Алая роза, что становится белой

Вирджиния Эшфорт, всегда элегантно одетая, с седыми волосами, уложенными в безупречную причёску, и платьями, источавшими аромат лаванды, была не просто дальней родственницей Джулии Гарднер. Она принадлежала к числу коренных жителей Лондона, была весьма состоятельна и много лет проживала в историческом районе Сент-Джонс-Вуд, где стоимость недвижимости втрое выше, чем в любой другой части британской столицы. Можно сказать, у Вирджинии имелось всё, что необходимо для безбедной пенсионерской жизни. И тем не менее это нисколько не мешало женщине сдавать старую квартиру в Хаммерсмит своей внучатой племяннице вот уже седьмой год подряд. Когда однажды Джулия объявилась в Лондоне с просьбой о временном пристанище, сославшись на желание работать после окончания колледжа, Вирджиния поначалу сомневалась, стоит ли вообще ввязываться в эту историю. Но Джулия, явно не намеренная отступать, всем своим видом дала понять, что готова платить за квартиру без задержек, не устраивать шумных вечеринок, не приводить мужчин и брать на себя ответственность за любую поломку бытовой техники. Этим она в итоге и завоевала доверие престарелой родственницы, которая, надо отдать ей должное, была готова к любым сюрпризам от юной провинциалки. Впрочем, Вирджиния, в отличие от многих своих сверстников, отнюдь не была бесчувственной скрягой. Однако и особых надежд на амбиции родственницы она не возлагала, а потому установила для Джулии такую ежемесячную плату, чтобы, с одной стороны, не чувствовать себя благотворительницей, а с другой — не ставить девушку перед необходимостью выбирать между голодом и ужином. Так незаметно и пролетело два года. Джулия продолжала работать в сети кофеен, где со временем из обычного сотрудника превратилась в старшего специалиста, а Вирджиния периодически наведывалась к племяннице в гости, заодно проверяя, в каком состоянии содержится квартира. Как неизменно показывала многолетняя практика, девушка оставалась образцом чистоплотности и к тому же проявляла искреннюю любовь к растениям, что очень импонировало хозяйке, которая и сама на старость лет с увлечением занималась цветоводством в своём роскошном саду. Беседы в квартире в Хаммерсмит обычно случались раз в месяц, а то и реже, поскольку Вирджиния не отказывала себе в путешествиях, однако видеть Джулию ей всегда было в радость. Девушка была неизменно вежлива, спокойна и учтива, частенько предлагала родственнице завтрак из панкейков и фирменного кофе, которым она баловала не только её, но и клиентов своего заведения. При этом, как отмечала с удовлетворением Вирджиния, племянница была на редкость начитанной, могла поддержать беседу о классических романах, обсудить философские трактаты и удивить знанием какого-нибудь лихо закрученного детектива. Одним словом, не племянница, а истинное наслаждение для умудрённой жизнью Вирджинии, которой уже начинало казаться, что Джулия вовсе и не заселялась в эту квартирку когда-то, а всегда здесь жила. Только вот сегодня, навестив племянницу с намерением угостить восточными сладостями, поделиться впечатлениями о прогулке по улочкам Галаты, Вирджиния вдруг заметила, что с девушкой определённо происходит что-то неладное. Джулия постоянно избегала встречаться с тётушкой взглядом, отводила глаза в сторону и уже около