Одна свадьба и никаких похорон

      Если бы кто-нибудь спросил Драко Малфоя, как он провёл первый год после войны, он бы, наверное, ответил что-нибудь вроде «превосходно» или «не ваше дело» — в зависимости от настроения и от того, кто спрашивает.       Правда была менее элегантной, потому что весь этот год Драко Малфой в основном лежал.       В первые недели он старался занять себя хоть чем-то полезным. Драко много читал в библиотеке, ведь, слава Салазару, десятки поколений его прославленного рода методично собирали всё, до чего могли дотянуться — от старинных кулинарных книг до пугающих фолиантов с сомнительными темными ритуалами. Если на него снисходило вдохновение, он садился за рояль, переходя от заученных нот к порывистым импровизациям. Кроме того, он прилежно изучал разрешенные бытовые заклинания — полировку дерева или чистку серебра, чем, по правде говоря, немало тревожил домашних эльфов. А в иные дни выходил в сад, чтобы помогать матери высаживать новые сорта роз, пионов и еще, Мерлин знает, каких цветов.       Потом он начал уставать.       Сначала это было незаметно. Ну, устал, с кем не бывает. После всего, что случилось странно было бы не уставать. Он ложился раньше обычного, просыпался позже, и Нарцисса, будучи внимательной и заботливой матерью, сразу заподозрила неладное. Драко говорил ей, что всё нормально, она не спорила, но стала наблюдать.       По-настоящему он понял, что что-то не так, в середине сентября. Он просто спускался по лестнице, не делал ничего сложного, даже не торопился — и на середине пролёта обнаружил, что ему нужно держаться за перила, просто потому что ноги вдруг стали ненадёжными, и голова поплыла, и несколько секунд он стоял там, вцепившись в перила, и ждал, пока мир перестанет качаться.       Он в полном смятении дошёл до библиотеки, рухнул в кресло и подумал: вот это уже интересно. Не в хорошем смысле и даже не в плохом, а просто интересно, потому что злиться на собственное тело было как-то совсем уж мелко, а пугаться раньше времени он не собирался.       Он не стал говорить матери о плохом самочувствии, что, в общем-то ни на что не повлияло, потому что Нарцисса Малфой не была слепой.       — Ты побледнел, — сказала она как-то за ужином.       — Я всегда бледный, — сказал Драко.       — Не так.       Он подумал о том, как всё чаще на лестницах поместья ему приходилось останавливаться и ждать, пока голова перестанет кружиться.       — Немного устал, — сказал он. — Это пройдёт.       Нарцисса посмотрела на него ещё секунду, а потом опустила взгляд на свою тарелку.       — Конечно, — бросила она.       Он знал, что она ему не верит. Она знала, что он знает. Это был их семейный способ коммуникации — говорить одно, подразумевать другое, и оба прекрасно понимали, что к чему.       В ноябре Нарцисса не выдержала и вызвала целителей. Драко, разумеется, был не в курсе, поэтому был крайне удивлён, когда однажды утром в поместье прибыли двое в лимонных мантиях с палочками наготове. Парень посмотрел на них, потом перевёл обречённый взгляд на мать, понял, что спорить бессмысленно, и лёг туда, куда ему сказали.       Осмотр затянулся. Целители окутали его светящимися схемами, которые пульсировали над кожей, напоминая карты городов, никогда не существовавших на этом свете. Они с маниакальным упорством снимали пробы его ауры и задавали вопросы, казавшиеся Драко излишними. Впрочем, он отвечал честно, потому что лгать целителям было бы уже совсем контрпродуктивно.       — Истощение, — объявил первый целитель наконец, с видом человека, которому это объяснение нравится своей простотой. — После пережитого стресса — совершенно объяснимо. Щадящий режим, здоровое питание и никаких излишних магических нагрузок и …       — Он практически не использует магию, — перебила Нарцисса. — Он под домашним арестом с палочкой, способной разве что сварить макароны или очистить камин от сажи. Магических нагрузок нет. Целители переглянулись.       — Тем не менее, — продолжил один из них с чуть меньшей уверенностью, — Мы не видим никаких серьёзных поврежд…       — Вы проверили его магическое ядро? — не сдавалась Нарцисса. Стоило отдать ей должное, в такой раздражающей ситуации она ни разу не повысила голос.       Целитель переглянулся с коллегой.       — Незначительное снижение активности, — сказал второй, который до этого молчал. — Ничего критического, такое бывает при длительном стрессе       — Насколько незначительное?       — Мы рекомендуем наблюдение в динамике, — сказал первый целитель. — Повторный осмотр через месяц. Если симптомы усилятся, тогда и будем думать.       Симптомы усилились.       Декабрь принёс с собой боль в костях — тупую, и совершенно невыносимую в своей монотонности. Драко просыпался ночью и лежал в темноте, глядя в потолок, и пытался найти позу, в которой кости болели бы чуть меньше, и не находил.       Потом начала сбоить магия, и это было, наверное, хуже всего остального, потому что всё остальное можно было хоть как-то объяснить: стресс, война, молодой организм, переживший слишком много за слишком короткое время. Но магия — это не самочувствие. Магия — это ты сам, это часть тебя, такая же базовая, как сердцебиение, и когда она начинает давать сбои, это ощущается как что-то принципиально неправильное.       