Сказ о ведьмачьей доле

Дорога перед городом стала другой: пыль гуще, колеи глубже, людей больше. Воздух стал будто тяжелее, и проблема была не только в поте и навозе, а в деньгах, которые ещё даже не успели сменить руки, но уже пахли медью. Новиград на горизонте не приближался, а расширился. Сизое облако над ним стало плотнее, и теперь в нём различались оттенки: потемнее — там, где жгли мусор; солоноватый — от порта; что-то сладковато‑кислое — от того, что в любом большом городе называют кухней, хотя по запаху иногда ближе к бойне. Зола шла ровно, но уши держала чуть отведёнными назад. Лошадь чувствовала, куда её тащат. Лошади города не любили, оно-то и понятно. — Ещё верст пять, — сказал Конрад, что ехал слева, слегка привстав в стременах. — Если стража у ворот не захочет кого‑нибудь раздеть догола прямо на дороге. — Часто такое? — сухо поинтересовалась Гермиона. — С тех пор как Вечный Огонь решил, что у него много свободного времени, — хмыкнул он, — чаще, чем хотелось бы. То клеймо ищут, то еретическую хрень, то «знаки магии». Видят букву, не понимают, что значит, — уже грех. Он покосился на её медальон, и губа у него дёрнулась. — Ты им, к слову, тож глаз не радуешь, — добавил он. — Но, может, обойдётся. Говорят, с ведьмаками у них какие‑то свои договоры. То ли боятся, то ли используют. — Ничего нового, — заметила Гермиона. — С ведьмаками все так делают. Конрад хмыкнул и снова зажал травинку зубами. Обоз тянулся медленно. Вокруг уже не было уютных полей с обрезанными стеблями; вдоль тракта лезли убогие домишки, сараи, какие‑то полузаконные лавки: стол, пара бочек, крикливая баба — уже «торговля». Запахи сменились: к сырой земле добавились тухлая рыба, пережаренный жир и дешёвое курево. Людей на дороге стало втрое больше: шли пешие, ехали на телегах, тащили телеги сами. У некоторых на плечах были мешки, у некоторых — дети, а у кого‑то — просто всё, что удалось прихватить, завязанное в безобразный узел. От них пахло тревогой, усталостью и тем жирным, липким страхом, который въедается в кожу. — Беженцы? — спросила она. — А как же, — Конрад даже не повернул головы, только махнул в сторону толпы. — С юга потянулись. Там опять то ли война, то ли «учения». Нильфгаардцы своих границ не видят, как всегда. Люди в Новиград тянутся: там вроде как боги, закон, храм, всё такое. — И костры, — заметила ведьмачка. — Не забывай про костры. — Да, — скривился он. — Костры у них — это как пить дать херня. Мол, порядок есть. Гермиона промолчала. Порядок, который стоит на костях, она уже видела и в очередной раз думать об этом не хотелось. Медальон на груди не вибрировал, а значица городских чудищ он не чуял, зато почти физически напоминал о том, что не любит сильную магию поблизости. От мысли о Беллатрикс кожа чуть натянулась на скулах. — Ты вчера с этой же… разговаривала, да? — вдруг спросил Конрад. Гермиона перевела на него взгляд. — С кем? — С той, в чёрном, — он сплюнул травинку, решил, что разговор того стоит. — Я видеть видел, дак далеко было, но силуэт… Ну. Не из наших. Ты когда к ней поехала, я уж думал, нам хана. — Живой вроде, — заметила она. — Все руки‑ноги при тебе. — То-то оно-то да, — сказал Конрад. — Но городская стража потом, бывает, прицепится: мол, видел чародейку — отчего не сообщил? А ты им чё? «Я, мол, мужик простой, лишнюю голову не выращиваю». Они не оценят. — Тогда не рассказывай. — А тебе? — спросил он. Она пожала плечами. — Мне всё равно. Я и так знаю, что она в городе будет. — Вон оно как. Откудась? — оживился он. — Не твоего веса тайна, — отрезала Гермиона. — Твоя забота — довезти железки до Новиграда. Моя — не дать никому по дороге отгрызть тебе голову. Конрад цыкнул языком. — Удобная у вас работа, — пробурчал он. — Всегда можно сказать «не моя забота». — Это у вас удобная, — парировала она. — Всегда можно сказать «я просто вёз товар». Он хотел что‑то ответить, но обоз как раз упёрся в плотную, липкую кучку тел впереди. Пришлось