Сказ о ведьмачьей доле

Она не помнила, сколько шла по этой дороге. В какой‑то момент камни под ногами слились в одну серую полосу, пыль перебралась с сапог на штаны, а с штанов на перчатки. Медальон на груди слегка позванивал, как плохо закреплённая ложка в котелке. Солнце било в глаза под углом, от которого зрачки сужались до щёлок. Она щурилась, время от времени опуская взгляд ниже, к гриве кобылы. Кобыла звалась Зола, была упряма, костлява, с рубцом на крупе и характером трактирщика, но шла. Этого было достаточно. До Новиграда было ещё дня два пути, а вот до ближайшей корчмы — судя по запахам дыма и жареной капусты — меньше мили. Она услышала гул голосов ещё раньше: глухой, вязкий, с редким заливистым смехом. Корчма на тракте к Понтару была одной из тех, где любое новое лицо сразу становится чужим, а чужак с мечом — вдвойне. Хорошо. Будучи чужим проще торговаться. У обочины виднелась вывеска, точнее даже доска, набухшая от лет и дождей. На ней кто‑то старательно вывел углём: «Корчма», а ниже дописали: «Постоялый двор у…» — дальше буквы потекли, кто‑то, похоже, напился и не закончил. Надпись болталась на ржавой цепи. Доска скрипнула, когда под ней прошла Зола. Она стянула плащ с плеч и перекинула через седло. Было жарко, воздух стоял тяжёлый, с примесью навоза, дыма и чего‑то просто кислого, деревенского. Она медленно вдохнула поглубже, чтобы нюх привычно отсортировал: лошади, куры, пролитое пиво, старое дерево… и ещё — кровь. От корчмы к колодцу тянулась полоса бурых пятен, а по краю ямы в земле копошились мухи. — Весело, — пробормотала она, спрыгивая с седла. Она привязала Золу к столбу и потрепала по шее. Лошадь фыркнула, мотнула головой, будто возмущалась: опять, мол, бросаешь на этих людей. — Не скучай, — сказала она. — И, если что, кусай за зад. Зола презрительно фыркнула ещё раз. В корчме гудело, и она толкнула дверь плечом. Внутри пахло капустой, пивом и людьми. На миг ей захотелось снова выйти, но она сдержалась. Глаза от тёмного помещения порадовались: после дороги всё казалось мягким и уютным: в углу кто‑то бренчал на лютне, мимо прошмыгнул мальчишка с корзиной, полной хлеба, а несколько крестьянских голов повернулись к ней почти одновременно. Молчание повисло, как дым. Она прошла к стойке, чувствуя на себе взгляды. Запахи страха и любопытства смешались, дошли до неё отдельно, как разные ноты. Один из мужиков пах свежим потом — только что тащил что‑то тяжёлое. Другой же вонял кислым вином и старостью. От третьего исходил запах тревоги; мышцы у него на шее играли, а пальцы тарабанили по кружке. — Корчмарь, — сказала она, снимая перчатки. — Пива. И чего‑нибудь горячего, если не жалко. За стойкой поднялся широкоплечий мужик с толстым носом и хитрыми глазами. — Дык… — протянул он, глядя на мечи. — А ты, бишь… не местная? — Нет, — ведьмачка положила на стол пару монет. — Но деньги есть. Корчмарь дёрнул щекой, посмотрел на монеты, на меч, а потом на жёлтые глаза. — Ве‑едьмак? — выдохнул он, растягивая слово, как тягучую карамель. — Почти, — отозвалась она. — Ведьмачка. Пользы столько же, но члена между ног нет. В углу хмыкнули и напряжение чуть ослабло, но не ушло. Корчмарь ухватил монеты и шмыгнул куда‑то в сторону печи. — Гертруда! — заорал вглубь. — Пива! И… э‑э… чего тёплого нашкреби, ведьмаку. — Ведьмачке, — поправила она, прислоняясь спиной к стойке. — Ну, оно ведь… — корчмарь махнул рукой. — Раз на раз не приходится. Откуда, значть, будешь, госпожа ведь… — слово «ведьма» он проглотил. — С Севера, — сказала она. — С гор. Кто‑то за её спиной зашептался: «Волк, стало быть?», «Гляди‑ка, девка, а мечей два». Она слышала каждое слово, как если бы говорили у самого уха. Она повернула голову и увидела пятерых за соседним столом: трое мужиков, баба в платке, да парнишка лет пятнадцати. У одного на руке виднелась перевязь, пропитанная кровью. — Вы тут недавно кровью землю поливали, — сказала ведьмачка. — Кто‑то умер или в корчме просто мода такая? Мужики дёрнулись, а баба перекрестилась. — Батюшки… — начал один. — Да какой батюшка, Осек, — перебил другой. — Ты слепой, что ль. Вон же, медальон у неё. Она дотронулась пальцами до стального волчьего профиля на цепочке. Металл был прохладным и не дрожал, а значит, чудища поблизости нет. Пока. Корчмарь вернулся, поставил перед ней кружку, миску с чем‑то, где капусты явно было больше мяса, и почесал затылок. — У нас тут… дело, госпожа ведьмачка, — осторожно начал он. — Так‑то мы и управились бы, ага, но… люди шепчут. Мож… возьмёшь? — Возьму, — сказала она. — Почти всё, что пахнет кровью и деньгами, возьму. Рассказывай. Он кашлянул, глянул по сторонам: народ начал подтягиваться ближе, а кто‑то поднялся со скамьи и подошёл ближе. — Третьего уже унесло, — сказал корчмарь. — Сначала думали авось волки, да волки так не делают. Вон, Осек… руку свою покажи. Осек нехотя размотал перевязь: плоть под ней была рваная, но края ран выглядели странно ровно, будто их кто‑то прижёг. Она нахмурилась и наклонилась ближе. Нюх уловил запах мази, овечьего жира и крови. А ещё лёгкий, почти неуловимый привкус… чего‑то колючего, магического, как озон после грозы. — Исчезли у нас трое, — продолжил корчмарь, пока она разглядывала рану. — В лесок ходили, там, к речке. Рыбу ловить, сетки ставить. Один не вернулся. Нашли… не всего. Второй через два дня. Третий вот… — он кивнул на Осекову руку. — Четвёртый пока живой, но… — он понизил голос. — Что ж оно, госпожа, такое, а? Гермиона провела пальцем в сантиметре от раны, не касаясь кожи, из-за чего Осек дёрнулся. — Сиди, — сказала она тихо. Он послушно застыл, и только кадык дёрнулся. Ведьмачка вдруг очень отчётливо услышала, как бьётся его сердце — быстро и сбивчиво. Страхом воняло неимоверно. — Вода далеко? — спросила она, не поднимая головы. — Людышский ручей, — ответил корчмарь. — За посадом, версты две. Там заворот, омут глубокий. Пацаны там часто шастали… ну, до этого. — Ночью кто пропадает или днём? — Под вечер, — вмешалась баба в платке с сиплым голосом. — Тут у нас с полудня все по дворам шарахают, а к ночи кто посмелее бредут к воде. Рыбу, бельё, эдак всяко. Гермиона кивнула: значит то была ночная тварь, а не дневная. Нападение из воды, судя по запаху тины на перевязи и розовой корке на краях. Но края ран… гладкие, будто прошлись лезвием. — Вы у кого‑нибудь, кроме коровьего дерьма, помощи просили? — спросила она. — Жрецы? Стража из ближайшего города? Чародеи, не дай Мелитэле? При этих словах люди переглянулись, словно она произнесла что‑то неприличное. — До Новиграда далеко, — буркнул корчмарь. — Стража туда‑сюда по тракту ходит, но им… — он поморщился. — Им лишь бы пошлины да бумажки. Чародеи нам здесь не шибко по нутру, сама понимаешь. Да и… — он понизил голос. — Один уже был. Чародейка, бишь. Вся в чёрном, с золотым. Глянула, да и сказала: «Зовите ведьмаков». И уехала. А люди говорят… — он сглотнул. — Что как раз после того и началось. Гермиона подняла взгляд. — В чёрном и золоте? — Ага, — корчмарь увлёкся, размахивая