когда именно. Сидеть на полу, слушать чужие истории, смеяться вместе с остальными — без необходимости что-то анализировать, отслеживать, защищать. Просто быть. Телефон в кармане молчал. Сообщение от сталкера было где-то там, в памяти устройства, дожидаясь своего часа. Но прямо сейчас оно казалось далёким — как будто принадлежало другому дню, другому мне. — Ксил, ты чего такой довольный? — спросила Женя, заметив, видимо, выражение моего лица. — Кофе вкусный, — сказал я и сделал серьёзное лицо. — Ага, конечно, — она не поверила, но не стала допытываться, просто подмигнула и вернулась к своему бургеру. После обеда наступила пауза — Женя сказала, что хочет десять минут «на тишину», прежде чем снимать последний кусок, и вытащила Горе к окну, показывая ей что-то на экране телефона: видимо, отсматривали то, что уже сняли. Обе сгрудились вокруг экрана, тихо переговариваясь. Саша осталась сидеть на полу, доедая последние кусочки из своей коробки. Я сидел напротив, на расстоянии метра, и в студии вдруг стало неожиданно тихо — без музыки, без разговоров, только приглушённые голоса Жени и Лизы где-то на фоне. — Ну вот, — сказала Саша, не глядя на меня, но как будто специально начиная разговор. — Остались как-то вместе диван и табуретка.. — Табуретка? — Это я про себя. Я фыркнул. — Ты больше похожа на барную стойку. Высокая, надёжная, к тебе все прислоняются. Она подняла на меня глаза — удивлённо, но без раздражения. — Это был комплимент или нет? Сложно понять. — И то, и то. У меня так часто бывает. Она отложила пустую коробку в сторону и подобрала под себя ноги, садясь поудобнее. На секунду показалось, что разговор закончится здесь — она просто посмотрит в окно и замолчит, как умела. Но вместо этого она вдруг спросила: — Слушай, а откуда вообще это прозвище — Ксил? Я почувствовал, как у меня внутри что-то ёкнуло — не неприятно, скорее... неожиданно. Никто, кроме Жени, об этом не спрашивал. И даже Женя спросила это иначе — про татуировку, не про имя. — Это долгая и не очень впечатляющая история, — предупредил я. — У нас есть двадцать минут. Я вздохнул. Достал из кармана флакон — тот самый, с ксилометазолином, — и покрутил его в пальцах, не открывая. — Видишь это? — Капли от насморка? — Ксилометазолин, — сказал я. — Действующее вещество. У меня хронический насморк — не простуда, просто... так сложилось. Аллергия, искривлённая перегородка, что-то там ещё, врачи говорили много слов, я не всё запомнил. В итоге это, — я показал флакон, — мой постоянный спутник. Без него я как без рук. Ну, как без носа, если точнее. Саша слушала, не перебивая, чуть склонив голову набок — точно так же, как делала это в кафе при первой встрече. — И вот, — продолжил я, — лет в пятнадцать я зарегистрировался на одном форуме. Нужен был ник. А я как раз перед этим закапал нос — в очередной раз — и подумал: ну а почему нет. «Ксил». Коротко, никто не догадается, что это значит, звучит как что-то техническое, как название какого-то протокола или языка программирования. Зарегистрировался. И всё. Прилипло. К пятнадцатилетнему пацану это имя приклеилось так плотно, что я сам забыл, как меня зовут на самом деле, по паспорту. Шутка, конечно. Но не совсем. Я убрал флакон обратно в карман и посмотрел на Сашу, ожидая... не знаю чего. Усмешки, наверное. Или вопроса в духе «и это всё?». Но она не улыбнулась. Она смотрела на меня внимательно, будто взвешивая услышанное, и через пару секунд сказала просто: — Мне нравится. — Серьёзно? — Серьёзно. — Она пожала плечами. — Звучит как ник хакера. Что-то короткое, техническое, без претензий. И при этом за этим стоит история — настоящая, человеческая, немного нелепая. Это лучше, чем если бы ты придумал что-то пафосное типа «ШэдоуВольф» или как там обычно делают. — Эй, у меня была фаза с «ШэдоуВольфом». В тринадцать лет. Не суди. Саша рассмеялась — снова тем низким, грудным смехом, и на этот раз я смотрел на неё, не отводя взгляда, и думал, что этот смех, наверное, был тем самым «настоящим», которое я видел утром, когда она показывала Горе что-то на телефоне в машине. Тем, что не предназначалось для посторонних глаз. И, кажется, сейчас оно немного предназначалось и для меня. — Девочки! — крикнула Женя из дальнего угла, помахивая телефоном. — Время! Последний дубль и сворачиваемся, а то нас отсюда вежливо, но настойчиво попросят. Саша поднялась легко, без усилия, и протянула мне руку — просто чтобы помочь встать, но я на секунду замешкался, прежде чем взять её. Рука была холодной и сухой, хватка — крепкой. — Идём, диван, — сказала она. — Хватит сидеть, пора работать. — Я думал, я просто мебель. — Мебель тоже иногда передвигают. Последние дубли снимали в спешке — Женя гоняла нас по студии, расставляя по местам, я держал телефон на вытянутых руках, стараясь не дрожать, а девочки в последний раз прогоняли связку, уже без особой строгости, скорее на расслабоне, с шутками и сбивками, которые Женя сказала «оставить, это даже лучше для рилса». К моменту, когда всё наконец закончилось, время уже перевалило за шесть вечера, и в дверь осторожно заглянула администраторша студии — вежливо, но настойчиво напомнить, что аренда закончилась. Мы быстро собрали вещи — гораздо быстрее, чем утром, потому что усталость оказалась хорошим организатором, — и вышли на улицу. Стеклянные башни вокруг начали менять цвет — из холодного серебра в тёплое золото с розовым отливом. Мы спускались на лифте все вместе, усталые, с сумками, в которых вперемешку лежали реквизит, бутылки воды и какая-то еда навынос — остатки от обеда, которые Женя настойчиво распихала всем по пакетам «на потом». — Ну что, домой? — спросил я, когда мы вышли на улицу, и вечерний воздух — прохладный, с лёгким запахом выхлопов и реки — ударил в лицо после студийной духоты. — Домой, — кивнула Женя, зевая так широко, что чуть не вывихнула челюсть. — Боже, я могла бы спать прямо здесь, на асфальте. — Не советую, — заметила Саша. — Холодно и грязно. — А мне всё равно. Я как Горе утром — могу спать в любом положении и в любом месте. Лиза, услышав своё имя, подняла голову — она шла чуть позади, обнимая сумку с одеждой, и на лице у неё было то выражение полной, абсолютной усталости, которое появляется только после долгого рабочего дня, когда адреналин уже отпустил, а сил больше нет. — Что? — спросила она сонно. — Ничего, спи дальше, — Женя похлопала её по плечу. Мы дошли до машины. Я открыл багажник, и началась уже привычная процедура распределения вещей — на этот раз без перепалок, потому что у всех просто не осталось сил на споры о цветах и принадлежности обуви. Лиза молча залезла на заднее сиденье и сразу же привалилась к окну, прикрыв глаза. Саша села рядом с ней — с другой стороны, оставив между собой и Лизой немного пространства. Я завёл мотор. Машина отозвалась тем же низким урчанием, что и утром, только теперь оно показалось мне почти домашним звуком — как голос, к которому привыкаешь. Мы выехали из центра, и Москва за окнами начала постепенно густеть в темноту — зажигались огни, фары встречных машин слепили глаза, lo-fi из динамиков снова заиграл тихо, на грани слышимости. Женя сначала пыталась поддерживать разговор — что-то про планы на завтра, про то, что нужно отдохнуть перед следующей репетицией, — но постепенно её фразы становились всё короче, паузы между ними — всё длиннее, и в конце концов она замолчала совсем, глядя в окно полузакрытыми глазами. Я бросил взгляд в зеркало заднего вида. Лиза спала — по-настоящему, глубоко, склонив голову набок. И спала она, привалившись плечом к Саше. Не специально, не демонстративно — просто так получилось, когда машину качнуло на повороте, и она съехала со своего места и не стала возвращаться обратно. Саша сидела неподвижно, глядя в окно, но я заметил, как она едва-едва, незаметным движением, поправила воротник своей куртки так, чтобы он оказался ближе к голове Лизы — что-то вроде мягкой подушки вместо жёсткого плеча. Никто из них этого не заметил, кроме меня. И никто не должен был заметить. — Спасибо, — сказала вдруг Женя — тихо, почти шёпотом, не оборачиваясь, продолжая смотреть в окно. — За что? — За сегодня. За то, что ты вообще... — она помолчала, подбирая слова. — За эти два дня, в смысле. Ты мог в любой момент сказать: «ребят, вот вам контакты, вот что я нашёл, дальше сами», и пропасть из чата. Это не твоя война, ты в неё случайно влез. Но ты не пропал. Ты сегодня таскал штативы, держал телефон, мирился с тем, что Саша обзывает тебя диваном. Это вообще-то не входило ни в какие договорённости. Я смотрел на дорогу — мокрый асфальт, отблески фонарей, дворники, размеренно сметающие невидимую морось. — Я думал об этом, — сказал я честно. — Сегодня утром, когда вёз вас сюда. Думал — а что, если бы я просто... не приехал? Сослался бы на учёбу, на дела, на что угодно. Вы бы взяли такси, доехали бы и без меня. — И? — И я понял, что не хочу. Не потому что чувствую себя обязанным. А потому что... — я замолчал, подбирая слова, как Женя минуту назад. — Потому что сегодня было хорошо. Первый раз за долгое время — просто хорошо. И я не хочу это терять только потому, что где-то там сидит придурок с телефоном. Женя помолчала, потом тихо хмыкнула — как будто что-то вспомнила. — Слушай, — сказала она. — А помнишь, ты вчера сказал — типа, тебе по пути в Москву? У тебя свои дела? Я почувствовал, как уши слегка потеплели. Хорошо, что в машине темно. — Не было у меня никаких дел, — признался я. — Я просто... не хотел говорить «я хочу провести с вами день», это как-то странно звучит для человека, которого вы видели два раза в жизни. «По пути» звучало проще. Безопаснее. — Мы поняли, — сказала Женя просто, без подвоха в голосе. Я покосился на неё. — Поняли? Когда? — Сразу. — Она пожала плечами, глядя в окно. — У тебя в Зеленограде что, дела в центре Москвы каждый день случаются, прям вот так, ровно туда, куда нам надо? Конечно, мы поняли. Просто никто ничего не сказал, потому что... ну, какая разница? Ты приехал. Этого достаточно. Я смотрел на дорогу и чувствовал, как что-то внутри — то самое, которое всё утро тряслось из-за заусенцев и сообщений от незнакомых аккаунтов, — наконец немного успокаивается. Никто не делал вид, что не заметил. Просто все молча согласились дать мне это маленькое, неуклюжее алиби — потому что иногда людям нужно немного пространства, чтобы признаться даже самим себе, что они хотят остаться. — Спасибо, что не спалила раньше, — сказал я. — Не за что, — Женя усмехнулась. — Я подожду до завтра. Будет повод подкалывать тебя всю неделю. Я помолчал секунду, глядя на дорогу. Сказать то, что хотелось сказать, было как-то неловко — слишком тёплое, слишком прямое для разговора в машине в темноте, слишком похожее на то, что говорят в кино перед титрами. Но не сказать было бы хуже. — Слушай, — начал я, чувствуя себя глупо уже на этом слове. — Я понимаю, что это прозвучит... не знаю, приторно как-то. Но мне правда понравился сегодняшний день. Весь. Целиком. Даже эта часть с пробками. Она повернула голову и посмотрела на меня — долго, изучающе, как будто проверяла, не вру ли я. Потом улыбнулась — устало, но искренне. — Ладно, — сказала она. — Значит, ты остаёшься. Свой. Свой. Снова это слово. И снова мне. Я кивнул, не отрывая взгляда от дороги, и почувствовал, как внутри что-то расправляется — медленно, осторожно, как затёкшая мышца, которую наконец дали размять.

