Одна свадьба и никаких похорон

Апрель-май 1997 г.       Гермиона Грейнджер всегда считала себя разумным человеком.       Она принимала решения на основе фактов, а не эмоций — или, по крайней мере, делала всё возможное, чтобы так оно и было. Гермиона Грейнджер была отличницей, старостой и лучшей подругой двух самых импульсивных людей в Хогвартсе, что само по себе требовало постоянной работы мозга на полную мощность.       И именно поэтому то, что происходило с ней примерно с четвёртого курса, она считала временной неполадкой в работе нейронов.       Потому что альтернативное определение этой ситуации было совершенно неприемлимым.       Альтернативное определение звучало примерно так: Гермиона Грейнджер влюблена в Драко Малфоя.       Нет.       Просто — нет.       Она никогда не говорила этого вслух. Ни Гарри, ни Рону, ни Джинни, никому. Никто не знал и никто никогда бы не догадался, потому что снаружи всё выглядело ровно так, как выглядело всегда: Малфой говорит что-нибудь отвратительное, Гермиона отвечает чётко и по существу, оба расходятся, жизнь продолжается.       Она не пялилась на него в коридорах, не искала повода оказаться рядом, не краснела, не теряла нить мысли, когда он проходил мимо. Внешне — полный порядок, ноль признаков. Внутри — ну, внутри была она сама и эта совершенно необъяснимая, абсолютно нелогичная, откровенно несправедливая неполадка в нейронах, которая началась пару лет назад и с тех пор тихо существовала в отдельном, хорошо изолированном отсеке её сознания.       Почему он? Она спрашивала себя это неоднократно. Серьёзно, почему он? Человек, который называл её грязнокровкой с таким же непринуждённым постоянством, с каким другие люди говорят «доброе утро». Человек, который был высокомерным, неприятным, демонстративно убеждённым в собственном превосходстве.       Сердцу не прикажешь — это, конечно, красивая фраза, но Гермиона всегда подозревала, что её придумали люди, которым было лень разобраться в собственной психологии, а она честно пыталась разобраться. И единственное, к чему пришла за два года попыток: иногда что-то в человеке цепляет тебя раньше, чем ты успеваешь выстроить защиту, и потом уже поздно.       Что именно зацепило — она тоже не могла сформулировать чётко. Не внешность, хотя Гермиона не была слепой. Что-то другое, но она пока не могла понять, что…впрочем, неважно. Это был её секрет, он оставался её секретом, и сейчас, сидя на диване в Гриффиндорской гостиной в половине одиннадцатого вечера с чужой мантией-невидимкой в руках, она напомнила себе, что секрет никак не влияет на её способность мыслить рационально.       — Ты хочешь, чтобы я шпионила за ним? — тихо спросила она.       — Я хочу, чтобы ты присмотрела за ним, — поправил Гарри, вкладывая ей в руки еще и карту мародеров. — Рон вспыльчивый, он выдаст себя в первую же секунду, а ты… ты умная и осторожная. Ты сможешь ходить бесшумно. Если Малфой что-то задумал, мы должны знать.       — Ты же понимаешь, что это слежка, — сказала она Гарри.       — Технически это называется разведка, — поправил Гарри с таким видом, будто это что-то принципиально меняло.       Он сидел на диване с видом человека, у которого на плечах лежит судьба мира, что, если честно, было не так уж далеко от правды, и смотрел на неё с выражением «пожалуйста, не начинай читать лекцию». Гермиона знала это выражение наизусть.       — Гермиона.       — Я слушаю.       — Малфой что-то замышляет, — сказал тихо Гарри. — Я уверен, он принял метку, Гермиона. Он пожиратель.       — Или, — сказала Гермиона терпеливо, — он просто несчастный подросток, которому шестнадцать лет и у которого очень неудобный отец.       Гарри посмотрел на неё в замешательстве.       — Ты защищаешь Малфоя?       — Я просто пытаюсь быть логичной, — поправила она. — Зачем Волдеморту Малфой? Он что, незаменим? Ему шестнадцать лет, Гарри. Какое задание может быть у шестнадцатилетнего мальчика, которое нельзя поручить кому-нибудь с опытом?       — Не знаю, — сказал Гарри. — Именно поэтому мне нужно, чтобы за ним присматривали.       Гермиона бросила взгляд на мантию, потом на карту мародёров, потом снова на Гарри.       — Хорошо, — сказала она. — Но я делаю это исключительно потому, что хочу доказать тебе, что ты неправ.       — Конечно, — сказал Гарри.       — И если окажется, что он просто ходит в библиотеку и обратно — ты извинишься.       — Договорились.       — Вслух. При Роне.       — Гермиона…       — Договорились?       — …Договорились.       ***       Первые три вечера не принесли ровным счётом ничего интересного.       Драко Малфой исправно посещал все лекции, ходил в Большой зал, периодически посещал библиотеку, и иногда бесцельно бродил по тихим коридорам замка. Гермиона добросовестно фиксировала каждое его передвижение на карте мародёров, чувствуя себя при этом совершенно нелепо, и мысленно составляла речь, с которой придёт к Гарри в конце недели: Видишь? Ничего. Просто мальчик, а не вселенское зло. Ты мне должен извинения, желательно развёрнутые.       Но несмотря на всю нормальность его передвижений, что-то всё равно было не так.       Потому что Малфой, которого она помнила, никогда не ходил ссутулившись. Никогда не смотрел в стол во время еды. Никогда не появлялся в Большом зале с таким видом, будто его туда волокли силой и он не успел придумать достаточно убедительный предлог остаться в спальне. Гермиона часто смотрела на него из-под мантии и думала то, что думать не следовало: что с тобой случилось?       Драко Малфой угасал.       Черная мантия казалась ему великоватой — за последний месяц он страшно похудел, скулы заострились, а под глазами залегли тяжелые, синеватые тени. Он не выглядел как торжествующий злодей. Он выглядел как затравленный, смертельно уставший человек, на чьи плечи опустили непосильную, ломающую кости тяжесть.       Помимо прочего, Малфой почти не разговаривал со своими одноклассниками, что тоже было достаточно тревожным сигналом.       Гермиона видела, как он иногда останавливается в коридоре и прижимает руку к левому предплечью — быстро, почти незаметно — и несколько секунд просто стоит неподвижно и часто дышит. Она старалась не думать о том, что там, под мантией на этом предплечье, но всё указывало на то, что Гарри был прав.       Через несколько дней девушка заметила, что Малфой скрылся в Выручай-комнате. А потом он начал туда ходить с завидной регулярностью. Гермиона пыталась последовать за ним туда один раз. Встала у стены и честно попыталась думать о том же, о чём, по логике вещей, думал он. Ничего не произошло, дверь не появилась. Гермиона постояла у стены, подумала, что это, вероятно, говорит кое-что неприятное о разнице между её мыслями и его мыслями, и пошла обратно.       Каждый раз, когда он выходил оттуда, он был бледнее и разбитее, чем входил. И тише — если «тише» вообще применимо к человеку, который и так молчал большую часть времени.       Однажды вечером карта привела Гермиону к туалету Плаксы Миртл. Из-за приоткрытой двери доносился странный, пугающий звук.       Гермиона бесшумно проскользнула внутрь, стараясь не шуршать мантией. Внутри было сыро и холодно. У исцарапанной раковины, низко опустив голову, стоял Драко. Его плечи судорожно вздрагивали. Гермиона замерла, боясь сделать вдох. Малфой плакал.       Этот плач — задушенный, хриплый, полный абсолютного, беспросветного отчаяния — ударил её под дых сильнее любого заклятия.       — Красавчик, ты снова льешь слезы, — почти сочувственно пропела Миртл, парившая над раковинами, — Что случилось?       — Я больше так не могу… — прошептал он в пустоту, и его голос сорвался. — Они заставляют меня делать ужасные вещи, Миртл. Но если я не сделаю… если я не смогу… он замучает моих родителей на глазах друг у друга до смерти…А потом и меня.       Миртл что-то пробулькала сочувственно, Гермиона не разобрала, всё ее внимание было приковано к исхудавшим и дрожащим плечам Драко.       — Я не хочу этого, — продолжил он, и Грейнджер почти физически ощутила, чего ему стоит говорить это вслух — пусть только призраку в заброшенном туалете. — Я не хотел ничего из этого. Я не… я не знаю, как быть, что делать, куда вообще… Хоть бы я сдох, Мерлин, хоть бы я просто сдох…       Миртл гладила его по волосам призрачной рукой и говорила, что все будет хорошо, а если он вдруг умрет в стенах этой школы, то она будет его ждать в этом самом туалете. А Драко стоял и позволял ей утешать его — и это само по себе говорило о том, насколько ему плохо, потому что Малфой, которого она знала, не позволил бы утешать себя живому человеку, и уж тем более призраку.       Гермиона тихо-тихо сделала шаг назад и вышла. В коридоре она прислонилась к стене, закрыла глаза и несколько секунд просто стояла.       