сдержать и коня, и реплику. Очередь к воротам начиналась задолго до самих ворот. Сначала на дороге просто было тесно, потом поток людей почти остановился, только переливался, как густая каша в котле, когда её лениво помешивают. Гермиона подалась чуть вперёд в седле, чтобы лучше видеть. Зрачки, сжатые на ярком свету, реагировали быстрее, чем у обычных людей: выхватывали из общей массы отдельные детали. Вот мужик, с лицом цвета сырого теста, жмущий к груди узелок и оглядывающийся через каждые три шага. Вот женщина с синяками под глазами и сухими, как жгуты, руками, толкающая тележку, на которой лежит старик, больше похожий на связку костей в тряпках. Вот парень, у которого нет одного уха, зато есть нижняя губа, прокушенная до крови. На уровне звука она слышала гул, куда грязнее деревенского. Там страх был простой: тварь вылезет — тварь утащит, здесь же страх был многослойный: с одной стороны — за стенами, а с другой — перед ними. — Вон, — Конрад кивнул подбородком вперёд. У ворот торчали два высоких каменных столпа, над ними высилась зубчатая стена, по которой лениво прохаживались стражники в городских цветах. Но главное были не они. Сбоку, у деревянной площадки, стояла группа в другом одеянии: белёсые плащи, нашивки с огненным символом. Жрецы и стража Вечного Огня. У площадки уже строили кого‑то в ряд: людей заставляли снимать рубахи, показывать спины и груди. Стражник подбрасывал на ладони короткую палочку с выжженным знаком, словно боялся, что от прикосновения к чьей‑нибудь коже она вспыхнет. — Проверка на клейма? — спросила Гермиона. — Ага, — буркнул Конрад. — Говорят, у колдуний какие‑то знаки особые. Так они теперь всем животы разглядывают. Один купец пару дней назад рассказывать пытался, как его перед всей семьёй раздели. Весело. — Развлечения в Новиграде всегда были своеобразные, — отозвалась она. Зола нервно фыркнула, поймав запах пота, ладана и тошнотворно сладких благовоний. Гермиона нащупала её шею, сжав пальцами кожу чуть сильнее, чтобы успокоить. Медальон на груди не дрожал — церковные фокусники к Хаосу отношения не имели, ибо работали на другом топливе, но сам вид белых плащей раздражал. Очередь двигалась медленно, и время от времени впереди вспыхивали возмущённые голоса, но быстро стихали: там были и городские стражники с копьями, и пара здоровенных типов в плащах с символом Огня — наверняка храмовые дружинники. — Смотри‑ка, — сказал Конрад. — Сейчас и нас будут спрашивать. Он оказался прав, и через некоторое время от ворот к их части очереди протиснулся городской стражник в железной шапке, с длинной пикой и лицом человека, которого уже достало всё, что движется. — Кто тут с товаром? — рявкнул он. — Мы, — отозвался Конрад, показывая на повозки. — Купец Герман, товар кованый. — Туда, — стражник коротко кивнул на крепостные ворота, — справа поедете, для торговых. Налог укажут на въезде, ток это, храм требует пожертвования. Не лезьте против традиции, усекли? — У храмов всегда традиция одна, — пробормотала Гермиона себе под нос. — Бери у тех, кто слабее. Стражник перевёл на неё взгляд, заметил мечи, медальон, из-за чего губы у него чуть скривились в нескрываемом презрении. — А ты что за фрукт? — спросил он, хоть и без настоящей угрозы. — Проводник, — ответила Гермиона. — Ведьмачка. С ними. Она кивнула на обоз, а стражник только фыркнул. — Ведьмачка, — протянул, будто пробуя слово. — То есть монстров рубишь, да? А людей? — Людей у вас и так много, — отозвалась она. — Справитесь и сами. Пара мужиков сзади прыснули, и стражник хмуро на них покосился, но ссориться не стал — работы и без того было выше крыши. Только махнул рукой. — Ладно, езжайте. Только без фокусов, — добавил. — Тут тебе не тракт, тут храм, купцы, закон. Поняла? — А я уж размечталась устроить тут фокусы, — буркнула она. — Жаль мне за них не платят. Он уже уходил, так что, возможно, и не слышал. Да и неважно. Очередь продвинулась и теперь до площадки с белыми плащами