руками. — Плащ до земли, рукава эти, кхм… ну, дорогие. Лошади нильфгаардские, не наши. Говорит ровно, высоко так. Глазами как глянет, так будто насквозь. Люди её не полюбили, скажу я тебе. Она чуть двинула бровью. Нильфгаардская чародейка, чернь и золото… неприятное сочетание. Всплыло ремаркой одно имя, которое она слышала в прошлом году где‑то под Вызимой, в разговоре двух наёмников. «Беллатрикс что‑то там, Блэк, бишь, нильфгаардская ведьма. Где прошла, таки там потом всё горит». Тогда она не вникала в суть, ибо чужие ведьмы, чужие войны. Сейчас же имя всплыло в памяти само, но она отогнала его. — Ты говоришь: после неё началось, — медленно произнесла Гермиона. — Но не уверен. А вдруг до? — Да кто ж его разберёт, — отмахнулся корчмарь. — Люды, они… увидали чёрную бабу, а потом парня утащило — ну всё, значит, её дело. Мне‑то чё? Мне бы чтоб люди живые остались, да чтобы в корчму ходили, а не в яму. Он посмотрел на неё так, словно пытался угадать цену. Гермиона сделала глоток пива. Оно оказалось тёплым, чуть кислым, но… жаловаться не приходилось. Потом съела пару ложек капусты и с удовольствием почувствовала, как в животе разлилось спокойное тепло. — Четверо человек, — наконец сказала она. — Один живой, три в земле. Сколько ещё будет, если никто не вмешается, угадывать не будем. Вопрос другой: сколько вы готовы заплатить, чтобы остановить? Внутри поднялся шум: кто‑то ругнулся, а кто‑то всплеснул руками. Корчмарь потёр лоб. — Люды, — рявкнул он, — а ну заткнулись! Не мешайте говорить. Ведьмак… ведьмачка дело говорит. Надо ж как‑то. Да? Баба в платке вытащила из недр своего заношенного коричневого платья мешочек, клацнула монетами. — Я дам, — сказала она. — У меня сынок, ему ещё в солдаты идти, а не в воды эти. — Я тоже, — пробурчал Осек, придерживая рукав. — Иначе чё мне рука, кабы всё равно жить не дадут. Монеты посыпались на стол: медь, мельхиор, пара серебряных. Гермиона не торопилась, ждала, пока шум уляжется. Нюхом она ощущала жадность, но и облегчение — люди боялись расстаться с деньгами, но ещё больше боялись остаться с чудищем один на один. Когда кучка стала более‑менее приличной, она протянула руку и подвинула себе поближе, не пересчитывая. — Ладно, — сказала Гермиона. — Беру. Если окажется, что там не одна тварь, а выводок, будем говорить дальше. Если выяснится, что вы мне наврали — я вернусь, возьму ещё. — С нас? — пискнул парнишка. — С кого будет надо, — спокойно ответила она. Корчмарь сглотнул. — Когда пойдёшь? — спросил он. — Может, утром? Ночью‑то страшно. В лесу… ну, ты понимаешь. Гермиона допила пиво и неторопливо потянулась, чувствуя, как хрустит спина. — Ночью оно и вылезает, — сказала она. — Смысл идти утром? Она поднялась и на мгновение в корчме стало совсем тихо. — Я погляжу, что там. Еда была… терпимая, — кивнула она. — Если выживу, зайду сказать, чем всё кончилось. — Дык ты… одна? — вырвалось у парнишки. — Там же… страшно. Гермиона посмотрела на него, на его слишком большие глаза, на худые руки, вцепившиеся в край стола. От пацана пахло дымом, потом и тем особым, солоноватым запахом, который был присущ молодой крови. — Ты когда ночью в нужник ходишь, тоже зовёшь полдеревни? — спросила она. Взрыв смешков прошёл по залу, как тёплая волна, из-за чего напряжение ещё чуть спало. Парнишка покраснел, но тоже хмыкнул. — Вот и я так, — сказала Гермиона. — Только мой нужник иногда кусается. Она повернулась и пошла к двери. Мышцы приятно налились тяжестью; наконец‑то было дело. У выхода кто‑то тронул её за рукав. — Госпожа, — шёпотом сказала баба в платке. — А чародейка та, нильфгаардская… Она письмо оставляла. Вроде как… кому‑то. В Новиград. Могу показать, если надо. Гермиона остановилась. Письмо. Письмо от чародейки, которая сначала прошлась по их краю, а потом начались исчезновения. Странное совпадение. — Ну давай. Баба торопливо полезла в пазуху, достала сложенный вчетверо лист пергамента. Бумага была гладкая, плотная, не деревенская с печатью. Воск тёмно‑красный с чётким отпечатком: стилизованная башня и круг вокруг неё. Гермиона знала этот знак. Видела в трактатах, которые Весемир бережно прятал на верхних полках, чтобы никто не заляпал жирными пальцами. Ложа чародеек. Она провела пальцем по краю печати, не ломая, но воск всё же хрупко треснул под ногтем. — Кто должен был это отнести? — спросила ведьмачка. — Сын Годрика, — ответила баба. — Сидек. Да его как раз… — она мотнула головой в сторону окна. — Третьим утащило. Письмо его отец у порога нашёл. Испужался, тайком спрятал. Говорит, коли чародеи узнают, что письмо не дошло, они, мол, сюда ж придут, всё сожгут. Я его упросила хоть тебе показать. Ты ж не чародейка. — Это верно, — сказала Гермиона. — Я их, — она чуть усмехнулась, — в отдельный бестиарий чудищ отношу. Письмо она положила во внутренний карман, из-за чего хрустнула бумага. На улице стало прохладнее, ибо солнце клонилось к низу; свет острый, жёлтый, ложился длинными тенями. Гермиона вдохнула, с наслаждением отмечая, что в воздухе уже чувствуется влажный холод вечерней воды. Она отвязала Золу и взяла повод, из-за чего лошадь недовольно мотнула головой. — Ну пойдём посмотрим на ту заразу, — сказала Гермиона. — Вдруг нам повезёт и там просто утопец. Зола, судя по виду, в удачу не верила. Дорога к ручью шла между полей. Колосья уже давно срезали, поэтому торчали обглоданные пеньки. Земля под сапогами была твёрдая, хотя местами потрескавшаяся. Гермиона шла быстрым и размашистым шагом, а тело отзывалось привычной приятной усталостью. Воздух резал ноздри запахом сырой земли и прелой травы. Она слушала: шорохи в кустах, стрёкот кузнечиков, шепот ветра. В голове поневоле крутились слова корчмаря: чёрная чародейка, нильфгаардские кони, печать Ложи. Если это не связано, мир вдруг очень полюбил совпадения. Каэр Морхен вспомнился неожиданно ясно: старая башня, где при свете лампы Весемир ворчал над книгами, не выпуская чашку с травяным настоем. Ламберт, цокающий языком и повторяющий: «Малую, блядь, на Травы? Вы с ума посходили совсем». Потом вспомнилась кровь, рвота и мутный бред. И тот день, когда она впервые поняла, что глаза у неё стали другими, из-за чего мир, покрытый темнотой, больше не исчезал. Сейчас темнота ещё только подкрадывалась. Ручей оказался не таким уж и маленьким. На самом деле, это была довольно приличная речка, с крутыми берегами и облезлыми ивами. Там, где воды было меньше, виднелись голые камни, скользкие от зелёной слизи, а дальше по течению, у поворота, вода темнела и уходила в омут. Зола заржала, мотнула головой и попробовала притормозить. — Тише, девочка, — пробормотала Гермиона. Лошадь захрипела, но остановилась. Она привязала повод к стволу ивы и успокаивающе похлопала её по шее. — Если что, беги в деревню и херачь копытом в дверь корчмы, — прошептала она. — Повеселишь люд хотя бы. Зола выразительно двинула губой. Гермиона осторожно спустилась к воде, стараясь не ступать на холодные и скользкие камни. Мышцы отработали великолепно, помогая держать равновесие. Она присела на корточки и коснулась поверхности воды кончиками пальцев. Холодная. Вода, как ей и положено, пахла илом, гнилью и… железом. Кровь смывали тут. Верно. Медальон слегка дрогнул. Разок. А потом ещё. — Ага, — сказала Гермиона тихо. — Значит, дома кто-то есть. Она медленно вытянула меч из ножен. Серебро зашипело, как недовольная кошка, и вечерний свет лёг на клинок тусклой полосой. Гермиона стояла неподвижно, чувствуя, как кожа чуть покрывается мурашками. Нюх выхватывал из воздуха разные запахи: мокрый камень, водоросли, гниющие листья. И ещё… ещё один, тонкий, пряный, как дым от редких трав. Хаос. Магия. И не просто магия, какая бывает вокруг любого проклятия. Это был запах сделанного, направленного Заклятия. Что‑то здесь не родилось само, его, что уж греха таить, помогли родить. Она чуть изменяла стойку, перенося вес с пятки на носок. Зрачки расширились, выхватывая каждый отблеск на тёмной воде. Поверхность сперва просто дрогнула, будто по дну проплыл тяжёлый сом, а потом волна поднялась выше, чем положено такому ручью, вытянулась, как чужой язык, и шлёпнулась о берег. Медальон на груди задрожал уже по‑настоящему. — Ну давай, — тихо сказала ведьмачка. — Покажись, зараза. Вода в омуте вдруг стала гуще и темнее. Из глубины вылезло сначала что‑то, похожее на длинный корявый корень. Потом второй. Лишь через пару ударов сердца она поняла, что это пальцы — вытянутые, с когтями и синюшные. Они вцепились в край берега, из-за чего камень под ними треснул. Голова показалась последней. Водяная баба, или же водяница, как любили называть их в деревнях. Лицо было вытянуто, кожа цвета старой свечи, а на щеках висели лохмотья зелёной тины. Глаза выглядели как две мутные монеты и были совершенно лишены зрачков. Рот казался слишком широким, но в нём отчётливо виднелись острые, неровные зубы, как у старой пилы. Водяных баб она встречала не раз и вовсе не два, но эта была… иная. На шее, под слоем тины и грязи, виднелся ровный круглый след, будто кто‑то накалённым железом провёл ободок. От него шёл слабый синий отсвет, едва заметный в темноте. Магия сидела там, как клещ. Водяница уставилась прямо на ведьмачку. — Красавица прям, — сказала Гермиона. — На любителя, правда. Тварь зашипела, и слизь потянулась с подбородка тонкой нитью. А потом рванула. Движение вышло резким, она вытянулась всем телом, выстрелила из воды, а пальцы потянулись к её горлу. В иной раз крестьянин успел бы только удивиться, откуда это взялось. Но ведьмачьи рефлексы работали гораздо лучше людских. Гермиона сделала поворот, а затем шагнула в сторону, из-за чего камень под сапогом поехал, но мышцы успели удержать, благодаря колену, которое чуть подсело, компенсируя все движения. Серебро разрезало воздух короткой дугой, а когти прошлись по коже плаща, оставив пару полос, но до плоти не добравшись. Меч врезался водянице в предплечье, и кость хрустнула, как сухая ветка. Тварь завизжала так, что барабанные перепонки отозвались болью. Звук был похож на момент, когда кто‑то провёл ножом по стеклу, только кратно хуже. На миг мир стал ватным, но тело двигалось дальше. Она отпрыгнула назад, разрывая дистанцию. Водяница, прижимая к груди обрубок руки, отступила в воду, но не ушла. Сидела в омуте, пуская круги, и смотрела. Глаза у неё чуть светились изнутри. — С тобой кто-то игрался, — произнесла Гермиона вслух. — Какая мерзость, даже труп в покое не оставят. Ответом стал всплеск: с другой стороны омута мелко забурлило, и из‑под воды пошло движение. Сначала лёгкое, а потом тяжелее. Утопцы. Пара, судя по шуму, а, может, и трое. — Весело, — сказала она. — Друзей, значит, позвала. Она шагнула чуть левее, чтобы её не зажали между водой и деревом, и левой рукой привычно вычертила в воздухе линию. Пальцы дернули нерв, сила внутри тела отозвалась. Игни. Короткий язык пламени сорвался с пальцев, ударил в воду перед мордой водяницы. Та взвыла ещё громче, отпрянула, вода вокруг вскипела, из-за чего пошёл пар. Пламя погасло почти сразу, но запах обожжённой слизи понёсся к ней горячей волной. Из бокового плёса вылетел первый утопец: кожа серо‑зелёная, на груди те же круги, только слабее, словно их недавно выжгли и не успели толком закрепить. Он прыгнул, раскинув руки, целясь когтями ей в плечи. Гермиона просто присела, и прыжок прошёл над головой, когти с треском расчесали воздух. А, когда тело утопца пролетело мимо, меч рванул вверх. Клинок вошёл в подмышку и вышел через ключицу. Тварь рухнула в траву, дёрнулась и затихла. Второй вылез почти сразу за ним, но уже осторожнее: ползком, пригнувшись, шёл вдоль берега, явно надеясь зайти с тыла. Гермиона слышала, как под его ступнями чавкает грязь, как из горла вырывается хрип и как вода капает с его кожи. Она сделала вид, что не замечает. Чуть повернула голову к водянице, подняла меч, как будто готовилась к её броску. Утопец ускорился. Когда между ними осталось совсем мало расстояния, Гермиона сместила вес и развернулась. Серебро встретило его змеёй. Кровь, к слову, у этих тварей была более мерзкой, чем у простых смертных. Она попала на сапоги, на подол плаща и смешалась с запахом тины. Гермиона морщилась, но не от вида, а, скорее, от вони. Третий утопец не полез в лоб. Он торчал в воде по грудь, держась за корягу, и наблюдал. На лбу у него под слоем зелени просматривалась тонкая линия, как от ножа: та же рука, тот же почерк. Кто‑то лепил на них метки, как на животных. — Ну, — бросила она. — Чего застыл? Он оскалился, но не двинулся. Гермиона подумала пару ударов сердца, а потом опустила меч и свободную руку вытянула вперёд. Палец описал короткий острый знак. Воздух перед ладонью стал плотным. Аард. Толчок был короткий, схожий с ударом кулака, только это был не физический удар, а волна воздуха ударила утопца в грудь. Он сорвался с коряги и откинулся назад, из-за чего вода моментально схлопнулась над ним. Пузырьки поднялись, лопнули и больше не показали тварину. Медальон перестал дрожать так яростно, но не замер. В воздухе всё ещё висела магия, но не от чудищ, а от того, что было проделано с ними. Водяница не исчезла. Она сидела в омуте по самое горло, прижав обрубок руки. Рот у неё был приоткрыт и из него вырывалось тихое урчание. Тварь не бросалась. Не шла на второй рывок. Она просто глядела. И в её мутных глазах мелькнуло что‑то, чего Гермиона раньше в глазах Водяных баб не видела. Тень мысли. Или, по крайней мере, обида. — Ты меня понимаешь, что ли? — спросила Гермиона. Ответа, естественно, не последовало. Водяница лишь чуть наклонила голову, и на миг вспыхнул синий свет вокруг ободка на её шее, а потом угас. В воздухе что-то щёлкнуло, и кости напомнили о себе мерзким холодком. Магия Хаоса отозвалась, но не отсюда, а откуда‑то сверху, из‑за спины. Гермиона резко обернулась и приняла другую стойку, рукоять меча казалась продолжением ладони. На склоне, шагах в десяти, никого не было, виднелся только осыпавшийся край, трава, примятая чем‑то тяжёлым, да следы копыт. Копыто было широкое, подковы не деревенские, кованые, ровные, а ещё ветер приносил запах лошади и кожи. И… пряных трав. Свежо. Кто‑то стоял тут совсем недавно. Ветки на одной из ив ещё чуть качались, хотя ветра не было. — Умеешь убегать, — буркнула она. — Трусливая зараза. Водяница внизу захрипела. Она резко повернула голову, глянула на ведьмачку, а потом куда‑то выше, через плечо Гермионы. На миг показалось, что тварь чем‑то… недовольна, как собака, которую посадили на цепь слишком рано. Круг на шее вновь вспыхнул на этот раз ярче. Синее сияние разом прорезало грязь и тину. — Не нравится, — хрипло вырвалось у Гермионы. — Совсем не нравится. Она снова вскинула руку, вложила в Знак больше силы. Аард вылетел из ладони, ударил прямо в светящееся место. Вода взметнулась столбом, и водяницу отшвырнуло вглубь омута, будто кто‑то дёрнул за верёвку. Всплеск ударил по ушам, а медальон на груди взвился и вдруг стих. Поверхность омута быстро выровнялась. Трактирный шум где‑то далеко, в деревне, донёсся до неё с отставанием, как через ватную стену. Запах магии начал рассеиваться, будто кто‑то затянул за собой шлейф и ушёл. — Сбросил, бляха, поводок, — пробормотала Гермиона. Она стояла ещё какое‑то время, на всякий случай не убирая меч. Лес вокруг стал обычным: трава, насекомые, где‑то сова закричала, слишком рано выбравшись на охоту. Никакого Хаоса в воздухе она больше не чувствовала. Медальон молчал. — Ладно, — сказала она воде. — Считаем, договорились. Вы там сидите, людей не трогаете. А я… — она посмотрела на склон, где был свежий след. — А я буду разбираться с теми, кто вам мозги крутит. Водяница не показалась, и только из глубины пошли круги, будто кто‑то там пошевелился, устраиваясь удобнее. Гермиона убрала меч и выбралась наверх. Берег крошился под сапогами, но её это мало беспокоило. Тело ловило каждое смещение грунта, и шаг выравнивался сам. У ивы она задержалась, наклонилась, рассматривая отпечатки. Лошадь была довольно крупная и ухоженная; подкова ровная и без сколов. Следов было несколько, а значит всадник здесь стоял, какое‑то время наблюдал, а потом развернул коня. Шерсть лошади пахла не сеном и навозом, как крестьянские, а дорогой конюшней с маслами. На всаднике скорее всего был плащ, пропитанный травами, и… что‑то ещё. Какая‑то нота, которую она уже чувствовала. Там, у раны Осека. Та же колючесть магии. — Значит, ты любишь смотреть, как твари работу делают, — пробормотала она. — И избегать стычек. Привычный для чародеев образ жизни. Мать вашу. Во внутреннем кармане что-то слегка хрустнуло. Письмо. Печать Ложи чародеек. Башня и круг. Гермиона вытащила пергамент, глянула на знак. Он был такой же, как у Весемира в книгах, только свежий. — М‑да, — сказала она. — Ложи для полноты картины не хватало. Зараза. Она сунула письмо обратно, поправила ремень меча и пошла к деревне. Зола встретила её тревожным ржанием, но, увидев, что Гермиона идёт ровно, без крови до колен, успокоилась. — Жива, видишь, — сказала она лошади. — Даже руки при мне. Зола фыркнула, прижала уши, но стояла смирно, пока Гермиона отвязывала повод. Обратно дорога показалась гораздо короче, и, чем ближе к деревне она подходила, тем сильнее воняло дымом, людьми, жареным. И страхом. Этот шёл в воздухе тонкой прожилкой, как дым от влажных дров. У корчмы уже столпились люди: кто на крыльце, кто дальше, у колодца. Когда увидели её, шум сразу стих, будто кто‑то накрыл всех крышкой. — Ну? — выкрикнул кто‑то из серединки. — Оно? — Оно, — сказала Гермиона. — И, на беду вашу, не одно. Но этим вечером вас никто больше не утащит. Толпа загомонила. Кто‑то перекрестился, кто‑то просто выдохнул так, будто до этого не дышал. Баба в платке бросилась к ней, заглядывая в лицо. — Так чё, госпожа… — она запнулась, подбирая слова. — Всё? — На сегодня да, — ответила Гермиона. — Твари, что утащили ваших, больше не полезут. Одна сидит в яме, зализывает то, что ей отрубили, двое уже разлагаются дальше. Омут оставьте в покое. Хотя бы на пару дней. Переживёте как‑нибудь без рыбы. — Да мы… да мы, ясное дело, — закивали сразу несколько голов. Корчмарь протиснулся вперёд и вытер ладони о фартук. — Я ж говорил, — заверещал он. — Я ж говорил: ведьмак… ведьмачка дело знает! Люды, вы что, слепые? Жить будете! — Вы бы и без дальше жили, — буркнула Гермиона. — Вопрос только, сколько бы прожили. Она спрыгнула с крыльца, повела Золу к стойлу сбоку. Оборачиваться не стала, но слышала, как за спиной идут разговоры, как говорят слово «ведьмачка» с разными интонациями: от уважения до суеверного страха. Корчмарь догнал её уже у угла. — Госпожа, — сказал он, запыхавшись. — Ну… как по уговору. Деньги твои. И постой. Комнатка у нас небольшая, но крыша не течёт. Почти. Она посмотрела на него. Лицо у него было вытянуто, на лбу пот, да и пахло от него уже знакомо: пивом, жареным луком, тревогой и облегчением в одном флаконе. — Комната не помешает, — признала она. — Ночью идти по тракту мне не по нраву. Он закивал так яростно, что щеки запрыгали. — Я щас, я мигом, — забормотал тот. — Эй, Март! — заорал он куда‑то вглубь. — Готовь малую комнату! Ведьмачка останется! Гермиона повела Золу в тень. Стойло хоть и было убогим, но сена там накидали, да и воды было налито вдоволь. Лошадь ткнулась мордой в корыто и жадно захлюпала. — Только не обожрись, — предупредила Гермиона. — Мне твой пузатый труп утром не нужен. Шерсть у Золы была тёплой, а под пальцами перекатывались мышцы. Запах лошадей ей нравился. Живой. Понятный. В отличие от того, что тянулся от письма под плащом. Комнату дали на втором этаже, над общим залом: стены были кривыми, пол скрипел, но кровать имелась, и даже окно с щелью, откуда тянуло свежим воздухом, а не только капустой. — Если чё надо, зови, — сказал корчмарь, показывая, где щеколда. — Только… э‑э… — он замялся. — Люды у нас простые, баба с мечом им в диковинку. Ежели кто шибко дурной в корчме останется, ты не серчай. Я ему сам… — он сжал кулак. — По шее дам. — Если кто шибко дурной зайдёт ко мне ночью, — спокойно сказала Гермиона, — ему до твоих кулаков не дожить. Но если хочешь, потом всё равно добей. Корчмарь нервно хихикнул, что‑то промямлил про уважение и заторопился вниз. Она закрыла дверь и опёрлась на неё спиной. Тишина в комнате была странная — снизу пробивался гул корчмы, но глуше, словно через вату: там ворчали, смеялись и ругались, а тут был только скрип дерева да собственное дыхание. Гермиона скинула плащ и повесила на гвоздь. Мечи сняла последними. Серебряный положила рядом с постелью, а стальной оставила у стены, чуть на виду. Пусть любой, кто войдёт, поймёт намёк. А потом достала письмо. Печать Ложи поблёскивала в свете свечи, которую она зажгла от лучины. Воск был хороший, без пузырей, а знак башни и круга давил чем‑то липким, неприятным, хотя это был всего лишь кусок красного жира. Она провела по нему ногтем. — Ну чего тянем, — сказала сама себе. — Всё равно вовлекли, хочешь не хочешь. Пергамент раскрылся мягко, и в нос сразу же ударил запах дорогих чернил и слабый след тех же трав, что были в воздухе над омутом. Писали быстро, но почерк был ровный и уверенный. Она села на край кровати и поднесла лист к свету. «В уездном селении при тракте к Новиграду, — гласила первая строка, — наблюдаются признаки нестабильного пробуждения. Местная фауна реагирует на имплантацию Хаоса удовлетворительно. Связь с водной стихией устойчивее, чем ожидалось. Рекомендуется дальнейшее наблюдение без открытого вмешательства». Гермиона тихо выдохнула. Дальше шли строки, написанные таким же аккуратным, ровным почерком: «Мой вывод прежний: старые структуры контроля разрушены, а мир всё равно стремится к конфигурации, где маги управляют. Вопрос только — кто именно. Ваши коллеги из Ложи предпочитают ждать и шептать за спинами королей. Я предпочитаю строить то, что потребуется, когда они наконец поймут, что у них нет выбора». Подписи не было, что определённо говорило о нежелании автора письма быть раскрытым так легко. Но для получателя, видимо, подпись и не имела необходимости, раз это было продолжением переписки. Внизу, в приписке, было ещё: «Если Ложа заинтересована в том, чтобы удержать хотя бы видимость порядка, ей стоит перестать бояться собственного отражения и признать: мы уже живём в мире, который сгорел на Танедде. Вы можете цепляться за обломки. Я же займусь строительством. Если вы хотите участвовать, найдёте меня в Новиграде». Гермиона дёрнула уголком рта, словно от кислого. «…найдёте меня в Новиграде». Конечно, в Новиграде. Где ещё, бляха. Не в деревне же под Вызимой. Она опустила лист на колени, некоторое время просто смотрела на чёрные строки: чернила не поблёкли, бумага сухая, без пятен сырости. Писали недавно. Не год назад, не два. Всё ещё актуально. «Имплантация Хаоса». Слово‑то какое. Не «порчу навела», не «проклятье легло», а как в Весемировых книжках, где людей вскрывали, как свиней, ради «опытов». — Старые структуры контроля, — пробормотала она. — Ага. Братство, Совет, Танедд к дьяволу. А вы всё строите. Танедд слышала она только по воспоминаниям чужих. Весемир редко вспоминал тот день, но, когда вспоминал, то пахло от него не травяным настоем, а старой сталью и горечью. Ламберт матерился, подбрасывая поленья в печь, и ворчал: «Собрали всех умных в одном месте, херанули по башке — и удивляются, что мир пошёл наперекосяк». О Геральте в такие вечера говорили мало, а об Йеннифэр ещё меньше. Имён хватало и других: Вильгефорц, Тиссая, Филиппа. Все как один — с амбициями и все так или иначе думали, что знают, как миром рулить. В итоге получили Танедд, распоротый остров, кровь, Ложа, которая выросла на обломках. «Ваши коллеги из Ложи предпочитают ждать». Коллеги. Значит, автор — не снаружи, а одна из них. Чародейка, которая пишет в Ложу. Гермиона провела пальцем по строке «мы уже живём в мире, который сгорел на Танедде», размазывая едва заметный блеск чернил. Лёгкий запах трав поднялся ещё раз, как будто Хаос внутри букв дёрнулся. — Тебя там не было, — тихо сказала она вслух. — Не стояла по горло в чужой крови, иначе другие слова выбрала бы. Впрочем, кто её знает. Маги хорошо умеют стоять по горло в крови и при этом рассуждать, как в трактате. Она сложила лист, аккуратнее, чем в первый раз, и вернула в карман. Печать уже не имела значения. Были буквы и факты: кто‑то из Ложи ведёт свои игры, экспериментирует в деревнях на тракте, да ещё и приглашает на спектакль — «найдёте меня в Новиграде». Ложа… Весемир в своё время говорил о них сухо: «Женщины, которые решили, что могут лучше, чем те идиоты с Танедда». А потом добавлял: «Может, и могут. Только нам от этого не легче». Геральт на такие разговоры только морщился. Сидел у огня, точил меч и не встревал. Это вот Ламберт мог язвительно спросить: «А эта твоя чародейка, Геральт, тоже там, в клубе?» — и получить в ответ взгляд, после которого свистопляска заканчивалась. Йеннифэр. Ложа. Вся эта возня вокруг девчонки с пепельными волосами и глазами, в которых, по словам стариков, было слишком много взрослого для ребёнка. Цири. Её Гермиона видела всего пару раз, да и то мельком. Первый — когда сама ещё толком на ногах не стояла после Трав. Сидела на ступенях башни в Каэр Морхене, кутаясь в какой‑то чужой плащ, и видела, как во двор въехала лошадь, а с неё спрыгнула девушка. Маленькая, на вид, но двигалась так, как будто вокруг неё было больше места, чем есть. Волосы такие, будто в муке вываляли, а глаза — яркие и настороженные. Она тогда подумала, что это ещё один ведьмак, только какой‑то неправильный. Весемир велел не вылезать лишний раз, а Ламберт прошипел: «Не глазей, это не твоя история». Второй раз был уже позже, далеко от Каэр Морхена. На тракте, где‑то между Марибором и Оксенфуртом. Серо‑зелёное поле, ветер в лицо, Зола ещё молодая, дёрганая, а навстречу промчалась троица: двое мужчин в плащах да девушка между ними. Она увидела только профиль, но хватило: та же пепельная голова, тот же ход, будто земля под ногой сама подстраивается. От девушки пахло дорогими травами и чем‑то таким… не из этого края. Она повернулась тогда, хотела крикнуть, но те уже ушли. Только пыль и ощущение, что по дороге прошлось что‑то наполовину легендарное. Потом, в Каэр Морхене, Весемир однажды, поддав хмельной настойки, буркнул: «Есть истории, которые заканчиваются под яблоней. И туда ведьмаков младших звать не надо». На прямые вопросы он не отвечал. Говорил только, что Геральт ушёл, как ему и полагалось, а Йеннифэр последовала за ним. Гермионе оставались только тренировки с теми, кто остался, и рассказы о тех, кто ушёл. Письмо в кармане было из того же ряда: история, куда ведьмачка младшей серии по уму должна была не лезть. По уму. Она потянулась, и позвоночник хрустнул. Тело приятно ныло: день дороги, чудища, магия, деревенская капуста — хороший набор, чтобы валиться без задних ног. Но сон не шёл сразу. Мысли крутились вокруг Новиграда, как мухи вокруг бочки с пивом. Новиград — город, где для ведьмака всегда есть работа и никогда нет покоя. Где на одном перекрёстке можно получить контракт от купца, благословение от храмового мальчишки и плевок от фанатика Вечного Огня. Где Ложа в своё время тянула ниточки так активно, что даже в Каэр Морхене о них ворчали. Ложа, неизвестная чародейка, имплантация Хаоса, утопцы в деревенском омуте. И подпись отсутствует, а презрение к «коллегам», прячущимся за королей, видится насквозь. — Маги управляют, — пробормотала она. — Вопрос кто именно. Ответа у неё не было, зато был тракт на Новиград и письмо, которое, если его показать кому‑то из тех, кто ещё связан с Ложей, может вызвать ту самую «нестабильность», о которой автор так радостно пишет. Она вспомнила, как Весемир в последний раз отправлял ведьмаков к Новиграду. Сидели тогда у стола, Гвинт, грубый хлеб, вино. Геральт молчал, раскладывая свои, а Ламберт подтрунивал над тем, что в Новиграде ведьмаку надо не только чудищ бить, но и смотреть, кому служит тот, кто платит, да ещё баб хороших трахать. — Новиград — это не деревня на Понтаре, — сказал тогда Весемир. — Там у каждой монеты две стороны и третья, о которой ты не догадываешься. Там маги, бабы, жрецы, купцы и все играют в своё. А ты там как кость в зубах. Она тогда слушала, запоминая, и сейчас эти слова всплывали сами. — До Новиграда два дня пути, — сказала она вслух темноте. — Два дня, чтобы решить, насколько я люблю влезать в чужие игры. Ответа темнота не дала, а вот снизу донёсся очередной взрыв смеха — кто‑то, похоже, таки напился до поросячьего визга. Где‑то хлопнула дверь, кто‑то ругнулся, поскользнувшись. Гермиона дунула на свечу. Пламя дрогнуло, и последние отблески пробежали по стали меча у кровати, когда комната наконец погрузилась в серый полумрак, и лишь с улицы через щель в окне тянулась тонкая полоска света. Она легла, подтянула к себе пояс с медальоном, чтобы не давил, устроила руку так, чтобы пальцы в любой момент нашли рукоять меча. Сначала перед глазами мелькали строки письма, потом круг на шее у водяницы, а потом и вовсе тёмный двор Каэр Морхена, доски тренировочного помоста, чья‑то фигура напротив, белые волосы, медленный, точный удар деревянного меча по её блокам. — Не жди, что тебя пожалеют, — голос Геральта, тогда ещё совсем не старый. — Ждать жалости — это как ждать, пока утопец извинится. Она хмыкнула даже во сне. Утопцы извиняться умели ровно так же плохо, как маги не пользоваться властью. Однако утро наступило резко, как всегда в корчмах. Сначала в дверь вежливо постучали. Раз, другой. Она уже сидела в кровати, ладонь на рукояти, когда корчмарь робко окликнул: — Госпожа ведьмачка? Это я, Дан. Я… только спросить, не убило ли вас во сне. Люды волнуются. — Никого не убило, — отозвалась она хрипло, вставая. — Подожди там. Она натянула сапоги, проверила ремни, убрала письмо поглубже, за рубаху, прямо к коже, и открыла дверь. Корчмарь стоял на пороге и мял фартук в руках. Лицо за ночь стало помятым, но глаза светились облегчением. — Дак… доброе утро, — выдохнул он. — Хоть не унесли. А то у нас тут бабка одна ночью шептала, бишь, нечисть за тобой придёт. — Не пришла бы, — отрезала Гермиона. Он нервно хихикнул. — Люды спрашивают… ну, как дальше жить. Можно ли к ручью, нельзя ли. Может, ты к ним выйдешь, да и скажешь. А то каждую морду видеть не будут, пока сами не услышат. — Выйду, — кивнула она. — Как поем. Завтрак был тем же, что и ужин, только капуста попалась другая, явно посвежее, но пиво было всё ещё мерзким. Она ела быстро, экономно, как человек, привыкший, что в любой момент могут позвать или прогнать. В зале уже толпились: кто‑то притаскивал табуреты поближе к её столу, кто‑то просто стоял, мял в руках шапку. Осек сидел в углу, рука у него была перевязана по‑новому и пахла свежими травами. — Ну? — не выдержал кто‑то. — Госпожа… Она поднялась, вытирая рот тыльной стороной руки. — К ручью сегодня не ходить, — сказала она. — И завтра тоже. Потом можно, но не по одному и не ночью. У кого яйца есть — пусть сходят, глянут издалека. В воду не лезть, не орать, камнями не кидаться. Она там есть. Но к вам, — она перевела взгляд по лицам, — больше не попрётся, если сами не полезете. — А почему? — спросил Осек, хмурясь. — Ведь, бишь, раньше лезла… — Потому что того, кто ей мозги перепрошивал, — она чуть улыбнулась краем губ, — я вчера зацепила. Ему теперь будет не до вашей бабы из омута. Она не стала говорить про круг на шее, про Аард, про щелчок магии на склоне. Людям это всё равно было бы как про внутренности дракона — интересно, но бесполезно. — Будете видеть странных людей у воды, — добавила она. — В плащах, с благородными мордами, без деревенского загара, то не подпускайте и не ведите к себе в дом. И, если уж совсем припрёт, зовите ведьмака. — А чародейки… — робко начала баба в платке. — Чародейка здесь уже побывала, — перебила её Гермиона. — Пришла, посмотрела, написала умное письмо и поехали дальше. Вы после этого людей хоронили. Не говорю, что ведьмаки лучше, — она пожала плечами. — Мы хотя бы берём деньги за дело, а не за разговоры. — Этта да, — проворчал кто‑то, и люди закивали, а кто‑то даже расхохотался. Корчмарь просиял. — Дык, госпожа, — сказал он, — как и договаривались. Постой за счёт заведения. И если вдруг опять по нашим трактам путь держать будешь, заходи. Мы, эт, помним. — Я тоже, — ответила она. — Капуста у вас хороша. Снаружи уже светало, но солнце ещё не вышло как следует. Небо было мутно‑серым, а воздух прохладным, с той сыростью, которая появляется у воды под утро. Она вывела Золу из стойла, затянула подпругу, проверила, как сидит седло. Лошадь потянулась к её плечу, ткнулась мягкой губой. — Тебе, в отличие от меня, на Ложу плевать, — сказала Гермиона. — У тебя жизнь проще: сено, вода, не сожрали, да день удался. Она взобралась в седло, медальон лёг на грудь привычным тяжёлым кругляшом. Люди вышли проводить их до тракта: кто‑то махал, кто‑то просто стоял, будто проверял, что ведьмачка действительно уезжает, а не остаётся в их жизни занозой. — Госпожа! — крикнул вдруг парнишка, тот самый, что вчера спрашивал про «одну». Он подбежал почти вплотную к лошади, запыхавшись. — А в Новиград… ну, то есть… ты ж в Новиград, да? Гермиона приподняла бровь. — А откуда ты знаешь, куда я? — спросила она. — Дык тракт один, — пожал он плечами. — Либо в Новиград, либо назад. Назад‑то тебе чё, не с руки. А в Новиграде… — он перемялся с ноги на ногу, потом выдохнул. — Если там чародейки эти… если они опять к нам полезут, ты… ну… Он замолчал, не найдя слова. Пахло от него дымом, потом и решимостью вперемешку со страхом. — Если они к вам полезут, — сказала Гермиона, — вы сначала к двери не бегите с хлебом‑солью. Иногда проще не открывать, чем потом вызывать ведьмака. Парнишка кивнул, это был не тот ответ, которого он хотел, но другого у неё не было. — Береги руку, — добавила она Осеку, который стоял чуть поодаль. — Не суй в воду, не меси навоз, пока всё не затянется. А то руку отрежут и даже чудище не понадобится. — Я уж теперь воду стороною… — проворчал тот. — Спасибо, госпожа. «Успокоила, — отметила она. — Да. Не благодари». Зола двинулась с места, копыта загромыхали по камням двора. Через пару мгновений деревня осталась позади: корчма, колодец, бурые пятна у ямы — всё это свернулось в маленький узелок воспоминаний, к которым ведьмачка вряд ли вернётся, если её специально не позовут. Тракт на Новиград был привычным. Днём дорога превращалась в нескончаемую вереницу людей, телег и обозов. Кто‑то тащил на рынок мешки с зерном, кто‑то вёз бочки с пивом, кто‑то гнал скот. Меж ними, как иголка по ткани, шёл ведьмачий конёк: ровный, уверенный шаг, взгляд, который отмечает каждый шорох, каждый запах. Медальон молчал большую часть пути: чудищ на тракте хватало, но сегодня им, видимо, было не до неё. Вокруг пахло пылью, конским потом, человеческими телами, смолой повозок. К середине дня она догнала купеческий обоз: две телеги, пара охранников с копьями, один с луком. Лошадей жаль — сбруя натёрла им шеи, а пот высох пятнами. Один из охранников, заметив мечи и медальон, пригляделся внимательнее. — Ведьмак? — крикнул он, когда она поравнялась. — Было бы странно, если бы портной, — ответила Гермиона. — Ведьмачка. — А, — он кивнул, будто так и думал. — Может, тогда рядом пойдёшь? Говорят, под Новиградом дороги нынче не те. Особенно для тех, у кого товар. Она оглядела их мельком: повозки обиты железом кое‑где, но без фанатизма. От одной под брезентом пахло тканями, от другой же маслом и металлом. Купец, судя по всему, не из крупных, а из тех, кто ещё боится потерять каждую монету. — Тебя как зовут? — Конрад, — ответил. — А хозяина — Герман. Он торгует всяким… — он махнул рукой. — Лезвия, гвозди, ложки, котлы. Всё, что не протухает. — Плата? — коротко спросила она. Конрад усмехнулся. — Неплохой ты человек, ведьмачка. Сразу к делу. Хозяин тебе заплатит, — он заметно понизил голос. — И не хуже, чем деревенские за чудищ своих. Он город любит. А в город без товара ему… ну, сама понимаешь. — Ладно, — сказала она. — Пойду рядом. До самого Новиграда. Если зверьё вылезет — ваше, если нет — просто дорога. Деньги возьму всё равно. — С этим не поспоришь, — хмыкнул Конрад. — Поезжай справа. Там меньше колея. Так они и двинулись дальше: две повозки, три охранника и ведьмачка сбоку. Дорога тянулась, солнце поднималось, а потом клонилось. В тени от придорожных рощ было прохладнее, в открытых местах воздух становился вязким. Иногда они обменивались короткими фразами. Конрад рассказывал, что в Новиграде последние годы неспокойно: Вечный Огонь то на коне, то в дерьме, купцы ругаются с храмом, чародейки появляются и исчезают. — Говорят, Ложа ихняя всё ещё жива, — сказал он, жуя травинку. — Хоть на Танедде и… того. Ты ж слыхала? — Слыхала, — отозвалась Гермиона. — Про это… как её… — он наморщил лоб. — Йеннифэр. Про Геральта из Ривии. Про девку ту, королевну, что скакала с ними везде, как хвост. Говорят, её из‑за них и рвали все. Гермиона дернула уголком губ. — Люди много чего говорят, — сказала она. — Особенно те, кто сам там не был. — Ну да, — легко согласился он. — Я‑то при Танедде стоял под Вызимой, а не у самой башни. Но слухи громкие были. Весёлые. Слова такие… героические. — Героические слова плохо сочетаются с кишками на песке, — сухо ответила она. Он на мгновение осёкся, а потом хмыкнул. — Тож верно. Они замолчали, и какое‑то время слышно было только скрип колёс да хлюпанье копыт в редких лужах. Где‑то ближе к закату медальон на груди вдруг едва заметно дрогнул. Гермиона подняла голову. Запахи вокруг были обычные, но на краешке нюха шевельнулось что‑то чужое. Сначала едва‑едва, как будто где‑то далеко кто‑то развёл ароматические палочки: тонкий, пряный подтон, знакомый по письму и по омуту. — Стой, — сказала она коротко. Зола остановилась почти сразу, а вот повозки ещё пару шагов катились по инерции, но потом тоже замедлились. — Чё такое? — Конрад уже нащупал копьё. — Молчи, — отрезала она. Она вслушивалась, но не в скрип осей, не в ворчание купца, который уже высунулся из‑за брезента, а в то, что было дальше и то, до чего человеческий слух не дотянулся бы. Где‑то впереди, за поворотом, слышны были голоса: один — мужской, спокойный, тянущий слова, как будто перед ним аудитория, а не тракт, а другой — женский, резкий, с усмешкой в каждом звуке. Слова она различить не могла — уж слишком далеко, но тембр цеплялся. Чуть выше по холму, куда тракт поднимался, виднелись силуэты: две фигуры на конях. Одна была в светлом, а другая — чёрная, как мазут. Медальон дрожал крошечными толчками. Чудищи здесь были ни при чём. Хаос блуждал по воздуху, как пар над котлом. — Проблемы? — прошептал Конрад. — Пока нет, — тихо ответила она. — Для тебя уж точно. Она чуть пришпорила Золу и двинулась вперёд. Повозки не тронулись, а охранники, вытаращив глаза, остались позади. Чем ближе она подъезжала, тем отчётливее слышала разговор. — …не смеши меня, — мужской голос звучал лениво, но жёстко. — Мы оба знаем, как заканчиваются игры с королями. И с попами. И с купцами. Все эти твои «равновесия» уже были, только на других вывесках. — Лучше играть с ними, чем с деревенскими бабами и утопцами, — ответил женский голос — ровный и уверенный. — Ты предпочитаешь и дальше писать записочки своим дряхлым подружкам из Ложи? Гермиона подняла голову, чтобы видеть лучше. На вершине поворота стояли те самые двое всадников: мужчина — высокий, в сером плаще, с капюшоном, надвинутым на глаза, и женщина в чёрном до пят, с золотистыми швами на рукавах и воротнике. Волосы тоже были чёрные, собранные, но не туго, несколько прядей выбились и тянулись по ветру. Он повернулся первым. Жёлтые глаза ведьмачки он заметил, кажется, с первого взгляда. Дёрнул повод, лошадь его слегка сместилась. Женщина обернулась следом. На миг всё вокруг будто притихло и совсем не в сказочном смысле, а просто тракт в этот момент совпал так, что никто рядом не орал, не ругался и не ронял ящики. Был только стук копыт, да запах пыли, да дрожащий медальон. Чёрные глаза — нет, не совсем чёрные, скорее, с оттенком обсидиана, — пробежались по ней сверху вниз: мечи, плащ, медальон, а потом чуть сузились, остановились на лице. — Ведьмак, — констатировала она. Голос был мягкий с нильфгаардским акцентом — еле заметным, но ухо Гермионы его ловило. — Вернее, ведьмачка. Волчья. Гермиона не спешила отвечать. Она отметила всё: как сидит женщина в седле — расслабленно, но устойчиво; как держит повод — одной рукой, не глядя, и как в другой, свободной, между пальцев играет маленьким золотым кольцом, вертит; как пахнет дорогим маслом, кожей, жареным кофе из южных стран и тонкой, едкой магией. Этот запах она чувствовала в омуте. И над письмом. — Есть такое, — наконец сказала она. — Волчья. Дорога то общая, а вот кто ты, я уже догадалась. Уголок рта женщины чуть дрогнул. — Уже догадалась? Это с какой стороны? — спросила она. — Меня иногда принимают за обычную барышню в чёрном. — Обычные барышни в чёрном не имплантируют Хаос в водяных баб, — сухо сказала Гермиона. — И не оставляют письма с печатью Ложи в деревнях, где детей утягивает в омут. Мужчина на долю секунды застыл, а взгляд у него стал острым. Сейчас он смотрел не на ведьмачку, а на чародейку, как будто ждал взрыва. Женщина тоже на мгновение замолчала, а потом медленно, почти лениво улыбнулась. Улыбка была уж слишком красивая и неестественно правильная, что делало всё хуже. Гермиона видела, что её внешность, как и у многих чародеек исправлена или подправлена магией. — А, — сказала она. — Так вот куда пропало моё послание. Я всё думала, неужели мальчик так быстро добежал до Новиграда. Выходит, нет. Она слегка наклонила голову, рассматривая Гермиону внимательнее. — Покажи, — добавила она. — Я, конечно, знаю, что написала, но, возможно, туда что‑то приписали по дороге. Любят у нас добавлять. Гермиона не пошевелилась. — Оно у меня, — сказала она. — И останется у меня. — Воровать почту Ложи — занятие нехорошее, — заметил мужчина. — Проводить эксперименты на деревенских — ещё хуже, — парировала она. — Но, как вижу, вас это меньше беспокоит. Чёрная женщина чуть развела руки в стороны — жест гибкий, почти театральный, но не вычурный. — Деревенские, — произнесла она, — живут на земле, где линий давно уже больше, чем им кажется. Между королями, между купцами, между богами и попами, между чудищами и теми, кто их заказывает. Я всего лишь смотрю, как эти линии ведут себя, если в них добавить Хаос. Ты вчера видела результат. И, судя по тому, что стоишь здесь, а не плаваешь в омуте, результат был… удовлетворительным. — Удовлетворительным, — повторила Гермиона. — Для кого? — Для меня, — просто ответила она. — А те… ну они бы всё равно умерли. От болезни, от войны, от голода. Мир вокруг Новиграда не то место, где жизнь крестьянина ценят выше опыта. Гермиона прищурилась и ощутила, как внутри поднялось знакомое холодное чувство — не ярость, нет, а такая сухая досада, которая появлялась всегда, когда кто‑то говорил о чужой жизни как о ресурсе. — Ведьмаки, — сказала она, — тоже эксперименты. — Да, — согласилась женщина. — И лучшие. Вас хотя бы делали с пользой. У колёс повозок сзади что‑то скрипнуло. Купец, похоже, решил, что сцена принимает неприятный оборот. Гермиона слышала, как он шепчет охранникам: «Тихо… тихо сидите, боги ради…». Она не отвлеклась. — Имя, — сказала она. — Раз уж так вежливо беседуем посреди тракта. Нильфгаардка усмехнулась. — Ты и правда хочешь услышать? — спросила. — Ухо твоё отродьевское не полопается от новых звуков? — Я слышала истории, — спокойно ответила она, — как на Танедде кричали маги, когда их резали свои же. Поверь, от имён у меня ничего не лопнет. Тень уважения мелькнула в глазах женщины, и она подалась вперёд в седле совсем чуть‑чуть, но ведьмачка это заметила. — Хорошо, — сказала чародейка. — Раз ты так просишь. Беллатрикс. Беллатрикс Блэк. Имя прозвучало твёрдо, без стыда и без хвастовства. Просто факт. Гермиона медленно кивнула. — Слышала, — сказала она. — Говорят, где ты прошла — там потом горит. — Врут, — отозвалась Беллатрикс. — Иногда я ещё и топлю. Ты должна была это оценить. Она кивнула в сторону, обозначая деревню и омут. — Ты в Новиград, Волчица? — спросила она, как будто всё это был обычный дорожный разговор. — Дорога туда и ведёт, — ответила Гермиона. — А что, у тебя там спектакль, и не у всех билеты? — У меня там… — Беллатрикс чуть на секунду задумалась, подбирая слово, — работа. И ещё несколько разговоров с теми самыми «коллегами», которые так любят цепляться за обломки старых структур. Если уж ты влезла в моё маленькое уездное исследование, будет забавно посмотреть, как ты поведёшь себя там, где ставки выше, чем деревенский омут. Мужчина, который ехал с ней, тронул повод, подался вперёд. — Белла, — предупредил он негромко. Она махнула ему рукой, не глядя. — Не волнуйся, Рауль, — сказала она. — Волки умеют думать. В отличие от некоторых наших друзей. Гермиона отметила имя на будущее. — Я не твой спутник, — сказала она. — Ни «эксперимент», ни «другая сторона». У меня другая профессия. Мне платят за то, чтобы уменьшать количество Хаоса, а не размешивать его по миру. Беллатрикс хмыкнула. — Тебе платят, — повторила она. — А кто платит тем, кто прекрасно умеет использовать вас, как расходный материал? Короли? Жрецы Вечного Огня? Купцы? Ложа, которая решает, какие монстры выгодны, а какие нет? Она чуть наклонилась вперёд. — Скажи, Волчица, — голос её стал тише, но резче, — сколько раз ты приходила в деревню после войны, чтобы убить чудовище, которое появилось там только потому, что чей‑нибудь маг или жрец в своё время решил «поддержать равновесие»? Гермиона не ответила. Сколько раз? Много. Слишком. Беллатрикс криво улыбнулась. — Вот именно, — сказала она. — Ты выбиваешь последствия. Я пытаюсь работать с причиной. У нас разные методы. Но не нужно делать вид, что ты стоишь вне игры. Ты давно уже в неё вписана. Просто без доли. — Ты навесила круг на шею водяной бабе, — сказала Гермиона. — И мальчишку не предупредила, что к Ложе письма лучше не носить. — Мальчишка был слишком туп, чтобы не лезть к реке, если его зовут, — резко ответила Беллатрикс. — И да, я использовала то, что было под рукой. Как и ты, когда берёшь деньги у деревенских, вместо того чтобы отправиться резать тех, кто этот мир таким сделал. Гермиона чуть дернула бровью. Спор можно было продолжать долго. Факты были просты: водяница с кругом на шее, утопцы, кровь у колодца, письмо с Ложей. Всё остальное — слова. — Разница между нами, — сказала она, — в том, что я не выбираю, кто умрёт. Меня зовут, когда уже плохо. Ты приходишь заранее и решаешь, кому «всё равно» не жить и тем самым можно умереть сейчас. Беллатрикс выдержала паузу, а потом тихо рассмеялась. И этот смех был не злой, но и не тёплый. — Ты нравишься мне больше, чем большинство ведьмаков, которых я встречала, — сказала она. — Ты хотя бы не делаешь вид, что мир делится на чёрное и белое. Но ты всё равно держишься за иллюзию «невмешательства». Это мило. Она выпрямилась в седле и потянулась к чему‑то на груди. На миг медальон ведьмачки дернулся, будто кто‑то слегка ткнул его пальцем изнутри. — Встретимся в Новиграде, Волчица, — добавила она. — Там у нас будет больше времени поспорить. Если, конечно, ты доживёшь до этого, не встряв в очередной заказ. Она тронула повод, и лошадь послушно двинулась. Мужчина — Рауль — бросил на Гермиону короткий взгляд, в котором было что‑то вроде предупреждения, но и любопытство тоже, и поехал за чародейкой. Запах трав и дорогого масла потянулся вслед и вскоре растворился в пыли тракта. Гермиона смотрела им вслед ещё с минуту, а потом вернулась назад к повозкам. — И? — прошептал Конрад, когда она подъехала. — Мы живы? Это… кто были? — Та, из‑за кого у деревень утопцы с кругами на шее, — ответила она. — И тот, кто любит на это смотреть. Она щёлкнула языком, Зола двинулась вперёд. — Едем дальше, — сказала она. — Чем быстрее окажемся в Новиграде, тем лучше. Пока Ложа и Вечный Огонь не начали делить этот тракт между собой. — То есть ты всё равно туда? — уточнил он. — Да, — отозвалась она. — То, что случилось, обратно не засунуть. Да и… — она чуть прищурилась в сторону, куда уехала чёрная фигура. — Интересно стало. Конрад крякнул. — Ведьмаки, — проворчал он. — У нормальных людей интерес начинается, когда вино наливают, а у вас — когда чародеи появляются. — Нормальные люди ненадолго живут, — отрезала Гермиона. — Особенно здесь. Тракт вывел их на пригорок. Вдалеке, на горизонте, над полями и лесами, уже намечался сизый купол дыма. Там, где скапливаются слишком многие жизни, воздух всегда темнее. Новиград. Она щурилась, глядя туда, из-за чего зрачки немного сузились. Воздух пах всё так же пылью и потом, но где‑то в глубине уже угадывались другие ноты — морской воды, рыбного рынка, мази для факелов и благовоний. — Ну что, Зола, — сказала она, проводя рукой по гриве. — Как там говорил Ламберт? От чародеек добра не жди? Зола фыркнула и мотнула головой, а Гермиона криво усмехнулась и похлопала её по шее. — Согласна, это я знатно смягчила.