***

Мы доехали до дома почти в полной тишине — шум за окном, мерное гудение мотора, дыхание спящих позади. Я высадил всех у подъезда, помог дотащить сумки до двери. И только когда они скрылись за дверью — Горе, наполовину проснувшаяся и сонно бормочущая что-то про «спасибо, Ксил», Саша, кивнувшая мне на прощание, и Женя, махнувшая рукой, — я вернулся в машину и поехал к себе. Дома я первым делом закапал нос — привычный ритуал, который последние сутки делал, кажется, реже, чем когда-либо в жизни, потому что не было времени думать о собственном носе, когда вокруг происходило столько всего. Потом стянул худи, кинул его на стул, включил ноутбук и сел за стол. Квартира встретила меня привычной тишиной — той самой, домашней, к которой я привык за годы жизни один. Только сегодня она звучала немного по-другому. Не пусто. Просто... тихо. Я открыл телефон. Сообщение от сталкера всё ещё было там, никуда не делось — экран засветился, высвечивая текст, который я помнил уже наизусть: «Ты думаешь, ты их защищаешь? Ты просто такси. Ты возишь их, а я — смотрю. Я всегда смотрю. Передай Горе, что она сегодня красивая. Хотя нет — не передавай. Она и так знает». Я перенёс скриншот в папку «Мутное» — туда же, где лежали все двести тринадцать предыдущих сообщений и куда теперь добавлялось это, двести четырнадцатое. Потом открыл сам аккаунт. ID — набор цифр, без смысла, сгенерированный автоматически. Дата регистрации — я уже проверял это раньше, для других похожих аккаунтов, но решил перепроверить: создан два дня назад. Новый. Чистый. Ни одной фотографии, ни одного публичного сообщения, ни одной подписки на каналы — по крайней мере, ни одной видимой подписки. Это был аккаунт-призрак, созданный специально, использованный один раз и, вероятно, уже мёртвый — следующее сообщение, если оно будет, придёт с другого такого же. Время отправки — 11:17. Дневное время. Прямо в момент, когда мы вышли из машины. Я открыл заметки и начал набирать — не для кого-то, просто для себя, привычка систематизировать мысли, чтобы они не разъедали голову изнутри ночью. Профиль (предварительный):  — Импульсивный. Сообщение отправлено в момент пика эмоций — увидел нас вживую, не сдержался.  — Скорее всего, был рядом. Физически. Не просто следил по соцсетям — видел машину, видел, как мы вышли. Это значит, он либо уже знал маршрут (откуда?), либо следил за машиной (как давно?). — Одинокий. Формулировки про «я смотрю» — навязчивая идея единственной связи с объектом. Классика для людей с дефицитом социальных контактов.  — Ночной тип, но способен на дневную активность при сильном триггере — то есть контроль над собой слабый, эмоции иногда побеждают режим.  — Знает фандомную терминологию («Гореликс») — либо реально часть фандома, либо изучал его специально, чтобы быть «своим». — Не агрессивен напрямую (пока). Угрозы — косвенные, через демонстрацию осведомлённости, а не через прямые обещания насилия. Это может измениться. Я перечитал список и добавил последний пункт, который дался мне сложнее, чем все остальные: — Я знаю IP-зону. Северо-запад. Женя отреагировала на это — знает, кто там живёт. Не сказала. Спросить позже — мягко, без давления. Закрыл заметки. Откинулся на спинку стула, и он — не такой жалобный, как в кафе, но всё же со своим характером — скрипнул в ответ. Решение было простое, хотя принять его было непросто: молчать. Пока. Не