получаса демонстративно хлопотала за кухонным столом, нарезая привезённый рахат-лукум. И, насколько удалось разглядеть старческим, но по-прежнему зорким взглядом, девушка выглядела непривычно встревоженной. Руки её заметно дрожали, когда она пыталась отрезать ровный кусочек от липкой, красной массы, плечи были напряжены, а губы сжались в тонкую, почти бесцветную линию. — Тебя словно подменили, Джули, — с тревогой в голосе произнесла Вирджиния, делая глоток чая из своей кружки. — Что случилось, дорогая? Ты приболела? Или, может быть, что-то с родителями? На тебе лица нет, мне это решительно не нравится. — Тётя Вирджи, я… — прошептала девушка, собравшись было солгать, что всё в полном порядке, но тут же выдала себя, не в силах оторвать взгляд от лезвия ножа, которым попутно нарезала красный рахат-лукум. Красный. Красный. Красный… Лезвие, зубцы, туман, бензопила, кровь. Смех, кровь, смерть, насилие. Зелёные глаза, язык на шее, холод, пробегающий по коже, руки, сжимающие талию, бёдра, прижавшиеся к бёдрам. Последние слова, секунда до убийства и… — Джули… — прошептала Вирджиния, максимально осторожным движением извлекая из рук девушки нож, лезвие которого уже почти касалось её указательного пальца. — Вот сейчас я буду настаивать, чтобы ты присела за стол, выпила чай и рассказала, что с тобой случилось. Ты едва не порезалась, и у тебя совершенно пустые глаза, милочка. Но Джулия, вопреки приказу, так и осталась стоять на месте, не в силах отвести взгляда от красных кусочков рахат-лукума, которые теперь казались кусками её собственной плоти, выброшенными на разделочную доску. — Если бы вы только знали, тётушка Вирджи… — голос девушки сорвался в нечто среднее между шёпотом и усталым смешком. — Что со мной неделю назад произошло… Я даже… даже не знаю, как это описать словами… — Господи Иисусе, дорогая моя, неужели кто-то из наших родственников скончался? — с ужасом воскликнула Вирджиния, прикрывая рот ладонью. В её мире такие потрясения могли быть вызваны только смертью или полным разорением. — Нет, что вы… с ними всё в порядке, все живы и здоровы, — надломленным голосом сказала Джулия. — Просто… …просто совсем недавно на очереди под Косу Смерти в прямом и переносном смысле стояла именно она. И ей до сих пор не верилось в случившееся, как не верилось и в то, что она по-прежнему здесь, а не где-то по ту сторону жизни. Но Джулия, разумеется, не решилась произнести это вслух. Всё равно никто в здравом уме не принял бы её откровения за чистую монету: в лучшем случае их сочли бы бредом измученного сознания, а в худшем — заподозрили бы симптомы тяжёлого психического расстройства. Поэтому оставалось сказать тётушке только одно — выдуманную с ходу историю о том, как на неё едва не напали мексиканские иммигранты во время вечерней прогулки, и лишь вмешательство патрулирующей полиции спасло её от расправы. Вирджиния, как и следовало ожидать, перепугалась за племянницу не на шутку, всплеснула руками, запричитала и принялась сетовать на бездействие британских властей, на чужаков, наводнивших страну, на то, что в её молодости ничего подобного не случалось. А Джулия, слушая эти гневные тирады, с горькой усмешкой отметила, что тётушка всегда так реагировала на любые новости о преступности, независимо от того, кого именно подозревали в нападении.