Гарри был прав. Там есть метка, и Волдеморт действительно поручил Малфою какое-то задание. Но всё, черт возьми, не так просто. Он был заложником, а не Он не был врагом, он был заложником.       ***       Разоблачение случилось в четверг. Это была ирония судьбы в самом чистом виде: три недели безупречной слежки — ни единого прокола, даже тогда в туалете — рухнули из-за совершенно банальной неуклюжести.       Гермиона просто оступилась на одной из каменных ступенек, громко ойкнула и не успела среагировать, когда мантия скользнула с плеч и растеклась серебристой лужей практически у его ног.       Малфой обернулся. Гермиона ждала взрыва, злобы, агрессии, чего-нибудь, к чему она была готова, но Драко смотрел на неё уставшим, совершенно пустым взглядом, как смотрят люди, которым уже не хватает сил удивляться.       — Грейнджер, — его голос звучал мертвее, чем у призраков Хогвартса. Он выглядел настолько разбитым, что ей захотелось подойти и …— Ты что, следишь за мной?       — Малфой, я… — она уже подняла ногу, чтобы спуститься на одну ступеньку, но он предупреждающе выставил руку.       — Заткнись. Просто заткнись, — он потер переносицу, закрывая глаза. — У меня нет сил с тобой ругаться. Мне плевать, зачем ты здесь: Поттер тебя подослал или ты сама… Мне плевать.       Он подобрал мантию с пола и без лишних движений протянул ей. Их пальцы не соприкоснулись, но это было достаточно близко, чтобы Гермиона напомнила себе о рациональном мышлении и приоритете здравого смысла.       — Тебе лучше держаться от меня подальше, Грейнджер. Слышишь? Рядом со мной сейчас… небезопасно, — Драко посмотрел на неё серьезно, — А вообще, собирай свои вещи и вали отсюда. Из этого замка, из этой страны, куда-нибудь подальше. Грядёт беда, Грейнджер, и этого уже не остановить.       А потом он просто развернулся и продолжил свой путь, оставив Гермиону с роем бушующих мыслей и смятой мантией в руках.       ***       Март, 1998 г.       Он не слышал слов. То есть слова были — Белла говорила что-то, спрашивала что-то, её голос истерично взлетал и падал с абсолютно неадекватной скоростью — но до Драко доходил только звук, а смысл не пробивался, потому что единственное, что он был способен воспринимать — это истошные крик Гермионы Грейнджер.       Он стоял у стены с совершенно пустым лицом и руками, вытянутыми вдоль тела. Внешне — всё как надо, не придраться. Внутри — полный хаос.       — Круцио! – снова завизжала Беллатриса.       Драко видел, как Грейнджер выгнулась, как её пальцы скребли паркет, как его родная, Мерлин помоги, тётя нависла над ней с этим одновременно восторженным и безумным выражением лица. Эта бешеная сука не останавливалась, она продолжала наслаивать один круциатус на другой, как будто так и надо.       Драко лихорадочно думал, перебирая варианты.       Можно выйти. Сказать, что ему плохо, что он должен уйти, что угодно — уйти и не видеть этого. Трус. Вариант отклонён.       Можно вмешаться. Сказать Белле — «хватит», отцу или матери — «скажи ей остановиться», найти какой-нибудь предлог. Он быстро просчитал последствия. Белла спросит зачем. Люциус спросит зачем. Все спросят зачем — и правильного ответа у него нет, есть только настоящий ответ, который произносить нельзя ни при каких обстоятельствах. Вариант отклонён.       — Круцио! — снова взвизгнула эта дрянь.       Драко прекратил перебирать варианты. Потому что понял: у него есть только один рабочий способ. Это единственное, что он может предпринять прямо сейчас, стоя здесь, не двигаясь и не привлекая внимания — единственный вариант, который ему по силам и который что-то изменит. Он не мог остановить Беллу, но он мог помочь Грейнджер по-другому.       Драко был прирожденным легилиментом, и он, чёрт возьми, собирался прямо сейчас использовать все свои умения, по крайней мере, он мог бы постараться.       Малфой понимал, что войти в сознание человека, которого пытают — это не то же самое, что войти в сознание человека в обычных условиях. Это как войти в горящий дом: всё движется, всё кричит, всё горит, и надо найти что-то конкретное в этом хаосе и не потеряться самому. Но Драко знал, что делал, знал, чего хотел добиться.       