Сначала это были мелочи. Простейшее заклятие рассеивалось раньше, чем он успевал его закончить: Люмос мигал, Акцио не всегда срабатывало с первого раза. Потом — хуже. Он пытался привести свои волосы в порядок, он делал это тысячи раз, эти чары он выучил в девять лет — и у него не получилось. Три попытки, и всё впустую: в отражении по-прежнему виднелось лишь упрямое, всклокоченное нечто, лишенное малейшего намека на былой аристократический лоск.       Он стоял с палочкой в руке и смотрел на себя в зеркало. Убрав древко в карман, он достал расческу из ящика тумбы, взял с полки средство для ухода за волосами и сделал всё своими руками.       Это было унизительно. Не потому что он имел что-то против такого способа, а просто потому что это означало: что-то в нём сломалось и он не понимает что.       Драко вернулся в спальню, лёг на кровать поверх покрывала и задумался о том, что существует несколько вещей, которые действительно страшно терять: рассудок, близких людей и магию. Первые два он уже почти терял — в разное время, по разным причинам. И вот, значит, пришла очередь за третьим.       Отличный год. Просто превосходный.       В январе прибыли новые целители. На этот раз Нарцисса выбирала дольше — наводила справки, отправляла письма, что-то уточняла.       Целители второй волны были другими — старше, молчаливее. Они выглядели так, словно по долгу службы видели много странного и давно перестали удивляться. Они работали дольше. Диагностические схемы над ним светились почти полтора часа, и за это время в них несколько раз менялись цвета — с ровного синего на что-то более тёмное, почти фиолетовое в области магического ядра.       Драко смотрел на это свечение снизу вверх и думал: красиво, если не знать, что так выглядит угасающая магия.       — Снижение мощности ядра примерно на сорок процентов относительно возрастной нормы, — сказал наконец старший. — Динамика негативная, судя по отчетам Мунго, в прошлый раз было зафиксировано двадцать процентов. Природа — неясна. Похоже на проклятие, но стандартные маркеры тёмной магии не определяются.       — То есть вы не знаете, что это, — сказал Драко.       Целитель посмотрел на него с тем выражением, которое означало «технически да, но я бы предпочёл другую формулировку».       — Мы знаем, что это прогрессирует, — сказал он. — И что стандартное лечение здесь неприменимо. Если это действительно проклятие нестандартной природы, то я бы порекомендовал вам обратиться к специалистам по родовым заклятиям. Таких мало, но я могу порекомендов…       — Не нужно, — сказала Нарцисса. — Спасибо.       Она попросила эльфийку Чипси, провести целителей до камина.       — Мама, — тихо выдохнул Драко.       — Всё будет хорошо, — заверила она.       Он не стал спорить, и она не стала убеждать.       В марте Драко почти перестал выходить из комнаты. Не потому что не мог — мог, просто это требовало усилий, которых становилось всё меньше. Встать, одеться, дойти до столовой или библиотеки. Каждый из этих пунктов в отдельности был выполним, но вместе они складывались в задачу, которая к середине весны начала казаться почти невозможной.       Он много читал, потому что лежать с книгой почти не требовало сил. Он перечитал половину библиотеки — методично, без особой цели, просто чтобы голова была занята.       Ночью болели кости, а днём болела магия — он не умел описать это иначе, это было именно ощущение боли там, где раньше были тепло и сила.       После еще нескольких неудачных попыток с целителями, Нарцисса поняла, что дело нужно брать в свои руки и поэтому в июне она начала собственное исследование.       Леди Малфой не верила в невыполнимые задачи и безвыходные ситуации. Вместо веры в судьбу или удачу она выбирала веру в информацию. Нарцисса была убеждена, что любую проблему можно решить, если найти достаточно данных и правильно их интерпретировать. Это качество было её собственным, не малфоевским и не блэковским — просто её, приобретённое где-то между браком по расчёту и двадцатью годами выживания в доме, где всё всегда было немного опаснее, чем казалось.       Она начала с медицинских трактатов, потом перешла к артефактной магии, потом к родовым проклятиям. Она писала письма специалистам — аккуратные, нейтральные, без имён — и получала ответы, которые в основном говорили: неизвестно, не встречали, попробуйте там-то.       Но Нарцисса не сдавалась. Тщательно изучив всё, что могло помочь в поиске нужных сведений, она переместилась из библиотеки в кабинет мужа.       Дневник она нашла в конце июня. Это было случайностью из тех, о которых потом говорят «это была не случайность». Она разбирала кабинет Люциуса — внимательно, шкаф за шкафом, полку за полкой, и в дальнем углу одного из ящиков, за подшивками каких-то старых пророчеств, которые Люциус никогда не читал но и не выбрасывал, обнаружила тонкую книгу в потёртом кожаном переплёте.       На обложке не было названия, только имя:       Септимус Гидеон Малфой.       Это оказался дневник одного из предков Люциуса, который жил в середине девятнадцатого века. Страницы были исписаны мелким, нервным почерком — таким, каким пишут люди, которые спешат зафиксировать что-то важное и не уверены, что у них есть время.       Большая часть его была неинтересной: хозяйственные записи, деловые заметки, что-то о политических интригах середины девятнадцатого века, какие-то расчёты. Нарцисса листала быстро, пробегая глазами по строчкам, отмечая даты, ища что-нибудь, что не вписывалось бы в общий деловой тон.

