Российские хроники

Азирафель не успел моргнуть, как уже настала зима 1827. Годы вообще летели незаметно, особенно для тех, над кем само время неподвластно. "А Саша все ещё ведёт себя как козёл трех лет от роду"-пронеслось у ангела в голове, пока о чем-то щебечущий Пушкин тащил его к дверям бани. Да. Теперь букинист официально таскался за Пушкиным, выполняя свой ангельский долг и защищая поэта от бед, которые он сам вызывал себе на голову. Иронично, что раньше приходилось кому-то таскаться за херувимом, а теперь этим "кем-то" являлся он сам. Зато Александру снова разрешили ездить в Петербург, это ли не прогресс? В целом, жизнь в Российской империи менялась в лучшую сторону для ангела. Он перепробовал все местные блюда, пару раз ездил к декабристам в Сибирь, чтобы раздать свои благословения, да и на личном фронте все было тихо. Нет навязчивых мыслей, нет ненужных грёз, нет паники и тревог. "Прошлая" жизнь в Лондоне уже казалась чем-то чуждым и чужим, и возвращаться в неё, когда здесь ему живётся "лучше не бывает", совершенно не хотелось. Двери бани были уже старые и скрипящие. Вот этот-то скрип и вывел ангела из глубоких раздумий. Азирафель прижимал к телу, накрытому лишь шинелью, свои вещи и какой-то странный веник из засохших веток с листьями. Он встал в предбаннике и взглянул на Сашку, уже раскладывающего свои вещи по местам. -Скажи на милость, для чего мы здесь обретаемся? - Ужель запамятовал? В баню русскую грядем, ибо как в России существовать, и оной благодати не вкусить! -А сия метелочка для какой надобности? Ангел покрутил в руках веник, внимательно рассматривая его. Обычная короткая метелка из берёзовых веточек. Александр вырвал его из рук херувима, после чего смачно им хлыстанул опешевшего Азирафеля. -Чтоб тебя спрашивали боле! Ступай в баню. Живо! И в качестве доказательств своих намерений ещё раз хлыстанул мужчину по спине. Азирафель отложил свои вещи, кроме скромного полотенца, и вошёл внутрь. В парилке было жарко, градусов 50, не меньше. Букинист снял с себя шинель, обвязал пояс полотенцем и присел на одну из нижних лавочек, где было не так жарко. Пушкин влетел следом и, оставшись в чем мать родила, устроился на самой верхней лавочке. Странная же метелочка пристроилась прямо напротив ангела, что очень сильно его смутило. -А не в такой ли зной непременно быть надлежит? -Непременно! Вся скверна изыдет! Аки нов рожденный будешь. Азирафель перевёл взгляд на свои руки, по которым уже медленно стекали капельки пота. Как все-таки интересно устроены человеческие тела, что они сами себя так охлаждают! Александр же плеснул воды на камни, и горячий пар новым потоком заполонил пространство. -Что скажешь, между делом, о последнем моем творении? Твои там, наверху, верно, мною зело довольны. Херувим же на такое самодовольство лишь усмехнулся и произнес: -Мои-то и рады, да токмо я не в веселии. -А что ж такое? -И вот, к примеру, взять бы твое стихотворение об ангеле. Пушкин ухмыльнулся, как только его глаза встретились с суровым взглядом Азирафаэля. Посланник божий же щелкнул пальцами, и в руке у него оказался листок со стихотворение. Листок слегка намок из-за потных ладоней херувима, но все равно был в хорошем состоянии. -Позвольте поинтересоваться, что сие есть? Саша усмехнулся и попытался вырвать листочек у ангела, но тот, в свою очередь, быстро вывернулся и покачал пальцем, отходя к двери. -Нет-нет-нет, братец мой любезный. Изволь-ка прочесть, что ты тут начертал. Пушкин вооружился веником, на случай, если его друг решится придушить его в бане, в то время как Азирафель хмыкнул и начал читать: -В дверях эдема ангел нежный Главой поникшею сиял А демон мрачный и мятежный Над адской бездною летал Букинист кинул строгий взгляд на Александра Сергеевича, который начал