Союзники

Фадиме предпочитала удобную одежду, но в детстве ей нравились платья и юбки. Она попыталась вспомнить, когда её вкусы изменились. Наверное, в подростковом возрасте. Детство её переполнялось движением — быстрым и хаотичным. Будучи подростком она заземлилась. Хотя дело было скорее не в возрасте, а в её брате. Аккуратно, между делом, до конца сам не осознавая этого, Адиль Кочари сеял в её голове зёрна ответственности. Он никогда не просил её быть тише, не говорил ей, что она ему что-то должна, не пытался приструнить ни действием, ни словом. Просто он поздно возвращался домой. Возвращался в дом с гостиной, полной разбросанных после детских игр вещей — Фадиме часто звала других детей в гости. С холодной кухней, в которой никогда не готовили: еда появлялась в доме в пластиковых контейнерах, заботливо приготовленная Ильве, Амируном или кем-нибудь ещё из их близких. С маленькой комнатой его сестры, где его ждали большие глаза, полные любви, тоски и радости от долгожданной встречи. А ещё школьные учебники и тетради, напоминавшие о необходимости помочь ей с домашним заданием. Её брат не жаловался, не срывался. Временами он просто устало прикрывал глаза и выдыхал. И что-то в сердце маленькой Фадиме сжималось от этого выдоха. Она начала с малого — самостоятельного выполнения домашних заданий. Иногда она делала их сама, иногда они собирались с другими детьми в гостиной и занимались вместе. Второй вариант был менее продуктивным, но более веселым. Первое время Адиль всё проверял за ней, потом перестал. Фадиме отчётливо помнила этот день. Как его уставшие глаза пробежали по строчкам. Как усталая, но довольная — даже гордая — улыбка осветила его лицо. Он опустил руку ей на голову, машинально провёл по волосам. Потом закрыл тетрадь и чмокнул её в макушку. — Ты у меня такая умница. Возможно, что-то безвозвратно изменилось в ней тогда. Эта маленькая похвала, эта благодарность в его взгляде и голосе заставили её поверить: она может помогать своему брату. Может быть для него полезной. И все её последующие решения, желания и действия медленно, но верно начали вращаться вокруг этой мысли. Она сама убирала свою комнату, а немного позже — и весь дом. Сама добиралась до школы и обратно вместе со знакомыми детьми, чаще всего с Эюпханом. Однажды она решила приготовить ужин для брата. Не попросив ни у кого помощи, поставила высокий стул перед плитой, разложила на столе все необходимые ингредиенты для куймака — ужасный выбор для первого блюда, особенно когда тебе одиннадцать — и принялась готовить. Многое пошло не так. Точнее — абсолютно всё. Каждый этап приготовления понижал съедобность куймака в геометрической прогрессии. Но самое ужасное произошло в конце. Сковорода с куймаком была горячей, и Фадиме понадобилось полотенце, чтобы взяться за металлическую ручку. Она попыталась поднять сковороду, но хват оказался неловким и неудобным, а сама сковорода — тяжелее, чем она ожидала. Куймак перелился через борта, выплеснулся на плиту, пол и её правую ногу. В тот день она долго и много плакала. Пока отмывала кухню с горящей от ожога кожей. Пока спускалась по неудобной лестнице и, прихрамывая, бежала к дому дяди Амируна. Пока смотрела на его испуганное лицо и умоляла не говорить Адилю. Адилю, конечно же, сказали. Он не наругал её. Даже не спросил, что произошло. Она рассказала всё Амируну и думала, что тот пересказал ему эту короткую историю. Фадиме ожидала увидеть разочарование. Но на лице Адиля Кочари было что-то другое. Что-то взрослое, горестное и слишком глубокое для маленькой Фадиме, чтобы дать этому название. Она больше никогда не приближалась к плите. Немного позже, когда стала старше, она начала помогать с козами. Сначала только по выходным, потом проводила в горах почти все летние каникулы. В старших классах Фадиме просыпалась до рассвета, убегала в горы и прямо с пастбища уходила в школу. А после школы возвращалась сначала на пастбище и только потом домой. Бегать за козами, работать в амбарах и сараях было удобнее в штанах и ботинках. Поэтому медленно и постепенно она выросла из своих платьев и юбок, а новые ей были уже не нужны. А сейчас она была в платье. Белом и нелепом. Белом — потому что оно было свадебным. Нелепом — потому что невестой была она. Кроме платьев и юбок, в детстве она оставила позади ещё кое-что. Часть своих детских фантазий. Одна из них была о её свадьбе. Фадиме помнила, как впервые оказалась на свадьбе. Мама с отцом тогда ещё были живы. Так странно. Она плохо помнила их лица и слова в тот день. Но отчётливо помнила невесту и её платье. Фадиме заворожённо смотрела