говорить Жене и Горе про сообщение — не потому что хотел что-то скрыть, а потому что у меня пока не было ничего, кроме предположений. Сказать «он был рядом, он видел тебя» без доказательств — это просто напугать человека, которому и без того хватает страха. А испуганный человек закрывается, перестаёт делиться, начинает видеть угрозу в каждой тени. Сначала — доказательства. Потом — разговор. Я посмотрел на часы. Почти полночь. День, который начался с пятнадцати минут до парковки у Москва-Сити, длился, кажется, гораздо дольше, чем двадцать четыре часа. И в этот момент телефон на столе мигнул новым уведомлением. Я напрягся — рефлекторно, тело успело отреагировать быстрее мозга. Но это был не тот аккаунт. Это было совсем другое. Женя добавила вас в группу «Элевейт + Ксил». Я моргнул. Перечитал ещё раз. Потом открыл чат. Там уже было пять сообщений — все за последние десять минут, пока я анализировал этого дебила и не смотрел на экран. Женя: так, всем привет, это новый чат, для важных дел. и для неважных тоже. в основном для неважных, если честно Саша: «Элевейт + Ксил». Серьёзно? Я думала, у группы есть нормальное название. Женя: короче. ксил теперь с нами. формально. документально. навсегда. вот, написала, теперь не отвертишься Я уставился на это «навсегда» и почувствовал, как уголки губ сами по себе расползаются в улыбку — глупую, совершенно неконтролируемую. Лиза: [голосовое сообщение, 0:04] Я нажал на воспроизведение. Голос Горе — сонный, чуть невнятный, явно записанный уже из кровати: — Привет, Ксил. Спасибо за сегодня. Спокойной ночи. И всё. Четыре секунды. Но я переслушал их два раза. Саша: Кстати. Диван — это теперь твой официальный позывной. Возражений не принимаю. Я фыркнул в темноте своей квартиры — в голос, один, и звук собственного смеха показался мне странным, непривычным. Я: а у меня выбор был? Саша: нет Женя: никакого Женя: короче, спокночи всем, завтра отсыпаемся. КСИЛ СПАСИБО ЕЩЁ РАЗ!!! Было круто! Я: Согласен, симметрично. Я долго смотрел на экран — на этот чат, на эти короткие сообщения, на маленькую группу из людей, которых я знал чуть больше суток и про которых ещё вчера думал, что моя роль здесь — техническая, временная, нужная только до тех пор, пока я не найду решение проблемы. А теперь у меня был чат. Позывной. Голосовое сообщение, которое я переслушал два раза. И слово «навсегда», брошенное вскользь, между делом, но почему-то застрявшее где-то в груди. Я отложил телефон, не отвечая больше — да и не нужно было, разговор сам собой затих, как затихают такие разговоры, когда все наконец расходятся спать. Свет в комнате я не выключил. Просто сидел ещё какое-то время, глядя в темноту за окном, где город моргал огнями, и думал о том, что сегодня утром я был просто парнем, который везёт девчонок на съёмки. А вечером — стал частью чата с названием «Элевейт + Ксил». И где-то там, в этом же городе, в темноте, сидел кто-то ещё. Кто-то, кто два дня назад зарегистрировал пустой аккаунт. Кто-то, кто видел нас сегодня — живьём, не через экран. Он смотрит. Он всегда смотрит. Я открыл папку «Мутное», посмотрел на счётчик — двести четырнадцать — и закрыл ноутбук. Завтра. Всё это — завтра. А сегодня я хотел просто посидеть ещё немного в этой тишине — той самой, полной, о которой написал в заметках пять часов назад. Тишине, в которой, кажется, наконец нашлось место и для меня.