***

Если бы Грелль Сатклифф узнал, что его проникновение в людской мир назвали нашествием мексиканских мигрантов, то, без сомнения, оскорбился бы на сто лет вперёд и присовокупил бы к этому проклятие собственной жертве. Но в данный момент ему было не до обид. Прямо сейчас всю его одежду, что он так трепетно лелеял долгие десятилетия, изымали в рамках наказания, квартира теряла былые яркие краски, а самого жнеца, похоже, собирались лишить главного — его алой гривы, что струилась до самого пола. — Процедура деперсонализации обязательна, мистер Сатклифф. Смиритесь, — сказал подосланный сотрудник, держа в руках ужасающего вида стальные ножницы, которые угрожающе клацали в такт его механическим шагам. — Побойтесь Бога, юродивый вы мой! — верещал Грелль, швыряя в сотрудника драгоценные флакончики, которые, пролетая мимо уворачивающегося исполнителя приговора, разбивались о стены и рассыпались блестящими осколками. Следом в ход пошла французская пудра, взрывавшаяся в воздухе густым розовым облаком, в котором сотрудник начал чихать, а затем наказанный, с точностью опытного метателя ножей, запустил в противника туфлю на убийственной шпильке. — Если вы сейчас дотронетесь до моих волос, вы очень сильно пожалеете, что вообще связались со мной! Ваша жизнь, милейший, превратится в настоящий ад, и я самолично подберу для вас самый лучший котёл, в котором… ДА НЕ ПРИКАСАЙСЯ ТЫ КО МНЕ! Взвыв и зашипев, словно ошпаренная кошка, Сатклифф вцепился накрашенными коготками в край бархатной портьеры и попытался взобраться по ней под самый потолок, отчаянно брыкаясь. А чихающий в облаке розовой пыли сотрудник, сохраняя нечитаемое выражение лица, стальной хваткой ухватил его за щиколотку и принялся стаскивать упирающуюся диву на пол. Эти истеричные вопли и визги, кажется, слышал весь жилой корпус, где отдыхали (а точнее, вовсе не отдыхали) остальные жнецы, сгорая от нетерпения поскорее избавиться от этого красного оркестра на ножках. А ещё лучше — чтобы он оказался за пределами не только здания, но и всего мира. Однако, несмотря на шумный общественный резонанс, вызванный новостью о временном водворении Грелля Сатклиффа на грешную землю, никто из рядовых жнецов не знал подлинных обстоятельств того вечера. Сигнал тревоги, оповещающий о нарушении, был, но подробности — что именно сделал Грелль и как далеко зашёл — оставались известны лишь Совету и Уильяму.

***

Разбирательство проходило за закрытыми дверями, в зале заседаний, где десятки молчаливых фигур Высших Жнецов сидели за длинным массивным столом. Их лица терялись в полумраке, и лишь стерильный свет ламп зловеще отражался в стёклах их одинаковых очков, создавая атмосферу безликого и беспощадного трибунала. А в центре этого внимания, словно провинившийся ученик, стоял Уильям, хотя ранг и положение обязывали его держаться с достоинством и, по сути, нести ответственность за произошедшее. — Все, кто собрался в этом зале, сходятся во мнении: инцидент требует немедленного наказания, — ледяным тоном произнёс один из старейшин, сцепив пальцы. — Изгнание — самый логичный выход. Грелль Сатклифф должен быть исключён из нашего мира, а не отправлен на перевоспитание, мистер Спирс. Его поступки несовместимы с нашими принципами, а само его существование всегда подрывало суть нашего предназначения. Он не изменится, даже если наблюдать за ним годами. А ваши попытки обелить его в наших глазах, надо признать, уже выглядят нелепо. Вы слишком долго принимаете его эксцентричность за управляемое отклонение, тогда как речь давно идёт о системной угрозе. В этих словах сквозила не просто строгость, а настоящий страх перед тем, что один сбой может стать началом трещины в монолитной конструкции. Но Уильям знал: они боялись не столько поступков Грелля, сколько того, что за ним последует другой жнец, а затем — эпидемия безнаказанности, способная разрушить почти идеальный механизм. То, что Грелля однажды всё-таки оставили, простив ему дело о Джеке-Потрошителе (коим он и