оставалось всего несколько десятков шагов. Люди впереди явно нервничали: кто ругался шёпотом, кто пытался прикрыться плащом, словно ткань отведёт руку проверяющего. Один из жрецов Вечного Огня вышел вперёд. Лицо у него было вытянутым, худым, с аккуратно подстриженной бородкой. Для пущего благочестия он держал в руках небольшой металлический жезл с эмблемой Огня. На поясе у него висел кинжал, явно из тех, которыми не крестятся, а режут. — Следующие! — гаркунул он. — Снимать верхнюю одежду, мужики по пояс, бабы — по усмотрению храмовой стражи. Гермиона вздохнула. — Твою мать, — тихо сказал Конрад. — Опять эта хрень. Когда подошла их очередь, жрец смерил их взглядом. Конрада с охранниками он почти сразу отослал к боковому заезду, видимо, заметив у них ярлык купца или записку городского писца. Потом его внимание неожиданно прилипло к Гермионе. Она не двигалась. Плащ с неё уже был снят, так что она стояла в подбитой кожаной куртке, на которой любые «клейма» было не разглядеть, даже если очень захотеть. — Ты, — сказал жрец. — Вижу, с мечами. — Глаза у тебя рабочие, — сказала она. — Уже хорошо. — Сними, — он кивнул на куртку. — И покажи медальон. — Медальон и так видно, — ответила Гермиона. — А куртку я не снимаю по требованию первых встречных. Заводится дурная привычка. Он сузил глаза, понимая, что ему попалась не та, кто стыдливо мямлит, и впечатление ему это явно не нравилось. — В Новиград не всякий войдёт, — сказал он тоном, обкатанным, наверное, на десятках людей. — Здесь закон Вечного Огня. Маги, ведьмаки, ересиархи… — Ведьмаки, — перебила его Гермиона, — здесь давно. И работали тут, пока твой Огонь ещё по подсвечникам в подвале ползал. Где‑то у ворот висит старый указ о том, что ведьмакам проход не закрывать. Или сожгли, когда вас прибавилось? У него дёрнулся угол рта: то ли от раздражения, то ли от того, что она попала в точку. — Дерзкая баба, — заметил он. — У меня работа такая, — отозвалась она. — Быть вежливой на тракте редко помогает, когда тебе в лицо летит, к примеру, накер. Он посмотрел на Конрада. — Она с вами? — С нами, — кивнул тот. — По договору. Если что, ублюдков по ямам раскидает, а не вас. Жрец ещё пару ударов сердца изучал ведьмачку, словно пытаясь найти на ней ту самую «нечисть», с которой можно было бы устроить показательную сцену. Но потом, видать, решил, что не сегодня. — Проезжайте, — сказал он нехотя. — Но помни, выродок нечестивый… если тебя поймают за колдовством в городе, храм будет первым, кто об этом узнает. — Если меня поймают, — спокойно сказала она, — тебе об этом уже никто не расскажет. Он не нашёлся, что ответить внятное, только дёрнул подбородком и отвернулся, окликая следующую жертву. — Ты их любишь, я смотрю, — пробормотал Конрад, когда они тронулись. — Как лишай на заднице, — ответила Гермиона. — Жить не мешает, но зудит. Ворота глотнули их в тень. Переход из света в полумрак всегда был неприятным моментом. Обычный человек в такие секунды моргал и спотыкался. У Гермионы же зрачки расползались сами по себе, подхватывая редкий свет факелов и выхватывая из темноты влажный камень, пятна плесени, да скопления мусора. Проезжая под сводом, она чувствовала обострённый запах каменной сырости, старых костров, мочи и копоти. Где‑то в нише, набросав хворост, скучал паренёк из городской стражи и лениво грел руки над дохлым факелом. За воротами мир сразу расширился. Узкая полоса дороги раздвоилась: одна шла к складам, другая же вела к рыночной площади: крики, стук молотков, рев скота, запах свежей рыбы, которую уже успели испортить, — всё это навалилось разом. Новиград не пытался понравиться. Он просто был в своём обычно мерзко-грязном виде. — Я всё время забываю, как тут шумно. Дак ещё и говном воняет, — мрачно сказал Конрад, оглядывая ряды строений. — В городах всегда так, — ответила Гермиона. Они ещё немного проехали вместе, а потом путь разошёлся. Обоз свернул туда, где торчали крыши складов, кран‑балки и слышались