      Она нашла это на ста двадцать третьей странице.

      18 октября, 1860.

Ноксус нашёл меня. Я знал, что это случится, рано или поздно он должен был узнать об артефакте, но я думал, что у меня будет больше времени. Его не было. Он явился сегодня вечером и то, что он сделал, я не могу описать иначе как катастрофу.

Арчибальд Ноксус — старик, но старик из тех, о чьей силе не стоит забывать только потому, что им давно за семьдесят. Он обвинил меня в предательстве. Впрочем, Ноксус не ошибся, я действительно украл то кольцо. Я взял его, потому что оно мне было нужнее и потому что старик не понимал его истинной ценности, а жадность — это, как он сам выразился, «родовая черта Малфоев, за которую давно следовало наказать».

Он наложил проклятие. Он назвал его «расплатой за алчность» и сказал, что каждый тринадцатый наследник мужского пола в роду Малфоев будет проклят. Начиная с восемнадцати лет он будет медленно и мучительно угасать: магическое ядро начнёт необратимо слабеть, пока не опустеет совсем, а затем пустое ядро убьёт тело изнутри. Ещё этот сумасшедший старик добавил, что он решил оставить лазейку для проклятия, но не из милосердия, а просто из вредности.

Лазейка такова: тринадцатый наследник может выжить, если найдёт «магглорождённую ведьму с аномально сильным магическим ядром» и возьмёт её в жёны. Союз должен быть добровольным с обеих сторон. Никакого принуждения — Ноксус особо это подчеркнул, почти с удовольствием, потому что прекрасно понимал, что для Малфоя просить грязнокровку о чём-либо — это само по себе наказание. Магические ядра в браке начинают резонировать, и если ядро жены достаточно сильно, оно будет поддерживать угасающее ядро мужа.

Он ушёл, не попрощавшись.

Я сижу и думаю о том, что хуже — проклятие или эта чёртова лазейка. Только потом понял, что именно на это и был его расчёт: Малфой, вынужденный жениться на грязнокровке, просто чтобы выжить.

Я запишу это и спрячу в надежде на то, что Ноксус блефовал.

      Нарцисса застыла, не в силах оторвать взгляд от страницы. Ярость, смешанная с горечью от осознания чудовищной несправедливости, обожгла глаза непрошенными слезами. Она почти никогда не плакала, но сейчас, в тишине кабинета Люциуса, сдержаться было невозможно. Впрочем, Нарцисса быстро подавила минутную слабость и решила, что о несправедливости она подумает потом, а сейчас нужно понять, что делать дальше.       Гобелен семьи Малфоев висел в южном крыле — не самом посещаемом, особенно сейчас, когда в доме было только двое живых людей и несколько эльфов. Нарцисса наколдовала Люмос и принялась разглядывать ветвящееся дерево, уходящее вниз и вниз, от основателей рода к Драко. Септимус Малфой — вот он, в нижней части огромного полотна, подпись мелкими буквами, дата рождения и смерти. Она нашла его быстро — она хорошо знала этот гобелен, изучила его ещё до замужества, потому что Малфои гордились своей родословной и считали, что хорошая жена должна знать генеалогию семьи не хуже, чем собственное имя.       От Септимуса вниз.       Один.       Два.       Три.       Она считала медленно, переходя от ветки к ветке, проверяя каждый раз: только мужские наследники, только прямая линия. Ноксус сказал «тринадцатый наследник мужского пола» — значит, боковые ветви не в счёт. Только прямые потомки.       Четыре.       Пять.       Шесть.       За окном сверкнула молния, и следом прогремел гром.       Семь.       Восемь.       Девять.       Она знала ответ ещё до того, как досчитала, но всё равно продолжала.       Десять.       Одиннадцать.       Двенадцать.       Тринадцать       Драко Люциус Малфой. Год рождения — 1980.       Она стояла перед гобеленом с палочкой в руке и смотрела на имя сына, написанное выцветшей золотой нитью, и позволила себе ровно тридцать секунд — просто стоять и чувствовать то, что чувствовала: страх вперемешку с яростью.       Проклятый Септимус. Он всё знал, но спрятал дневник и промолчал, оставив это своим потомкам как бомбарду замедленного действия.       Она вернулась за стол Люциуса и взглянула на раскрытые страницы. Всё сходилось: слабость, боль в костях, нарушение магического контроля — всё это описывалось в дневнике одним словом: «угасание».              Нарцисса задумалась о лазейке: добровольный брак с магглорождённой ведьмой с аномально сильным ядром. Женщина встала и подошла к окну. Сад за стеклом был тёмным и тихим. Где-то в правом крыле горел свет — Драко не спал, он почти никогда не спал нормально, и она давно уже перестала делать вид, что не замечает полос света под его дверью в два часа ночи.       Она думала о слове «добровольный». Ноксус вложил его туда намеренно — это было очевидно. Это было частью мести: не просто «женись на магглорождённой», а «уговори магглорождённую выйти за тебя замуж». С репутацией Малфоев после войны, с Люциусом в Азкабане, с Драко, который едва мог сделать шаг без того, чтобы не держаться за стены.       Очень смешно, Арчибальд. Остроумно.       Но у неё, в отличие от Септимуса, не было роскоши прятать дневники и надеяться на блеф чокнутого старика. У неё был живой сын с угасающим ядром и конкретная задача, которую нужно решить.       Она начала думать об именах. Магглорождённые ведьмы с аномально сильным ядром — это не такая широкая категория, как могло бы показаться. Магглорождённые встречались, сильные магглорождённые тоже встречались, но «аномально» — это уже другой порядок. Это должен быть кто-то особенный, кто-то, о ком говорят.       Что ж, она знала такую ведьму. О ней не переставали говорить уже несколько лет — сначала как о феномене Хогвартса, потом как о феномене в принципе. Самая высокая оценка по результатам Ж.А.Б.А. за последние пятьдесят лет. Принята на целительские курсы при Святом Мунго с наивысшим результатом, который комиссия обсуждала на закрытом заседании. Практикует меньше полугода, но уже получила благодарность от главного целителя отделения сложных проклятий.       Гермиона Грейнджер.       Нарцисса произнесла это имя мысленно — тихо, почти осторожно, как произносят что-то, что может оказаться либо ответом, либо новой проблемой.       Нарцисса вернулась к столу, взяла чистый лист бумаги и перо, а потом, передумав, убрала их обратно. Она решила, что сначала должна поговорить с Драко. Разговор с сыном состоялся на следующее утро.       Она постучала в дверь ровно в десять утра и услышав тихое «войдите», зашла. Аккуратно прикрыв за собой дверь, она направилась к Драко. Он лежал поверх одеяла с книгой в одной руке и чашкой чая в другой       — Дорогой, нам нужно поговорить, — тепло сказала Нарцисса, присаживаясь на край кровати.       — Насколько всё плохо? — спросил он, не отрываясь от чтения.       — Это родовое проклятие, — ответила она.       — И в чём его суть? — Драко, наконец, взглянул на мать.       Нарцисса молчала, пытаясь подобрать нужные слова.       — Мама.       — Драко.       — Просто расскажи, — попросил он, ставя чашку на прикроватную тумбочку. Нарцисса рассказала ему всё, что ей удалось узнать и о проклятии, и о тонкой нити, за которую еще можно было ухватиться. Драко слушал, не шевелясь, с каменным лицом, которое не выдавало ни страха, ни боли. Когда её голос затих, он несколько долгих, тягучих секунд смотрел в окно, а затем медленно, с каким-то пугающим достоинством, захлопнул книгу и отложил ее в сторону.       — Грейнджер, — констатировал он с такой горькой усмешкой, какую хранят для безнадежных дел.       — Я ещё не говорила с ней, — сказала Нарцисса. — Я хотела сначала…       — Она откажет, — отрезал Драко.       — Возможно.       — Она точно откажет.       — Драко. — Нарцисса сжала его ладонь — жест был почти отчаянным., — Ты позволишь мне попробовать?       Долгая пауза.       — Делай что хочешь, — сказал он тихо. — Ты всё равно будешь делать что хочешь.       Нарцисса кивнула.       — Допей чай, — бросила она, направляясь к выходу. — Пока не остыл.       Дверь тихо закрылась за её спиной. Он поднял чашку и сделал медленный глоток, глядя куда-то в пустоту.       Грейнджер, — снова пронеслось в голове Драко.       Разумеется, она ответит отказом. И, честно говоря, это было бы правильным решением. Но что, если в ней заговорит этот её неискоренимый синдром спасателя? Что ж, тогда ему придется собрать последние крохи сил и бросить их на то, чтобы переубедить её. Смерть была, конечно, пугающей, но перспектива стать чьей-то обузой казалась Драко невыносимой. Ему не нужно спасение ценой свободы Гермионы Грейнджер.       Драко едва не рассмеялся в пустоту — сил на то, чтобы оценить иронию судьбы не было. Почему эта жизнь всегда подкидывает ему ситуации, в которых не существует достойного выбора?