являлся), было результатом усилий самого Уильяма, который всеми силами убедил Совет счесть ту историю исключительной. И всё, что с тех пор ему дозволялось, — существовать в мире жнецов в своём алом облачении, как и всегда. Со стороны это могло выглядеть несправедливо, но поблажка не возникла на пустом месте. Грелль с самого начала карьеры проявил себя как ответственный диспетчер, впоследствии приносил отделу высочайшие показатели, неизменно оставаясь в числе лучших сотрудников. Это во многом определило решение Совета о прощении, позволив ему оставаться единственной яркой фигурой в серой массе. Правда, старейшины и сами понимали: их выбор оставить Грелля таким, какой он есть, был не самым удачным. Но, к счастью, остальные сотрудники Департамента быстро привыкли к эксцентричному коллеге и не брали с него пример, продолжая оставаться безликими винтиками в отлаженной системе. Однако для самого Грелля тотальное равнодушие окружающих обернулось обратной стороной, и он, ведомый жаждой внимания любыми способами, сделал тот самый ужасный шаг. И теперь Уильяму снова приходилось за это расплачиваться. — Господа, я понимаю ваше возмущение. И разделяю вашу заботу о безопасности Департамента. Но я всё равно буду настаивать на перевоспитании моего подчинённого. Да, он подрывает систему. Однако позвольте напомнить: после дела Джека Потрошителя прошло почти сто тридцать лет. За это время Грелль Сатклифф неизменно входил в пятёрку лучших сборщиков отдела, не допустил ни одного дисциплинарного нарушения и… как ни странно, несмотря на свой эпатажный образ, не привлекал вашего внимания. Вы его просто не замечали, потому что он работал. А теперь вы хотите выбросить этот актив за ненадобностью из-за одного срыва? Перевоспитание сохраняет инвестиции в обученного сотрудника. Так мы не потеряем эффективного жнеца, а просто поможем ему осознать свою ошибку. И я готов взять на себя полную ответственность за его исправление. А ещё… позвольте мне озвучить предложение по поводу смертной. И прежде чем вы сочтёте его абсурдным, прошу хотя бы дослушать до конца. Высшие Жнецы погрузились в молчание и переглянулись между собой, словно в этот миг между ними пробежала немая, мгновенная коммуникация, понятная только им одним. Воздух в зале стал густым, будто перед грозой; где-то скрипнуло тяжёлое кожаное кресло. — И… что же вы предлагаете? — наконец произнёс один из них. Сделав глубокий вдох, Уильям шагнул вперёд и, отбрасывая последние сомнения, что терзали его изнутри, твёрдо заявил: — Я намерен лично встретиться с пострадавшей смертной и обсудить этот инцидент. После чего увидел, как практически все лица старейшин вытянулись в нешуточном изумлении, граничащим с ужасом. Даже в этом зале, где эмоции обычно умирали ещё до того, как успевали оформиться в реакцию, удивление оказалось слишком сильным, чтобы его можно было целиком скрыть. Впрочем, ничего иного от такого поворота ожидать и не приходилось. — Вы… хотите открыть этой смертной правду? — возмутился кто-то из десятка присутствующих. — Нарушить протокол в точности как ваш подчинённый? Мистер Спирс, вы случаем не стукнулись головой? Вы хоть понимаете, что только что сказали? — Понимаю, — спокойно ответил Уильям, не дрогнув ни единым мускулом лица. — Именно поэтому я и прошу вашего официального разрешения. Вы и сами знаете, что девушка видела в тот вечер и Сатклиффа, и меня. А мы, как вам известно, не имеем права стирать ей память — это нарушит текущую плёнку жизни. Но она… она уже сделала некоторые выводы. Не все, но достаточно, чтобы начать задавать вопросы. А вопросы, оставленные без ответа, имеют привычку превращаться в одержимость. Она будет искать, сопоставлять, рыться в архивах, в интернете, в библиотеках. Рано или поздно она наткнётся на то, что ей знать не положено. И тогда вместо свидетеля мы получим исследователя, который роет в нашу сторону. Заделать эту брешь потом будет куда сложнее, чем сейчас провести контролируемую беседу. Поэтому я предлагаю: дать ей ровно столько правды, сколько нужно, чтобы она успокоилась, и взять с неё слово о неразглашении. Чтобы она понимала последствия для самой себя. Для мудрости старейшин оба суждения, касающиеся виновного и пострадавшего, звучали как полнейшая нелепица, присущая только обезумевшему рассудку. И всё же сам факт того, что автором этих странных вещей являлся не кто иной, как Уильям Т. Спирс, нанёс окончательный удар по всем устоявшимся догмам. Тем не менее, длительные и жаркие прения не прошли даром: Высший Совет спустя полчаса дискуссий сумел выкристаллизовать из хаоса мнений итоговое постановление. И вот, один из членов руководства, величественно поднявшись со своего места, вонзил в Уильяма острый, испепеляющий взгляд. Сам же Уильям почувствовал, как капля пота медленно ползёт за воротник — редкая лично для него реакция на чистейший адреналин. — В таком случае, мистер Спирс, инициатива остаётся за вами. Вы будете лично контролировать и Сатклиффа, и смертную. Инструменты для этого у вас есть. Маячки слежения, сотрудники в подчинении и так далее. Однако… если ваш эксперимент приведёт к утечке информации или повторному нарушению со стороны Сатклиффа, вы покидаете пост руководителя без права восстановления и переводитесь на низшую ступень. Подумайте, стоит ли рисковать карьерой, которую вы строили десятилетиями, ради того, кто уже доказал свою ненадёжность. Звучало это совсем уж невесело, и Уильям, стиснув зубы, отдавал себе отчёт в том, что сейчас по-настоящему рискует всем. Скорее всего, подобным решением Высший Совет рассчитывал склонить его к иному выбору, однако жнец, опираясь лишь на внутренний ответ, решил не сворачивать с избранного пути. Какие мотивы толкали его на осуществление этого замысла — оставалось загадкой, неподвластной чужому пониманию. Но в сознание жнеца система так и не обрела способности проникать, чтобы читать и направлять мысли. В противном случае Департамент неминуемо превратился бы в мир тотального контроля, подобный тому, который некогда описал Джордж Оруэлл в своём знаменитом романе. Как-никак, за многие века своего существования Департамент всё ещё оставил немало областей, не приведённых до конца в порядок.

***

«Жнецы. Легенды. Очевидцы» — именно такую фразу набрала Джулия на экране своего смартфона, подтверждая опасения Уильяма, которые, как он того и боялся, уже начали обретать черты свершающегося факта. Даже оказавшись на рабочем месте, девушка не могла освободиться от плена истории, что недавно приключилась с ней. Да и кому, спрашивается, подобное потрясение позволило бы просто всё взять и забыть? За несколько минут до закрытия кофейни она наконец-то получила возможность искать сведения о тех существах, встреча с которыми в переулке обернулась для неё отнюдь не самым приятным образом. Забившись в подсобное помещение, где теснились кофейный инвентарь, пластиковые крышки, штабеля стаканчиков и ещё не распакованные коробки с арабикой, Джулия опустилась на стул и при тусклом, едва мерцающем свете принялась сосредоточенно изучать всё, что удалось отыскать. В глубине души она рассчитывала наткнуться лишь на безобидные мифы, шуточные сетевые игры или, на худой конец, форумы поклонников фэнтезийных ролевых игр. Однако каждый новый обнаруженный ею факт с силой обрушивал опору прямо у неё из-под ног. В большинстве источников их относили к персонажам народных преданий и фольклорных сказаний. Но при этом существовали и такие пользователи, которые вели жаркие споры о том, что жнецы существуют в реальном времени, здесь и сейчас. Один из них делился историей о том, как его дедушка во времена Второй мировой войны на поле боя, среди тел погибших солдат, якобы повстречал странного человека при оружии, в очках и безупречно опрятной одежде — зрелище, совершенно несочетаемое с хаосом и грязью боевых действий. На это другие участники обсуждения единодушно заключили, что у пожилого человека на фоне пережитой военной травмы развилось психическое расстройство, заставившее