грубые голоса грузчиков, а ведьмачка спешилась у перекрёстка. — Ну, — Конрад спрыгнул с седла, хлопнул её по запястью. — Сопроводила как надо. Герман своё слово держит. Он порылся в кожаной сумке и вытащил кошель: не слишком тяжёлый, но и не пустой. Гермиона взвесила его в ладони, и по звуку и тому, как монеты перекатываются, можно было сказать, что там приличная смесь меди с парой серебряных. — Нормально, — сказала она. — На корм лошади и пару кружек пива хватит. — Ежели не в самых дорогих притонах, — фыркнул Конрад. — В «Королевском дельфине» у тебя только за место за столом возьмут по кроне. — Я и не пойду туда, — отозвалась ведьмачка. — Мне бы кровать, которая не развалится подо мной, и стены, через которые не ссыт весь двор. Он усмехнулся, поправил ремень с мечом. — Тогда тебе не в порт и не в Лачуги, — посоветовал Конрад. — Там разве что клопы будут тебе рады. Держись ближе к рынку. «Кивок грабаря», «Корчма у Рыбака», «Корчма у Золотого осетра»… спросишь — покажут. Только цены везде конские. — Я к этому привычна, — сказала она. — За работу платят так, будто мы древесных духов из норы выкуриваем, а не кишки собираем. Зато потом каждый корчмарь уверяет, что кормит ведьмака «по-семейному». — По-семейному — это когда тебя за стол не пускают, — хмыкнул Конрад. — Но ты заходи, если чего. Если повезёт, ещё пересечёмся. Новиград тесный, как штаны у толстяка. Она коротко кивнула. — Живи, Конрад. Постарайся. — Ты тож, Волчица, — ответил он. — И чтоб твоя ведьмачья башка не попала под топор у этих… — он мотнул подбородком в сторону храма, — моралистов. Он вскочил в седло, щёлкнул языком, и обоз потянулся дальше, ныряя в сторону складов. Голоса, ругань, лязг цепей — всё это скоро укрыло его след. Гермиона осталась в дорожной пыли на перекрёстке. Вокруг город дышал ей в лицо: камнем, дымом, рыбой и человеческим потом. — Ладно, Зола, — она почесала кобылу под чёлкой. — Сначала стойло, а потом и работа. Зола мотнула головой так, будто возражать не собиралась, но и радости особой не испытывала. С конём по мощёным улицам идти было неудобно: копыта то и дело попадали в выбоины, а колёса телег скрипели слишком близко. Гермиона выбрала более широкую улицу, где запахи складывались в плотный слой: свежий хлеб, дым от очагов, моча у стен, дёготь, ржавчина, да рыбные кишки. С правой стороны тянулись лавки: портные, сапожники и целая куча торговцев всякой мелочёвкой. Между ними крутились низушки — короткие, кругленькие, с мягкими лицами и босыми волосатыми ступнями. От них пахло мукой, жареным луком и чем-то сладким, тягучим, вроде грушевого соуса, который ей однажды подсовывал один особенно настойчивый трактирщик в Темерии. — Стойло где? — спросила она у первого попавшегося парня в замызганной куртке, который как раз пытался пристроить связку моркови какой-то торговке. — Для кого? — тот машинально глянул на Золу, и глаза у него слегка округлились. — Ого. Мать моя, да это ж… — Лошадь, — подсказала Гермиона. — Большая. Коричневая. Не кусается, если ей не лезть в пасть. — Да не про лошадь, — пробормотал он, разглядывая медальон. — Ты ж… — Да, — она махнула рукой. — Ведьмачка. Так, где стойла, пока она ноги о мостовую не переломала? Парень сглотнул, и от него понесло острым кислым запахом страха, но вместе с тем и желание подзаработать. — Видишь вон тот дом, с вывеской — конь такой, как будто его по башке били? — он кивнул чуть дальше по улице. — Там корчма «У Кривого гнезда», рядом двор. Там берут лошадей. Только смотри, чтоб по деньгам не ободрали. Хозяин… ну… любит монетки. — Монетки любят все, — сказала она. — Спасибо. Она двинулась дальше. Нужная корчма обнаружилась быстро: вывеска и правда изображала коня с настолько дебильным выражением морды, что даже Зола фыркнула, остановившись под ней. Во двор вела широкая арка, а в глубине было видно несколько стойл и невысокую фигуру, которая именно сейчас ругалась с краснолюдом из-за цены. — Я тебе говорю, Хальдор, — вопил