хихикать как школьник на уроке, когда его записку зачитывают на весь класс. Но Херувим качнул головой и все равно продолжил зачитывать. -дух отрицанья, дух сомненья На духа чистого взирал И жар невольный.. Умиленья? Впервые смутно познавал. Азирафель попытался вдохнуть. В горле встал какой-то невидимый ком. Но оставалось всего лишь четверостишье, и он точно намерен его дочитать и все высказать этому негодяю, поэтому ангел продолжил. -"прости,-он рек-, тебя я видел И ты недаром мне сиял: Не все я в небе ненавидел Не все я в мире презирал"..! Как только стих закончился, бумажка с легким шелестом исчезла из его рук. -Эй! Да ты что ж, её совсем изничтожил? Аль начисто́ сгубил? Я ведь над стихом сим усердствовал! -А ты хотя бы умом раскинул, что пишешь, сударь? Я тебя просил не поминать меня в писаниях твоих, когда изливал тебе душу… Обо всем. -Полно тебѣ. Думаешь, твои начальники... Александр разлегся на лавочке и потыкал пальцем куда-то в потолок. -Уж будут ли мои сочинения читать? Разве у них своих дел, горних и ангельских, недостает? -Довольно. Но сие я токмо для страховки чиню. Простить же тя могу, аще обещаешь впредь так не поступать. Пушкин хмыкнул, на что Азирафель мог лишь вздохнуть и сесть обратно на лавочку. Саша же снова приподнялся и плеснул ещё воды на раскаленные камни, отчего в помещении стало ещё жарче, а пот стал течь уже не маленькими бусинками, а целыми ручьями. Херувим убрал мокрые от пота кудряшки со лба, в то время как Александр изрек: - А сказывал ли я тебе что про Бенкендорфа? -Нетъ, а что съ нимъ? Неужто неладно что? Аль захворалъ? -Уж лучше бы издох, пес этакий. Еще и стихи на потребу вздумал требовать! -А ты ли? -А я что же? Чуть ли не с превеликим скандалом оттуда изволил отбыть. Ещё чего! Стихи! Да по заказу писанные! -Вещь понятная. Гляди, как бы тебя вновь в ссылку не спровадили. А то ведь только недавно дозволено тебе в Санкт-Петербурге обретаться. -Уж лучше бы и спровадили! Все едино краше, нежели для злодея-царя балясы точить. Что-то зябко сделалось. Не прикажете ли воды подлить? Не услышав ответа от Азирафеля, Пушкин ещё налил воды на камни. Мысли о нестерпимой жаре заполонили все мысли херувима, отчего он привстал и направился к выходу. Уже почти у двери его схватили за плечо и посадили обратно. - Что ты замыслил? Ныне же все токмо начинается! -.. Что́ начинается? -Извольте возлечь на скамью. Буду пари́ть. Мысли постепенно утекали из головы, смешиваясь с ручьями влаги и падая на пол, где тут же испарялись, поэтому ничего не оставалось, как подчиниться и лечь. Первый удар веником привёл ангела на некоторое время в чувство. Он дернулся и хотел было встать, как его насильно удержали и ещё раз хлыстанули по спине. -Ты что же, розгами меня потчевать вознамерился? За что, позволь узнать?? -Я тебя попарю! Возлежи, вскоре полегчает тебе, и втянешься еще! Последующие удары были терпимее, и Азирафель даже на некоторое время втянулся, до того как мир перед глазами поплыл. Медленно все вокруг стало казаться каким-то нереальным, а размытый огонёк свечи, освещающей баню, своим ярким пятном заполонил весь разум херувима. Звуки притихли, словно ангела с головой окунули в очень вязкую жидкость, которая заглушала все вокруг. Сердце стучало через раз, но так сильно, будто готовилась сломать грудную клетку. Тук. Тук. С полминуты тишины. Тук. Тишина. Тук. Где-то, словно издалека, донеслось: -Ну что ж! А теперь изволь меня. Пушкин сел на лавочку, в то время как Азирафель в полусознательном состоянии попытался приподняться. Это сделать получилось, даже пройти пару шагов получилось перед тем как мир превратился в круговорот ярких пятен, а затем и вовсе растворился в темноте. Темнота Ветра ещё не существовало, поэтому ангел спокойно летел вперёд, и ничего ему не мешало. Огромные крылья за спиной с каждым взмахом несли его всё ближе к пункту назначения. А куда же он летел? К Гавриилу? К писарям? В казарму? Или же к самой Богине? Звуков вокруг не было, поэтому в тому в томной тишине раздавался лишь шорох перьев. Вдруг он отчётливо услышал как его окликнули. Чтож, можно уделить немного времени на помощь ближнему, ведь его ещё так много! Целых 6000 лет. Да и Гавриил, или кто это не был, подождёт. Он оказался перед рыжеволосым ангелом. Тот всучил ему какую-то бумажку, что-то твердил про звезды и проект. А Азирафелю было уже плевать на них, как этому ангелу на имя собеседника, ведь он уже почувствовал укол в груди, который ударил беспощадно и прямо в сердце, когда рыжеволосый посмотрел на него. Что это за чуждое чувство? Что за чуждая мысль? Может, его тело сломалось? Батюшки, руки становятся влажными.. Надо потом спросить у анатомистов, что с корпорацией происходит. Только недавно же получил в эксплуатацию, а уже сломал! И ангел этот.. Перед их глазами создавались тысячи, десятки тысяч, миллионы звезд! Но он не мог наслаждаться этой красотой. Он смотрел на прекрасного творца звёзд, который явно мог быть одним из любимчиков Богини, потому что иначе зачем делать его таким красивым? Невероятным. Непостижимым, как сам божественный план. План, в котором ты принимаешь второстепенную роль, где-то там, на тысяча сто двенадцатой строчке миллион двести тысяч третьего абзаца. А вокруг создавались звезды. И глаза их творца сияли таким светом, что сердце невольно сжалось в груди от зависти(у которой на тот момент не было имени). Вот бы он посмотрел на него так. Хоть раз, по совершенно глупейшей ошибке, лишь пару секунд! За это он готов был молиться Богине, Люциферу, да и кому угодно! Ему бы хватило одного раза, чтобы остаться на миллениумы счастливым. Белоснежное крыло над ним, надёжно укрывающее его от огня, уронило одно перо. Одно маленькое, совершенно незаметное пуховое перышко, которое, быстрым движением руки, оказалось у херувима на ладони. Оно было такое мягкое, точно облако, на котором они сейчас стояли. Облако? Оглядев взглядом толпу перед ним, ангел попытался встать на цыпочки и рассмотреть, что же происходит впереди. Что за столпотворение такое? Ангелы, чуть в отдалении от этой толпы, держали на готове огненные мечи. Гавриил что-то говорил, но слов разобрать он не смог. Творец звезд стоял рядом. Карие глаза с неким испугом и злостью смотрели на ангелов с оружием, а в особенности на архангелов. Сандальфон улыбался, когда одного из повстанцев, попытавшегося с боем пролезть обратно в рай, проткнули насквозь мечом. Уриил и был тем, кто проткнул того бедолагу. "Трудно терять товарищей, да? "- возникла в голове ангела мысль, когда он вновь всмотрелся в нахмуренное лицо творца. Под ногами потихоньку стало разверзаться облако. Изгнанники падали один за другим, когда под ними пропадали куски облака. Ангел успел схватиться за руку творца, когда под ним исчезло облако и он начал падать с небес. Он пытался тащить его на себя. Плакал, молил о прощении его, продолжал тащить изо всех своих херувимских сил, но не смог. И полетел вниз вслед за ним. Крылья творца обгорали, становясь угольно-черными. А взгляд полный ненависти смотрел прямо в лицо летящему следом ангелу(или может, все таки куда-то выше?):ведь это же ты во всем виноват! Ты не смог меня удержать в раю! Ангел, не смотря на всю боль от этого взгляда, продолжал держать повстанца за руку и лететь вслед за ним. Я в этом виноват, поэтому и лечу за тобой. Одно мгновение-одна вспышка боли, поразившая все тело, и вот Азирафель проваливается куда-то глубже в кипящую серу. Адская жара постепенно сменяется жгучим холодом. Холод, вместе с серой, проникает во все отверстия тела и безжалостно вымораживает все изнутри. Кажется, словно он вот-вот должен достигнуть дна этой пропасти, но дна все не находится. Нежная бледная кожа покрывается красными пятнами от обморожения. И тут он выпадает прямо на берег реки. Сера медленно вытекает из носа, глаз и ушей ангела, открывая воздухоносные пути и давая тем самым сделать долгожданный вдох. Вокруг лежал снег. Также снег падал и с неба. Неподалёку слышались какие-то крики. Азирафель тихонько приподнялся на ноги и шмыгнул за ближайшее дерево, чтобы рассмотреть всю ситуацию по-лучше и не отсвечивать. Пушкин стоял, держа пистолет на готове. Снег медленно оседал на кучерявой голове. Раздался выстрел. Александр упал на колени, и Азирафель буквально подлетел к нему. На животе на одежде стало медленно расползаться кровавое пятно от пулевого ранения. -Сашенька, сейчасъ… сейчасъ я все поправлю, и мы домой поедемъ! Раз щелк пальцами. Второй. Третий. Чуда не происходит, кровь все продолжает растекаться по одежде, а Пушкин невминяемо продолжает мычать. -Посторонись! Retour! Я все еще могу палить! -Саша... Саша, да ты, батюшка, дурень! Поехали домой! -Отыди и дай мне пистолет! Азирафель попытался оттащить Сашку подальше, но кто-то всучил неразумному поэту так нужный ему пистолет, и он выстрелил прямиком в своего оппонента. Кровь с его раны уже капала на снег, оставляя за собой алые следы. при ещё одной попытке поднять друга, метель ударила ангела по лицу, залепив ему глаза снегом. Букинист попытался протереть глаза, но никак не получалось, ведь раз за разом новая порция снега лишала его видимости. Пока наконец не перестала, и ангел не увидел перед собой могилу. Ветер не унимался, но снежинки уже перестали пытаться закрыть глаза Азирафелю, нежно ложась ему на белые кудри. на кресте было написано, кому эта могила принадлежала. "Александр Сергеевич Пушкин". Ноги подкосились, а слезы стали медленно стекать по порозовевшим от холода щекам, своим теплом имитируя прикосновения, словно хотели успокоить своё тело. "это.. так не может быть!". Букинист бьёт себя по щекам. Один раз. Второй. Третий. Слезы перестают идти. Лицо горит красным из-за ударов, что становятся раз за разом сильнее. Вот он уже и перестаёт себя бить, как все равно чувствует их. Больно. Больно как внутри, так и снаружи. Азирафель падает на колени, после ложится на снег прямо у могилы и закрывает глаза. "так не может быть". Один удар, второй. Азирафель просыпается в своей комнате. Пушкин со всей дури лупит его по щекам, а дядечка рядом прыскает с рук холодной водой, чтобы привести ангела в чувства. -Очнулся! Ты в смятение всех поверг! Пал бездыханно, аки мертвец, у самого порога банного! Без малого с четверть часа пытались тебя в чувство привести! Александр протараторил это и обнял ничего не понимающего Азирафеля. Букинист чуть сфокусировал взгляд и огляделся. И в правду. Пушкин живой. Они в его комнате. Он сам сидит лишь в накинутой шинели. Постепенно, в голову пришло воспоминание о последних минутах в бане. Так все это было все же не взаправду? -Ануфрий! Позови лекаря, дабы осмотрел он состояние господина Азарииля. -А не потребно ли чего горячего поднесть?- спросил Ануфрий. -Извольте. Чаю нам налейте. Да таз с водою горячею принесите! Ануфрий скрылся за дверью, а Пушкин отстранился и платком вытер воду и пот с лица Азирафеля. -Ты... жив ли еси? -А то как же? Али мнишь иного? Ты, батюшка, у нас берешь, да словно барышня в обморок грянешь. Хоть бы слово молвил, а то я уж смекнул, не того ли ты? Ангел взглотнул вязкую слюну. Всё хорошо. Пушкин жив. Все.. хорошо.. Александр Сергеевич поднялся с кровати и накинул на Азирафеля одеяло. -Дай знать мне либо Ануфрию, коли потреба какая явится. Кинул Саша и скрылся за дверью, оставив лежать херувима наедине со своими мыслями.