его видеть то, чего на самом деле не существовало. Под тем же постом другой свидетель оставил свою историю: он рассказывал, как в молодости, примерно в шестидесятые годы прошлого века, повстречал человека с точно таким же обликом и со светящимися зелёными глазами. И случилось это как раз в ту самую минуту, когда на проезжей части произошла авария, унёсшая чьи-то жизни. На этом месте у Джулии к горлу подкатил тугой, болезненный ком, а пальцы принялись мелко и неудержимо трястись. Свет от экрана смартфона выхватывал из темноты её бледное лицо, на котором застыло выражение осознанного ужаса. Всё сходилось. Она тоже видела эти жуткие детали собственными глазами. Но… если верить древним легендам, жнецы являются только туда, где уже настал черёд забрать душу умирающего. Только вот… она не умирала. И тот жнец явно намеревался совершить нечто противоположное: не изъять уже отходящую душу, а сперва умертвить свою жертву, и только затем забрать её. Неужели он таким образом посмел нарушить установленный порядок мироздания? И почему… именно она попалась ему под руку? — Что с тобой, Джули? Ты в порядке? Чей-то голос вырвал девушку из пучины тревожных размышлений, заставив её вскинуть голову и разглядеть — на пороге подсобного помещения стояла напарница по рабочей смене. Эту миловидную невысокую девушку с тугим золотистым жгутом косы звали Мэй, и по своему основному роду занятий она являлась студенткой, подрабатывавшей в кофейне в те часы, что оставались свободными от учёбы. Когда-то давно менеджер заведения поручил Джулии, как более опытному специалисту, обучить Мэй всем премудростям профессии, и у старшей сотрудницы это получалось на удивление ладно — вечно лучащаяся улыбкой стажёрка мгновенно влилась в общий коллектив и со временем превратилась в неизменную напарницу Джулии. Однако сейчас бросалось в глаза то, как озабоченно и встревоженно новенькая взирала на свою коллегу, пытаясь разгадать причину её странного состояния. — Да так, пустяки… ничего особенного… просто я ненадолго ушла в свои мысли, — приглушённым голосом ответила Джулия, отключая экран смартфона и поднимаясь с неудобного стула. Улыбнуться по-человечески не вышло, но она всё же выдала подобие спокойствия, не желая, чтобы Мэй заметила, насколько сильно её трясёт изнутри. — Как ты там, справляешься одна у стойки? Тебе не требуется моя помощь? — Что ты, не переживай, я прекрасно справляюсь! — отозвалась Мэй, озаряясь улыбкой, но в глазах у неё всё ещё оставалась тень сомнения. — Просто ты вдруг так быстро исчезла из виду, что я уже начала потихоньку побаиваться — как бы мне без твоей помощи кофейню не закрыть. — Не волнуйся, я не собиралась бросать тебя одну, — с лёгким выдохом произнесла Джулия, ощущая себя на фоне миниатюрной Мэй настоящим великаном по части роста. — Давай-ка пойдём, ты как раз займёшься наведением чистоты, а я пока приму кассу. Новенькая с воодушевлением кивнула Джулии в ответ, после чего обе девушки принялись за те дела, что заранее запланировали, а уже по прошествии получаса попрощались на пороге закрытой и погасшей изнутри кофейни. Мэй, облачённая в яркий розовый плащ, стремительно убежала по направлению к метро, тогда как Джулия продолжала стоять у входа в заведение ещё несколько минут. Она жадно вдыхала влажный ночной воздух, пытаясь убедить себя, что город безопасен, что всё уже позади, однако каждый шорох шин вдалеке, каждая тень от покачивающихся веток заставляли её внутренне сжиматься. Но когда Джулия всё-таки собралась с силами, чтобы покинуть место и влиться в поток улиц, совершить задуманное ей не дали. Когда она нечаянно обернулась, в желтоватом свете уличного фонаря, стоящего неподалёку, её взгляд различил силуэт, чьи очертания и мелкие детали облика заставили девичье сердце забыть о своём ритме и замереть, прекратив биться. А потом ударить с такой силой, что заложило уши. Жнец. Это был точно жнец, ошибка исключалась. Тот же строгий костюм, те же очки, та же неестественная прямая