на многочисленные слои лёгкого тюля, на сверкающие бусины, которыми был расшит верх. На то, как плавно двигалась девушка. Из-за пышных юбок казалось, будто она парит. Она улыбалась. В её волосы были вплетены ленты и весенние горные цветы. После того дня Фадиме вплетала цветы в пластиковые волосы всех своих кукол. И временами думала о том, какие цветы вплела бы себе. О женихе она не думала — это было слишком смущающе. О гостях тоже не думала — они казались не столь важными. Она думала о белом платье и горных цветах в своих волосах. И вот платье было на ней. За окном была зима, а потому никаких цветов в волосах. Да и необходимости в них не было. Цветы и дурацкое платье были нужны маленькой девочке, главными проблемами которой были домашние задания и одноклассник, смеющийся над её козами. С её ресниц неожиданно сорвалась слеза. Она быстро смахнула её. Посмотрела на свои пальцы — на них остался след туши. — Всё хорошо? Вопрос задал её жених. В чёрном костюме и бабочке он выглядел странно. В костюмах она видела его редко, и то ещё в школе. Ему шло. Или нет. Она не знала. Ей было сложно и странно оценивать его внешность. — Нет. Но с этим ничего не поделать. В его глазах читалось беспокойство. Он хмурился. Всё это было ни к чему. — Расслабься, — она выдавила из себя крошечную ободряющую улыбку. — Скоро всё закончится. Она вновь опустила глаза, глубоко вдохнула и попыталась подумать о чём-нибудь другом. О вещах. О людях. О чувствах. О чём угодно, не связанном с этим нелепым, странным и болезненным днём. И ещё одна раздражающая слеза скатилась по её щеке. Эюпхан прикоснулся к её лицу. Где-то на периферии сознания она отметила, что он не спросил разрешения. Но она не отстранилась. Позволила ему это. Как утешение. Не для себя. Для него. — Всё будет хорошо, Фадиме. Я обещаю тебе. Теперь всё будет хорошо. Всё изменится. Девушка горько усмехнулась и накрыла его руку своей. Его тёплые пальцы дрогнули от этого прикосновения. Она слегка похлопала по внешней стороне его ладони, то ли подбадривая, то ли проводя границу. А возможно, и то и другое. Её рука сжала его ладонь и отвела от своего лица. Опустила её на платье. Руки утонули в слоях тюля. Она обхватила его ладонь обеими руками и крепко сжала. — Хорошо никогда не будет, Эюпхан. — В его взгляде она прочитала несогласие и потому добавила: — Но точно станет легче. Иначе зачем всё это? Она обвела глазами маленькую комнату, в которой новобрачным полагалось привести себя в порядок. Он сказал, что всё изменится. Что-то действительно изменится. Но, конечно же, не всё. Есть вещи, которые ни она, ни Эюпхан, ни её брат, ни целый мир не в силах изменить. Не изменить глобальных вещей: смерти, потери, ненависти и мести. Не изменить даже совсем крошечных вещей. Не изменить того, что она выходит замуж по необходимости, а не по любви. Не изменить того, что она сидит в свадебном платье, которое надела ради любимого мужчины, и этот мужчина не её будущий муж. Не изменить того, что её фальшивая свадьба проходит зимой, когда горные цветы ещё не распустились и потому её волосы пусты. Ни цветов. Ни лент. Ни бусин. Стоп. Это была опасная тропа, на которую Фадиме не готова была ступать. Странная, не поддающаяся логике. Фадиме сильнее сжала руки Эюпхана, словно проверяя, что он действительно здесь. Он реален. Как и её выбор. Он и она здесь. Жених и невеста. Будущие муж и жена. Это правильно. Потому что он друг её детства. Потому что он научил её считать. Потому что он — это он. А она — это она. Потому что он Эюпхан. А она Фадиме. — Фадиме? Потому что она Кочари. И он тоже Кочари. Потому что горы — это горы. Потому что море... — Фадиме? Он позвал её громче, и она удивлённо моргнула. — Всё хорошо? Парень уже спрашивал это раньше, но не знал, что ещё сказать. Потому что говорить что-то было нужно. — Прости. Я... я... Нужно взять себя в руки. Успокоиться. Сегодня важный день. Логично, что она нервничает. Логично, что её трясёт. И абсолютно логично, что в голову лезут разные мысли. О детстве. О брате. О куймаке. Об ожоге. О платье. О горах. О друзьях. О бусинах. О море. О врагах. Дверь резко распахнулась. На пороге стоял дядя Амирун. — Пора, дети. Фадиме прикрыла глаза и выпустила руки Эюпхана из своих. Мысленно досчитала до трёх и поднялась. Она в порядке. Подошла к зеркалу, промокнула салфеткой глаза и стёрла следы туши. — Пора, — подтвердила она. Эюпхан подошёл к ней вплотную и взял её за руку. Он снова не спросил разрешения. Фадиме усмехнулась тому, что вообще обращает внимание на такие мелочи. Какой жених стал бы спрашивать о подобном? Это было бы глупо.