Многократный Круциатус разрушает разум — это факт, который стал известен благодаря тетушке Белле, потому что именно она применяла его к Лонгботтонам, пока не сломала их полностью. Это был первый прецедент, до этого никому и в голову не приходило так безостановочно швыряться непростительным.       Драко не мог точно сказать, сколько нужно пытать человека, чтобы в конце концов растереть его разум в труху, но он, честно говоря, и не хотел узнавать. Сейчас он хотел только одного — не допустить, чтобы это случилось с Гермионой Грейнджер.       Он закрыл глаза на секунду — снаружи это выглядело как просто моргнул, никто не заметил — и вошёл.       Это было как прыгнуть в холодную воду. Её боль ударила его сразу — не полностью, но достаточно, чтобы он понял, что Белла ни капли не щадит. Она держит заклятие на полную мощность и получает от этого какое-то извращенное удовольствие. Драко нашёл то, что искал — центр, ядро ее разума, то место, которое отвечало за то, что Гермиона Грейнджер — это Гермиона Грейнджер. И поставил что-то вроде барьера, который принимал удары на себя и рассеивал их раньше, чем они добирались до того, что нельзя починить.       Удерживая барьер, Драко решил, что может заблокировать и ту часть сознания, которая обрабатывает болевой сигнал. Убрать боль полностью невозможно — физическое воздействие продолжается, нервная система продолжает реагировать, этого нельзя отменитьч Но можно убрать восприятие — он знал об этом в теории. Он никогда не делал этого на практике, но в данной ситуации времени на раздумья не было.       Это должно был подействовать как обезболивающее. Её тело продолжит разрушаться под воздействием круциатуса, но она не будет этого чувствовать.       Драко нашёл нужное место и очень осторожно поставил блок. Гермиона всё ещё кричала, вероятно, по инерции. И это было хорошо, потому что, если она замолчит, Белла поймёт, что что-то не так.       Он стоял у стены с абсолютно пустым лицом и держал блок — как держат дверь, в которую ломится что-то тяжёлое — и одновременно нашёл слова и отправил их туда, в этот горящий хаос её разума, тихо и как можно спокойнее:       Грейнджер. Не бойся, это я. Это Ма…Драко       Он не был уверен, что она услышит. Не был уверен, что она поймёт. Не был уверен вообще ни в чём, кроме того, что другого варианта нет.       Пожалуйста, продолжай кричать. Слышишь? Продолжай. Я пытаюсь защитить твой разум и уменьшить боль. Просто кричи и ни на что не обращай внимания.       Пауза. Он чувствовал её сознание — живое, настоящее, держащееся из последних сил — и ждал.       И не бойся, Грейнджер. Я с тобой.       Он не знал, сколько это длилось. Время в таком состоянии работает иначе: есть только концентрация и её отсутствие, и между ними нет ничего другого. Белла продолжала визжать, он слышал её голос как будто из-под толщи воды как что-то далёкое, несущественное.       Гермиона кричала — громко, правильно, именно так, как должен кричать человек под Круциатусом, и это означало, что Белла не подозревает. Белла слышала то, что хотела слышать.       Потом эта дрянь, наконец, на что-то отвлеклась, и этот кошмар закончился. Драко аккуратно, очень аккуратно вышел из сознания девушки, его слегка качнуло, один раз, едва заметно. Он выровнялся и посмотрел вниз.       Грейнджер лежала на полу и дышала — тяжело, рвано, но дышала. Она была жива и, кажется, в себе. Потом она сделала то, чего он совсем от нее не ожидал — она повернула голову и посмотрела прямо на него. Драко застыл не в состоянии отвести свой взгляд. Он не знал, сколько это длилось — секунда, наверное, не больше. Белла уже говорила что-то, Люциус что-то отвечал, комната была полна звуков и движения. Гермиона Грейнджер смотрела на него с пола — измученная, бледная, с растрёпанными волосами и следами слёз на лице — и одними губами, почти без звука, произнесла одно слово: спасибо.       Он отвёл взгляд. Малфой был уверен, что самое страшное уже позади. Салазар, как же он ошибался: не прошло и пары минут, как безумная тетка извлекла из складок одежды острое лезвие и вновь нависла над еле живой Грейнджер. В её глазах горел фанатичный блеск, когда она принялась вырезать на предплечье девушки то самое слово, которое он сам когда-то произносил с пугающей легкостью. Драко больше не мог быть свидетелем этого ужаса — его сознание дрогнуло, и он, не имея сил противостоять кошмару, наглухо закрылся за стенами окклюменции.       Май-июль, 1998 г       Министерство работало круглосуточно. Кингсли Бруствер, теперь уже официально Министр магии, не спал, судя по всему, вообще, поскольку масштаб разрушений после войны требовал немедленных и решительных действий. Список неотложных дел казался бесконечным, но прежде всего ему предстояло разобраться с пойманными Пожирателями смерти, чья судьба требовала окончательного решения.       Открытые судебные заседания должны были начаться в середине июня, но Гермиона не стала ждать лета, поэтому пришла к Кингсли в конце мая, когда списки обвиняемых ещё только формировались.       Гермиона понимала: её показания в пользу Драко жизненно необходимы, но она отчаянно стремилась сохранить их конфиденциальность. Предстоящие судебные заседания должны были стать публичными, а присутствие толпы репортеров гарантировало, что каждое слово мгновенно попадет на передовицы газет. Ей же хотелось избежать лишнего шума вокруг этой истории.       Кингсли встретил её как старого друга, отложив все дела. Он распорядился принести две чашки дымящегося зеленого чая и тарелку шоколадного печенья, создавая атмосферу доверия, столь необходимую для такого деликатного разговора.       Гермиона начала рассказ, с каждой фразой погружаясь в те тяжелые события в поместье Малфоев. Она подробно описала, как Драко, рискуя всем, сумел защитить её разум от губительного воздействия Круциатуса, найдя способ к тому же заглушить и невыносимую боль, которую причиняло заклятие.       Когда Гермиона закончила, министр молчал несколько секунд.       — Это важные показания, — сказал он наконец.       — Я знаю, — выдохнула Гермиона. — Я хочу, чтобы они были приняты к делу, но я прошу об одном: эти конкретные показания должны быть закрытыми. На заседании должны объявить только о факте их существования, не раскрывая содержания и имени свидетеля.       Кингсли посмотрел на неё в замешательстве.       — Почему?       Гермиона задумалась на некоторое время, но не потому что не знала ответа, просто ей нужно было пару минут, чтобы сформулировать все верно.       — Там будут репортёры, Кингсли, — сказала она. — И я не хочу, — она сделала паузу, — чтобы то, что он сделал, стало заголовком или чем-то, что люди обсуждают за завтраком. Это его личное дело, я даже не знаю, почему он так поступил, но, если я хотя бы чуть-чуть знаю Драко Малфоя, он бы не хотел, чтобы это стало достоянием общественности.       Кингсли внимательно посмотрел на девушку, а потом понимающе кивнул.       — Хорошо, Гермиона, я обо всём позабочусь.       ***       Процесс над Люциусом был первым из семьи. Доказательств его злодеяний было достаточно, поэтому суд был быстрым, Визенгамот совещался не больше десяти минут. Старшего Малфоя приговорили к двадцати годам Азкабана.       Нарциссу судили отдельно от мужа. Аргументов в её пользу было два, и оба весомых.       Первый: у неё не было метки, так что формально она не являлась Пожирателем смерти, она была женой Пожирателя смерти, что юридически и фактически совсем другое, что бы ни думала по этому поводу публика.       Второй: она солгала Волдеморту, глядя прямо в его змеиные глаза. Никто не сомневался, что именно эта ложь изменила ход войны и, в конечном итоге, привела Гарри Поттера к победе.       Визенгамот вынес приговор довольно быстро: год под домашним арестом, штраф в полмиллиона галеонов и временный запрет на применение магии, за исключением простых бытовых чар, на весь период наказания.       Суд над Драко был последним из семьи. Такой толпы Министерство магии не видело, наверное, со времён процессов после первого поражения Волдеморта.       Гермиона пришла за сорок минут до начала и уже словно опоздала. Коридор перед залом заседаний был забит так, что пройти можно было только боком, и то не факт. Волшебники толпились у дверей, у стен, на лестницах. Репортеры с нескрываемым предвкушением сенсационного материала явились целым отрядом, вооружившись блокнотами, перьями и колдоаппаратами. Гермиона протиснулась сквозь толпу и почувствовала, как что-то внутри сжимается от острого, почти физического раздражения на всех этих людей.       Они пришли смотреть на него, на самого молодого Пожирателя смерти за всю историю Магической Британии.       Гермиона думала: Драко не должен здесь быть. Не в смысле что нужно было спрятать его от правосудия. В смысле, что правосудие должно было понять раньше, до всего этого цирка с толпой за дверями: он был жертвой. Он был шестнадцатилетним мальчиком, которого загнали в угол люди, которые должны были его защищать, и он делал то, что делают люди, оказавшиеся в таких чудовищных условиях — выживал как мог. Судить за это с такой помпой, с таким количеством зрителей — это было неправильно, несправедливо и мерзко.       Гермиона нашла Гарри и Рона в свидетельском секторе, села рядом и стала ждать.       Драко было предъявлено обвинение в пособничестве Волдеморту, а именно: принятие Метки, попытка убийства Альбуса Дамблдора и организация проникновения Пожирателей смерти в Хогвартс.       Он не отрицал ни одного пункта. Это, наверное, было неожиданностью для журналистов, которые явно рассчитывали на его попытки оправдаться или переложить ответственность, на что-нибудь, что можно было бы красиво процитировать завтра на первой полосе.       Адвокат Малфоя был немолодым, немногословным и совершенно беспощадным в своей методичности. Он просто разбирал каждый пункт обвинения — спокойно, последовательно, как разбирают механизм на части, чтобы показать: вот здесь деталь сломана, вот здесь она вставлена не туда, вот здесь её вообще не должно быть.       Линия защиты была выстроена безупречно и основывалась на неоспоримых фактах: Малфой принял Метку, будучи несовершеннолетним, фактически став заложником обстоятельств. Любое его действие, которое со стороны могло показаться пособничеством Пожирателям, на деле было лишь попыткой выжить под постоянной угрозой расправы над ним самим и его родителями.       Чтобы подкрепить слова фактами, защитник вызвал в зал суда нескольких бывших студентов Хогвартса — не слизеринцев, что было принципиально важно. Пятеро студентов рассказали одно и то же разными словами: в тот год он ходил как тень. Не как человек, делающий важное дело и гордый своей миссией, а как человек, которого что-то медленно съедает изнутри. Один из свидетелей — бывший гриффиндорец — сказал просто:              — Он выглядел так, словно умирает, и я тогда думал, что он болен.       Гарри, разумеется, также свидетельствовал в пользу Драко. Он говорил размеренно, чётко, рассказывая суду о том роковом дне в Мэноре.       — Малфой узнал нас, это было сразу понятно. Даже если бы он не узнал меня с раздутым лицом, во что я, конечно же не верю, он бы точно узнал Гермиону и Рона. Однако он не подтвердил наши личности, намеренно путаясь в словах и говоря что-то неопределённое, — Гарри сделал небольшую паузу и продолжил, — Если бы он поступил по-другому, мы бы не вышли живыми из того дома, и война закончилась бы иначе. Я не знаю, что им двигало в тот момент, но я знаю результат, и я считаю, что это важно.       Рон подтвердил каждое слово — коротко и точно.       Гермиона говорила последней из троих и смотрела прямо в зал, не на Драко, потому что не была уверена, что сохранит нужную интонацию.       Она сказала всё, что планировала сказать, также чётко и по существу. Гермиона подкрепила показания предыдущих свидетелей, рассказав, что на шестом курсе не раз наблюдала за Драко, и он выглядел пугающе истощенным и надломленным. Затем она, как и Рон, полностью подтвердила слова Гарри, подчеркнув справедливость его выводов.       В самом конце выступил Министр Бруствер.       — Визенгамоту предстоит рассмотреть одно дополнительное показание, — сказал он. — Оно было предоставлено добровольно. По запросу свидетеля и с позволения Министерства оно будет рассмотрено исключительно членами Визенгамота. — Он обвёл зал взглядом. — Это показание признано существенным и имеющим прямое отношение к делу, но его содержание не будет оглашено публично.       После изнурительных часов ожидания, Драко услышал свой приговор: домашний арест сроком на один год, денежный штраф в размере пятисот тысяч галеонов из личных средств обвиняемого и ограниченное использование магии в течение срока наказания — только бытовые заклинания.       Когда заседание закончилось, Гарри и Рон сразу умчались на тренировочную базу аврората, оставив Гермиону наедине с её смятением. Она стояла неподвижно, пока толпа расходилась, а затем, чувствуя, как ноги стали словно ватными от усталости и выброса адреналина, медленно побрела к каминам.       Она еще не знала, что примерно через год к ней придет Нарцисса Малфой и скажет: Мисс Грейнджер, мой сын умирает.