осанка. Он стоял настолько неподвижно, что казался манекеном, который не дышал и не моргал. Даже промозглый ветер, нещадно трепавший полы плаща Джулии, казалось, обходил эту фигуру стороной, не смея нарушить идеальную симметрию его облика. И в этот самый миг в памяти девушки всплыло имя возникшего. Тот обезумевший субъект в одежде алого цвета называл его Уильямом. Который, если рассудить здраво, в самую последнюю секунду защитил девушку от неминуемой гибели. Только вот данное обстоятельство ничуть не уберегло Джулию от волны страха, что накатила на неё, равно как и от мучительного непонимания: зачем он вернулся, каким образом отыскал её рабочее место и, что самое пугающее, чего именно он теперь от неё добивается. Неважно, защитник он или нет — он принадлежал всё равно к тому же миру, что и нападавший. — Миледи, если вы предпримете попытку закричать или обратиться за помощью к полиции, то ничем обнадёживающим для вас это не закончится, — произнёс Уильям со спокойствием, в котором сквозила неестественная холодность, и одновременно сделал один шаг вперёд. — Совершать на вас нападение я не намереваюсь и тем более не стану делать ничего из того, чего вы, по всей вероятности, успели уже испугаться. Моё единственное желание — уладить ту самую ситуацию совместно с вами. Вы ведь согласны выслушать меня? Речь не займёт много времени, если вы сами не вынудите меня её продлевать. Джулия взирала на него так, словно перед ней возник мираж, рождённый на самой тонкой грани между сном и реальностью, и не могла выдавить ни единого слова в ответ. И впервые за всё это время пожалела о том, что не предложила Мэй пройтись до станции метро вместе. В который уже раз она расплачивается за собственную поспешность и необдуманность… — И вы всерьёз полагаете, что я должна слепо поверить каждому вашему слову? — мрачным голосом бросила Джулия, отступая на шаг назад, чтобы увеличить расстояние между ними. — Может быть, вы сейчас намеренно так говорите, чтобы усыпить мою бдительность, а потом нанести удар? И вообще, с какой это стати вам понадобилось со мной разговаривать? После того, что я уже видела, вы правда ждёте от меня спокойствия? Уильям на мгновение прикрыл глаза, возможно, сдерживая раздражение, возможно, обдумывая слова. Свет фонаря бликовал на его очках, полностью скрывая взгляд, что делало его лицо похожим на бесстрастную фарфоровую маску. — Что ж, — произнёс мужчина со вздохом. — В ваших словах есть резон. Но давайте всё-таки рассудим здраво. Если бы я хотел вам навредить, вы бы уже не стояли на ногах. И уж точно я не стал бы тратить время на разговоры. Я здесь потому, что вы стали свидетелем того, чего не должны были видеть. И теперь у нас обоих проблема. Вы хотите забыть этот кошмар и жить дальше. Я хочу, чтобы не создавали из этого лишнего шума. Нам нет никакой необходимости становиться врагами — достаточно просто договориться между собой. Поэтому я и прошу вас уделить мне несколько минут и выслушать моё предложение… Джулия Гарднер. Она тотчас же застыла, не ожидав, что Уильяму известно её имя. Но спустя секунду до неё дошла догадка: по всей видимости, эти загадочные существа, именуемые жнецами, осведомлены о смертных гораздо больше, чем сами смертные успели узнать о себе за всю жизнь. — Вы что же, установили за мной слежку? — с нотками нервозности усмехнулась Джулия. — Или вам с самого начала было известно о том, где я проживаю и где зарабатываю? — Поверьте мне, мы имеем доступ к учётным данным жителей Великобритании, но исключительно в служебных целях. Однако эта информация никогда не используется нами со злым умыслом. — Он сделал паузу, и Джулия заметила, как его взгляд скользнул по её правой руке, погружённой в карман плаща. — Ах да, ещё одно важное замечание… Если вы сейчас тайком фиксируете мои слова на диктофон, я бы предпочёл, чтобы вы этого не делали. В противном случае придётся провести процедуру изъятия носителя информации, а я, честно говоря, очень не хочу начинать наше знакомство с этого. Искренне и совершенно не хочу. — Можете не беспокоиться, я ничего не записываю, — ровно произнесла девушка, хотя далось ей это с невероятным трудом. — Но даже если бы я и вела запись, какой мне с этого прок? Всё равно сотрудники полиции не поверят мне. Ровно так же, как и я сама не решаюсь верить вам. По тому, как Джулия держалась, было очевидно, что она продолжает испытывать страх и предпочитает сохранять дистанцию. Уильям осознавал, что подобная реакция является естественным и вполне ожидаемым поведением для человека, который недавно пережил нападение жнеца со всеми вытекающими из этого последствиями. И всё же одного лишь понимания этого факта оказывалось катастрофически недостаточно, чтобы выстроить с девушкой хоть какой-то диалог — требовалось живое участие. Именно в данный момент эмпатия становилась необходимой для того, чтобы спасти секретность Департамента и не допустить утечки информации. Поэтому Уильяму приходилось действовать практически наощупь, в области, где он никогда не чувствовал себя уверенно и которую обычно предпочитал сводить к инструкции, а не к человеческому подходу. Признаться, это сильно утомляло его. И всё же, стремясь убедить Джулию в том, что ему можно доверять, мужчина одним движением извлёк из внутреннего кармана пиджака небольшой перцовый баллончик. И девушка в ту же секунду узнала собственную вещь, которую обронила в злополучном переулке. — Я сохранил его, потому знал — наша встреча рано или поздно случится, — откровенно признался Уильям. — И сейчас я возвращаю его вам. Потому что каждый имеет неотъемлемое право защищать себя. Даже от меня, если вы вдруг решите, что я начинаю представлять для вас угрозу. Хотя на самом деле это далеко не так. И я бы предпочёл, чтобы в этом вы убедились без применения данного предмета на практике. Произнеся эти слова, он протянул девушке баллончик, понимая, что в следующее мгновение свершится решающий выбор. Джулия тоже это осознавала. Только если в прошлый раз предотвратить нападение заранее не представлялось возможности, сейчас лишь от неё самой зависело, пустится ли этот мужчина в применение силы или же воздержится от вынужденных действий. Взгляд Джулии метался от баллончика, зажатого в руке, к лицу Уильяма, а затем снова возвращался к баллончику, и при каждом таком цикле её бедное сердце подпрыгивало и замирало где-то в самом горле, не желая возвращаться на привычное место. Колеблясь ещё некоторое время, не в силах принять окончательное решение, она наконец протянула руку, чтобы забрать баллончик. Однако, едва ощутив мужские пальцы, не смогла отпустить их сразу. Его кожа оказалась холодной, неестественно, нечеловечески холодной, как у мраморной статуи, простоявшей в склепе столетия. А потом на одно короткое мгновение вокруг повисло молчание, которое нарушали доносящиеся издалека звуки вечернего города, а меж тем одна кожа прикасалась к другой коже. Холод соприкасался с теплом. Жнец прикасался к человеку… пока этот человек, замерев, потом опомнившись, резко не одёрнул свою руку, поспешно опуская возвращённый баллончик в сумку. Уильям, в свою очередь, тоже поспешил опустить руку, тут же спрятав её за спиной, после чего отвернулся ровно настолько, чтобы не встречаться с девушкой взглядом. — Кхм… раз уж так сложились обстоятельства, Уильям… может быть, вы проводите меня до дома? — тихо попросила Джулия, пряча свой смущённый взгляд куда-то в сторону. — По пути у нас будет достаточно времени, чтобы всё обсудить. Я всё равно в таком состоянии одна идти не смогу спокойно. Она понимала, что просит о защите того, кого сама же и боится, но перспектива снова оказаться в темноте одной страшила её куда сильнее. — Именно ради этой цели я и прибыл сюда, — кивком подтвердил Уильям, жестом пригласив Джулию следовать за ним в выбранном направлении. Но, кажется, этот короткий эпизод с соприкосновением не прошёл для него бесследно — слишком отчётливо на кончиках его пальцев остался тёплый отпечаток человеческой кожи.