невысокий, но широкий мужик с кожаным фартуком, — твой жеребец жрёт как три стражника вместе взятые! — Зато каждый из моих жеребцов стоит пятерых твоих стражников, — рявкнул краснолюд, поглаживая бороду. — И если ты думаешь, что я буду переплачивать за твоё заплесневелое сено… — Развлекаются, — тихо произнесла Гермиона и въехала во двор. Оба спорщика на секунду отвлеклись: хозяин двора — человек, по всему — уставился на неё сначала как на кошмар из ночи, потом взгляд его перешёл на мечи, а дальше на медальон. — Ох ты ж, — сказал он коротко. — Ещё один. Чтоб вас, выродков, Огнём… э-э… приветствовали. Краснолюд хмыкнул. — Блюди язык, Лутек, — сказал он. — А не то тебе не только кони, но и кости стоить будут дороже. Ведьмаков, видишь ли, дразнит. — Ведьмачка, — поправила Гермиона автоматически. — И дразнить меня действительно не стоит, я иногда отвечаю. Лутек скривился. — Чё пришла? — спросил он. — Коня поставить? — Коня поставить, самой помыться, если у тебя тут вода есть не только для лошадей, и узнать, где поблизости трактиры, где людей меньше, чем клопов, — перечислила она. — По порядку. Он фыркнул. — Коня — два орена за день, — выдал он сразу. — Сколько? — переспросила она лениво. — Ну… — Лутек замялся, взглянул на краснолюда, тот приподнял бровь. — По… орену. В день. С сеном. — Пол-орена, — сказала Гермиона. — Сена она всё равно половину раскидает, а воду попьёт из сточной лужи, если ты ей позволишь. — Да это грабёж, — возмутился тот. Краснолюд ухмыльнулся. — Ты ж только что сказал, что она выродок, — заметил он. — Пусть хоть скидку получит за оскорбление. Лутек поморщился, качнул головой. — Ладно, пол-орена, мать вашу. Но чтоб без всякой заразы, ведьмачка. Лошадь мне целую оставь. — Если у тебя во дворе не начнётся пожар, — кивнула она. — Монеты вперёд или после? — Вперёд, — мгновенно сказал он. — Вот это я понимаю, — буркнула она, доставая кошель. — Честный человек. Она отмерила пару медяков и отдала. Лутек пересчитал, тут же пряча в карман. — Там, — кивнул он на свободное стойло. — Поставь. Ведро с водой рядом, сена накину. Насчёт помыться — у меня не баня, но таз и чистая вода найдутся, если не брезгуешь. За пару медяков. — Не брезгую, — ответила она. — После пары дней дороги и водяной бабы в придачу мне всё равно, главное — смыть с себя чужую слизь. Краснолюд прыснул от смеха. — Ох, люблю я ведьмаков за язык, — пробормотал он. — Хальдор, — представился он, слегка наклонив голову. — Вдруг ещё пересечёмся. — Может, — кивнула она. — Если твой жеребец не съест тебя раньше, чем налоговый чиновник. Она отвела Золу к стойлу. Кобыла повела себя прилично: потянулась к сену, фыркнула, а затем ткнулась ведьмачке в плечо напоследок. — Стой тихо, — сказала Гермиона, похлопав её по шее. — Горожанку из себя только не строй. Зола мотнула головой так, будто именно это и собиралась сделать. Вода нашлась в виде большого таза, который Лутек поставил за сараем. Она плеснула туда из бочки, забрала у него кусок серого мыла, заплатила ещё медяк и умылась, насколько позволяли обстоятельства. Город с неё стекал вместе с пылью: капли оставляли на коже полосы, но в голове стало чуть яснее. Когда она снова натянула перчатки и поправила ремень с мечом, мир вокруг казался не таким липким. — Трактиры? — напомнила она Лутеку. — А, ну, — почесал тот щеку. — Если тебе не до песен и баб, а до нормальной жратвы, то ступай к «Кивку грабаря». Это ближе к рынку. Если хочешь послушать, как орут про Вечный Огонь, иди к «Королевской ласточке» возле площади Иерарха. А если тебе чародеек да поэтов подавай… — он ухмыльнулся, — то корчма «У Короля Рыбака» и «Постоялый двор «Рыбачья птица». — «Рыбачья птица»? Он моргнул. — Там, говорят, и барды всякие, и господа, и прочая шваль. Цены, правда… ух. — Барды мне ни к чему, — отрезала она. — А вот господа… Иногда среди них водятся нужные мне люди. Лутек пожал плечами. — Твоя шкура, ведьмачка. Она двинулась в сторону рынка, выбирая улицы по запахам и шуму. Чем ближе к центру, тем плотнее становился людской поток. Зрение подстраивалось к хаосу само: она различала шевеление плеча, когда кто-то собирался повернуть, замечала лёгкий наклон головы у торговца, который уже открывал рот, чтобы застыдить проходящих мимо, ловила в толпе тень, где кто-то стоял слишком долго и слишком тихо, чтобы просто любоваться видом. Один из таких тихих оказался карманником. Он шёл справа, в полшага позади, и его движения были вроде бы обычными, пока его взгляд не задержался на ремне ведьмачки, на том месте, где под плащом прятался кошель. Пульс у него участился, и она это поняла не только, благодаря слуху, но и потому, что нюх словил лёгкое изменение запаха пота: тот стал чуть более острый и солёный. Когда его рука двинулась вперёд, пытаясь незаметно скользнуть под плащ, её пальцы уже сжимали его запястье. — Не туда, — сказала она спокойно. — Твой товар впереди, на лотках. Парень — лет шестнадцать, может, — дёрнулся, как рыбина на крючке. Щёки вспыхнули, а губы дрогнули. — Я… я… — Ты полез туда, куда не стоит, — сказала она. — Может, в другой раз тебе повезёт меньше, и ты полезешь к тому, кто сразу отрежет тебе кисти. Он сглотнул. — Я… больше не буду, госпожа, — выдохнул. — Клянусь… — Никому здесь твои клятвы не нужны, — перебила она. — Просто иди. И постарайся, чтобы следующий, кого ты обчистишь, не был ведьмаком. Она отпустила его, и парень тут же метнулся в сторону, исчезая в толпе и оставляя после себя запах страха и облегчения. «Успокоила. Да. Не благодари», — отметила она мысленно. Рынок Новиграда встретил её криком. Кто-то продавал рыбу, выкладывая её прямо на доски, облепленные мухами. Кучка низушек спорила с краснолюдом о цене на капусту, а вдалеке слышался голос проповедника Вечного Огня, который вещал о нечистых расах и опасности магии. — …и вы, братья и сёстры, не поддавайтесь на сладкие речи чародеек! — доносилось сквозь шум. — Они желают лишь одного: власти без границ, без королей, без храма! Их Ложа — это змеиное гнездо, и каждая их «помощь» — яд в чаше! При слове «Ложа» у Гермионы слегка дернулось левое веко, да и письмо под рубахой внезапно потяжелело. Она повернула голову. У лестницы, ведущей к площади Иерарха, стоял священник в белом, с символом Огня на груди, а вокруг него толпились люди. Некоторые кивали, некоторые просто слушали, у кого-то в глазах была скука, у кого-то даже рвение. — И ведьмаки! — продолжал он. — Да-да, эти «нейтральные» мутанты, которые, мол, служат лишь контракту! Контракт кому? Кто платит больше, тот и прав! Они не лучше чудовищ, которых рубят! Пара голов повернулась к ней, да и сам проповедник тоже заметил жёлтые глаза. — Вот он, пример! — взвизгнул он. — Выродок с мечами, вошедший в наш благочестивый город! Люди вокруг притихли. Гермиона остановилась, глядя на него снизу вверх, не особенно поднимаясь по ступеням. Воздух вокруг него пах ладаном, вином и застарелой, привычной злобой. Никакой магии. Только слова. — Не повезло тебе, — тихо сказала она себе. — Нашёл объект. Она могла бы развернуться и уйти — не в первый раз слышит подобное, но сейчас, после омута, водяницы и разговора с Беллатрикс, проповеди про Ложу на голодный желудок действовали хуже, чем кислое пиво. Она медленно поднялась на пару ступеней. — Ты что-то сказал про контракт, — бросила она. — Интересно стало. Проповедник выпрямился, заметно довольный вниманием. — Я говорил, — громче повторил он, чтобы услышали все, — что такие, как ты, служат лишь монете. — И что в этом плохого? — спросила Гермиона. — Кого-то убивают и меня зовут. Я делаю работу, беру деньги. Всё просто. — А если тебя нанимают маги? — в голосе его зазвенел ядовитый интерес. — Если они платят больше? — Маги редко нанимают ведьмаков, — сказала она. — Им легче сделать так, чтобы монстр вырос сам. Послышались смешки, а несколько человек отвели глаза, но усмешки не спрятали. Проповедник побагровел. — Вы слышали! — крикнул он. — Даже мутант признаёт, что маги — породители чудовищ! — Не выворачивай, — устало сказала Гермиона. — Я сказала другое. — Здесь говорю я, — рявкнул он. — Потому что храм — это порядок! — О да, — тихо отметила она. — Порядок — это когда сжигают тех, кого боятся. Несколько человек перемялись, и один мужик в заляпанной куртке пробормотал: — Дык, хватит уже, отец Патрик. Дай людям торговать. — Замолчи, сын мой, — бросил священник. — Я… Гермиона спустилась на ступень ниже. — Не бойся, — сказала она сухо. — Я не задержусь. Она повернулась к толпе. — Кому нужно, чтобы чудовище перестало таскать детей из кровати, — сказала она, — ищите ведьмака. Кому нужно, чтобы кто-то полил костёр под чужой задницей, идите к нему. Она кивнула на проповедника. — Каждый сам выбирает, что для него важнее. Ещё пара смешков. Отец Патрик что-то выкрикнул про «ересь» и «оскорбление храма», но она уже шла прочь, не оглядываясь. Нюх улавливал лёгкий запах раздражения и досады, но страха не было. Она знала меру: не стала хвататься за меч, не плюнула ему в лицо. По крайне мере, пока что. «Влезешь глубже — потом же сама и выкапывайся», — голос Весемира всплыл в голове, как всегда вовремя. Она свернула в сторону, туда, где над крышей торчала аккуратная вывеска с птицей, держащей в клюве рыбку. Вот и сама «Рыбачья птица». У входа толпились люди, но внутри было просторнее, чем снаружи: большой зал, деревянные балки под потолком, сцена в углу, где какой-то бард бренчал на лютне и пел что-то о несчастной любви к дриаде, а у стойки стоял беловолосый низушек в аккуратном жилете, полки за которым были уставлены бутылками. Запах здесь был другой: меньше мочи, больше вина, тушёного мяса, дешёвых духов и дыма от качественных свечей. Магия в воздухе тоже слегка ощущалась, правда, не сильная, а аккуратная, вроде незаметной гламарии, которой иногда пользовались чародейки, чтобы мягче выглядеть при свете. Гермиона провела взглядом по залу и сразу заметила несколько деталей: за угловым столом сидел краснолюд с расчётливым взглядом и сумкой, похожей на то, в чём носят записи; рядом с ним — человек в дорогом, но немодном камзоле. У сцены кучковались студенты — пахло от них чернилами, табаком и тем особым, юношеским желанием произвести впечатление. В дальнем углу двое мужчин в кожаных плащах сидели спиной к стене, но лицами к залу — привычка тех, кто не любит сюрпризы. И ещё один запах — почти неуловимый, пряный. Хаос, замаскированный под аромат какой-то редкой травы. Не такой насыщенный, как у Беллатрикс, но знакомый по другим магам. — Добрый день, госпожа, — голос вывел её из наблюдений. Низушек за стойкой вежливо улыбался. Лицо у него было мягкое, глаза внимательные, а руки, на удивление, чистые, что было редкостью для корчмы. — Комната нужна? Или только поесть? — И то, и другое, — ответила она. — Комната на пару дней. Не под крышей и не над кухней. Желательно без клопов. — Желания у вас, госпожа, вполне благородные, — хмыкнул он. — Я Милька, хозяин. Комната найдётся. Клопов не обещаю — это, знаете, как налоги: где люди, там и клопы, — но постараюсь подобрать ту, где их меньше. — Цена? — Комната — три орена ночь, — отрапортовал Милька. — С едой — четыре. С баней — пять. — Баня есть? — удивилась она. — Уважающее себя заведение без бочки горячей воды — не заведение, а сарай, — обиделся он понарошку. — Ну так что, госпожа ведьмачка? Он сказал это спокойно, без гримасы и без суеверного перекрестья. — Откуда знаешь? — спросила она. — У меня нюх хуже, чем у вас, — признал низушек, — но глаза работают. Мечи, медальон, взгляд как у того, кто измеряет расстояние до горла, а не до прилавка. — Три орена, говоришь? — вернула она разговор на нужный лад. — Для вас, — сказал он, — два. Остальное доберём на еде. Ведьмаки народ нерегулярный, но шуму вокруг много. А шум, как ни странно, привлекает тех, кто платит. Она приподняла бровь. — То есть я у тебя как вывеска буду, — констатировала она. — Вы сказали то, что я подумал, госпожа, — Милька развёл руками. — Но вывеска ж тоже не бесплатно висит. — Ладно, — кивнула она. — Два орена за комнату и еда по меню. Без твоих «особых предложений». — Идёт, — оживился он. — Часть платить сейчас, остальное можно потом. Она отсчитала две монеты и бросила ему на стойку. Он ловко поймал, не дав им укатиться. — Съешьте пока тушёную баранину с репой. Уж очень сегодня повар постарался. И пиво… ну, пиво как пиво. — Главное, чтоб не убило, — сказала она. — За это у нас доплата, — тут же ответил Милька. — Убийственное пиво — на один орен дороже. Она не удержалась от короткой ухмылки и забрала деревянный жетон, который он протянул — видимо, знак для служанки. Пока она пробиралась к свободному столу у стены, медальон на груди едва заметно дрогнул. Гермиона подняла взгляд. В дальнем углу, за столом, сидели двое: женщина в простом сером платье с плащом, наброшенным на плечи, и мужчина с аккуратно подстриженными усами. Женщина на первый взгляд была обычной — волосы заплетены, лицо неброское. Но запах… Те же травы, что тянулись от письма, вот только без нильфгаардских масел, кофе и золота. Здесь был северный вариант: дым очага, немного корицы и лёгкий привкус озона. Она вспомнила, как Весемир рассказывал о магах в Новиграде: «Теперь они все по углам сидят, — ворчал он. — В подвалах, на чердаках, в «подпольных лечебницах». Ложа ихняя шепчется по углам, а Вечный Огонь только рад — появится повод разжечь костёр». Гермиона села, поставила мечи так, чтобы они не мешали, но были под рукой. Служанка принесла миску с бараниной и кувшин пива. Еда, впрочем, пахла сносно: мясо, специи и немного подгоревший жир. Ела она быстро, не отрываясь, пока вдруг не уловила обрывок разговора из угла. — …говорю тебе, Ложа ещё дышит, — негромко, но отчётливо говорил мужчина. — Филиппа не зря собирает людей. — Филиппа собирает тех, кто хочет вернуться к тому, что было, — ответила женщина. — А это невозможно. Танедд не отмотать назад. Имя ударило, как щепотка соли, попавшая на свежую царапину. Филиппа. Танедд. Ложа. Письмо под рубахой неожиданно стало горячее. — А ты? — спросил мужчина. — К чему ты зовёшь? Женщина усмехнулась. — К тому, что магам придётся перестать прятаться. Голоса смешались с шумом зала, и уловить слова дальше стало труднее, так что Гермиона допила пиво, поставила кружку и вытерла губы. Можно было сейчас подойти, швырнуть письмо на стол и спросить: «Кому из вас нужно это видеть?» Можно было подняться наверх, выбросить письмо в дымоход, сжечь и забыть. Можно было сделать вид, что она просто ведьмак, которому до игр магов нет дела. Она ещё пару ударов сердца сидела неподвижно, а потом поднялась, забрав с собой только жетон на комнату, да мечи. — Милька, — бросила она по дороге, — где у вас лестница наверх? — Там, — он кивнул в сторону коридора. — Вторая дверь слева. Комната будет готова через пятнадцать минут. — Мне хватит и десяти, — сказала она. — Просто хочу бросить вещи. Подниматься по лестнице было странно трудно — ноги были тяжёлые, но тело знало, что это не от усталости. Скорее, от того, что каждый шаг приближал её к необходимости выбирать. Комната оказалась такой, как обещал Милька: небольшая, с узкой кроватью, умывальником в углу и крошечным окном, за которым виднелась лишь кирпичная стена соседнего дома. Гермиона закрыла дверь на засов, бросила плащ на стул, а мечи повесила на крюк у кровати. И потом вытащила письмо. Она перевернула лист, но на обороте так ничего и не было: ни подписи, ни пометок. Если бы не запах, это могло бы быть просто аккуратно написанное философствование. Но запах был. Те же травы, что от омута и те же ноты, что от самой Беллатрикс. Гермиона ненадолго прикрыла глаза. Беллатрикс в седле, чёрное, золото, улыбка, как лезвие. «Ты выбиваешь последствия. Я работаю с причиной». Она хмыкнула. — Причина тоже, бывает, получала мечом по морде, — сказала она вслух пустой комнате. — Надо только ловко подойти. