Российские хроники

Лондон. Крупнейший город соединненого королевства Великобритании и Ирландии, расположенный вблизи устья реки Темзы, в 80 километрах от Северного моря. На небе над столицей собирались грозовые тучи, предвещающие долгий проливной ливень. Но Азирафаэлю дела до этого уже не было. После того как Кроули впал в спячку, Азирафаэль решил на время оставить излюбленный им город и творить добрые дела уже в другом месте. Запряженная тройка, управляемая ямщиком, быстро неслась по бесконечным простора Российской Империи. Снег крупными хлопьями падал на землю, а лицо ангела краснело под порывами холодного ветра. Азирафаэль же не стал пытаться разговорить сурового мужчину, что вёз его в окрестности северной столицы, потому что погрузился в тяжкие думы. О Кроули, о местной жизни, о людях. О Кроули, конечно же, в первую очередь. Он же даже его не предупредил, что уехал! "а ему и плевать на это",-из глубины разума дала оплеуху эта мысль. -Сударь, приехали! Вывел из раздумий букиниста хриплый голос. Действительно, они стояли у станции. Она выглядела не очень презентабельно, но при этом все же неплохо. -Вельми понеже благодарен. Колико надлежит заплатить? Азирафаэль сглотнул слюну. Сложно будет привыкнуть к новому говору, но он справится. - Яко зришь, 30 копеек. Ангел вылез из саней и протянул мужчине целый рубль, отчего глаза мужика аж засияли - Сударь, кажись, вы мне лишнего отсчитали! - Извольте, извольте брать. Доброму человеку не жалко. У ямщика аж приоткрылся рот от удивления, а Азирафаэль, недослушав его благодарности, зашёл на станцию. Внутреннее убранство интерьера было не богатым. Это была обычная переоборудованная изба, коих букинисту за всю поездку повидать удалось не мало. Ангел кинул взгляд на часы, тихо тикающие на стене. Стрелки часов показывали пол третьего ночи. Станционный смотритель кинул уставший взгляд на Азирафаэля. -Добрый вечер, сударь! Не соблаговолите ли указать, где бы пристанище сыскать на пару-другую дней? Букинист натянул на лицо дежурную улыбку и подошёл к смотрителю. -Ежели пристанища иного не сыщете, извольте здесь остаться. Комната у нас добрая найдется, токмо потребую я ваши бумаги для удостоверения. Мужчина чиркнул что-то в записной книжке, макнул перо в чернила и поднял усталый взгляд на Азирафаэля. Ангелу даже стало невольно жалко этого человека. Растрепанные чёрные волосы, потертая старая шинель. Вздохнув, Азирафаэль достал из внутреннего кармана свои документы и протянул их смотрителю. Когда бумаги оказались в худощавых руках, взгляд букиниста невольно пал на имя в его документе. "Азариэль Феллъ". По коже пробежала мелкая дрожь. Как же давно он не менял своего имени. -Извольте видеть, с бумагами у вас полный порядок… За покои полагается платить полтинник в сутки, а уж об обеде и вечерней трапезе можете учинить отдельное соглашение, то будет тридцать копеек всего.- мужчина не отрывал от ангела взгляда, ведь теперь его заинтересовала персона, стоящая перед ним -Изрядно... А в коей стороне ближайший град или местечко обретается? Доходили слухи, будто некое торжество у вас ныне чествуется… - Ах, так то градок, коий в пяти минутах езды отсель обретается, коли разумею я верно, что вы Масленицу в виду имеете. - Ах, сударь, Масленица... Весьма премного благодарен вам. Позвольте узнать, в коих же покоях будет мне дозволено расположиться? Не извольте беспокоиться, я вам отдам с избытком. Сие вам в дар. Азирафаэль достал из внутреннего кармана мешочек с деньгами, достал оттуда три рубля и протянул их мужчине. Тот был несоразмерно счастлив, что довольно сильно отразилось на его ауре и что вызвало уже искреннюю улыбку у ангела. -Благодарствую вам, сударь... Букинист потянулся и собрался только пойти в комнату, как его почти отчаянно окликнул станционный смотритель. -Сударь, О пути вашем странническом дозвольте вопросить, и об имени иноземном. Дочери зело любопытно слышать о приезжих диковинных. -ох.. Со вздохом ангел повернулся обратно к человеку и все же, усевшись на рядом стоящий стул, решил поведать. -Я прибыл из краев отдаленных, зовущихся Соединенным Королевством Великобритании и Ирландии. Держу путь свой, куда очи глядят, и вот, случаем занесен к вам на Масленицу. Имя же мое библейское, кое родители нарекли. Не соблаговолите ли поведать о жизни своей? Каково Вам в Империи Российской обитается, горестно ли, либо благостно? И о дочери, если не затруднит, мо́жете ли также известить? Азирафаэль выудил из внешнего кармана небольшую записную книжечку, которая являлась его дневником. Она была старая, потрепанная и потертая, а также в ней хранилось множество сокровенных мыслей и мечтаний ангела, отчего книженция делалась ему очень дорогой. Мужчина же потёр глаза пальцами и начал свой рассказ, под тихое шуршание карандаша. -Житие мое течет дни свои по-разному. Имя же мое, как наречено было сорок лет назад, таковым и пребывает – Василий. Службу несу станционным смотрителем. Работа, в общем-то, не тягостная: коней накормить, странников приветить, да с бумагами разными управиться. Жалованье скудное, но нам с дочкой довольно. Она у меня – сущая умница! Как матери не стало десять лет назад, все сама ведет: и приберет, и снедь состряпает, и в лес сходит хворосту для печи собрать. Вишь, захворала дочка-то моя, а на лекарства жалованья не достаёт. Лежит бедная, с одра не поднимается. Тоскую я над ней, а ей бы лишь: "Батюшка, поведай про приезжих каких диковинных...". Так и живём. Под конец рассказа Азирафаэль что-то чиркнул в книжке, захлопнул её и, пожелав спокойной ночи Василию, все же ушёл в свою комнату. Там уже он обессилено упал на кровать, глядя в потолок. Из-за стены же послышался долгий сухой кашель. На мгновение в голове вспыхнула мысль, которая тут же отразилась щелчком пальцев, и кашель из-за стены затих. Букинист же прикрыл глаза и ушёл в пучину мыслей, так как спать он вовсе не привык, а время до утра надо провести с пользой. На утро же его из тоскливой пучины вытащил бодренький стук в дверь. Поднявшись с кровати, Азирафаэль поглядел помещение. Интерьер тут тоже был довольно скудный, но гораздо более опрятный и свежий, нежели в остальной части станции. Большой шкаф, зеркало, тумбочка, скрипучая кровать с подушкой набитой гусиными перьями, да небольшой столик и со стулом. Букинист, приведя руками свои кудри в более опрятный вид, дошел до двери и открыл её. За дверью стояла девочка лет 15, в самом своём расцвете. В руках у неё была тарелка с завтраком, на которой были блинчики и ещё дымящаяся кружка с чаем. -С Масленицей вас, сударь! Вотъ вамъ завтракъ. Только не сказывайте батюшкѣ, что я сама его вамъ принесла. А то онъ не обрадуется. Азирафаэль нежно улыбнулся, глядя на эту девушку с прекрасными золотыми косами и глубокими, словно два колодца, голубыми глазами. -Извольте, душенька, батюшке вашему ни словечка не вымолвлю. Как изволите себя ныне ощущать? Государь-родитель весьма о вашем здравии сокрушался, сказывал, недуг у вас преизрядный приключился. -Со мной все благополучно, не извольте беспокоиться. Мне еще вчера полегчало, истинное чудо Господне, не иначе! Не будет ли позволено мне пройти в покои? - Воистину, душечка, да будет по воле твоей. Девушка мигом прошмыгнула в комнату и поставила на стол посуду, пока Азирафаэль усаживался за стол. Она же пристроилась на кровати, и как только ангел принялся за трапезу, он заметил её распираемый любопытством взгляд. - Чего изволите, сударыня? - Не желаю утруждать вас понапрасну, однако ж осмелюсь вопросить о землях заморских. Каковы оные? Каким образом люди тамо обретаются? Ужели зрятся тамо человецы с песьими главами? На последнем предложении букинист очень смутился. Люди с песьими головами? Это что ещё такое? Когда ещё один румяный блинчик оказался безжалостно съеден, Азирафаэль протёр рот носовым платком и ответил. -Не обретаются в тех краях мужи с песьими главами, а прочее ска́зывать изволю, коли не в тягость будет вам составить мне компанию на празднестве гра́дском. Глаза девушки в этот момент аж прям загорелись и та, немедленно согласившись, убежала спрашивать разрешения у отца. В этот же момент ангела одолела странная меланхолия. В груди сердце, словно по человечески, отчего-то ныло. А не от того ли это, что его лучший друг сейчас спит? На мгновение Азирафаэль представил, как в припрыжку с ним идёт не юная девица с золотыми косами, а демон, который ворчит на холод вокруг, заставляя ангела невольно этому улыбаться. Достав из внутреннего кармана книжку, он выдал из неё листок и стал писать письмо. "Дорогой мой Кроули. Я знаю, что писать тебе в ближайшее время попросту бесполезно, но все равно стремлюсь поделиться последними новостями. В данный момент я прибываю Российской Империи. Здесь довольно скудно люди живут, но они все равно очень добры и любознательны. Надеюсь, что ты тоже сможешь когда-нибудь здесь побывать. Искренне, твой Азирафаэль. " Перечитав текст на этом листке, Азирафаэль тяжело выдохнул, и уже через секунду листок обуглился, превратившись в кучку пепла. -Идёте, сударь? От резкого обращения к себе, букинист дернулся и встал из-за стола. - А, да-да, драгоценная. Сию минуту отправимся. Азирафаэль взглянул на окно, за которым плотным одеялом на земле лежал снег, после чего надел свою шинель и поспешил за девицей, что уже выскочила на улицу. Прогулка вышла не сильно долгой, всего 20 минут заняла дорога до близ лежащего городка. На улицах шло празднество полным ходом:устраивались уличные театры и балаганы, с базара по всем улицам раз носился запах блинов, пирожков и сыра, а иногда мимо Азирафаэля и его спутницы проезжали люди на санях. Вся эта атмосфера на время выветрила мрачные мысли из головы ангела, и тот погрузился с головой в праздник. Первым делом он пошёл нагуливать аппетит путем катания с ледяных горок. Конечно, он лезть кататься вовсе не хотел, но когда его спутница затянула букиниста наверх и спустила по горке вниз, тогда он тоже вошёл во вкус. 5-6 раз было вполне достаточно, чтобы умаять Азирафаэля, поэтому он и девушка(как он узнал во время катания, её звали Марья) отправились кататься на санях. Народу было неимоверно много, отовсюду слышался хохот и визг, гомон и топот, а атмосфера и без того довольно сильно кружила голову стражу эдемских врат. Запряженная в сани тройка неслась стремительно, отчего по коже постоянно бегали туда-сюда мурашки, но, что-что, вид был просто необыкновенный. Наконец, умаявшись, Азирафаэль и Марья посетили базар, где угащались блинами, смотрели на товары купцов и даже вплели в косы девушки пару красных ленточек! Казалось бы, ничего не могло испортить эту прекрасную атмосферу праздника жизни, прихода весны. Только вот в голове вдруг промелькнула мысль, которая заставила помрачнеть ангела почти мгновенно. "Кроули бы здесь понравилось". Вроде безобидная мысль, но она принесла такое дикое чувство опустошения, что Азирафаэль, взяв спутницу под ручку, ушёл с празднества ещё до сжигания чучела. -Сэр, что-то неладно? Очнулся от этих слов букинист только у двери станции. Марья смотрела на него своими голубыми ничего не понимающими глазами, а в это время по спине стекала тонкая струйка пота. -..да.. Есть малость. Он почти рывком открыл дверь станции, отпустил руку Марьи и ретировался в свою комнату, где сел на кровать и взялся за голову руками. А вдруг он обидел чем-то Кроули, вот сейчас он и вспоминает его постоянно? Что если он в чем-то перед ним провинился, из-за чего демон улегся спать? Его охватил тот же дикий ужас, что он испытал тогда, когда увидел Кроули спящим. Мёртвым. В первый раз увидев его, Азирафаэль посчитал его мёртвым. А что если он не захочет по пробуждению снова с ним общаться? А что если..? А что если.? Поток мыслей прервал стук в дверь. Придя в себя, ангел обнаружил себя полностью промокшим от пота. -Сэр, вам не следует помощь ли какая? Это был Василий. Видимо, Марья испугалась сама идти к такому Азирафаэлю и сказала отцу, что "мистеру Азариэлю нужна помощь". Встряхнув руки, ангел поднялся с кровати и открыл дверь. -Можете проходить, ежели желаете мне в чем-либо посодействовать. С некой дрожью в голосе сказал Азирафаэль, после чего вернулся на кровать. -Не призвать ли врачевателя? - нет, нет, что вы.. Здесь дело ку́да как глубже́ обрета́ется.. Тихо пробормотал букинист, когда Василий сел рядом с ним. -Некая снедающая вина терзает вас, не правда ли? Лишь один кивок, и Василий продолжил. -Ныне Прощеное Воскресенье. Волен ты испросить прощения у друга своего, и сие, быть может, подспорьем тебе явится. Василий похлопал Азирафаэ0ля по спине и тихо вышел, а херувим же схватился за карандаш и что-то начал писать. Вскоре было уже готово письмо. Но оно никогда не отправиться своему адресату.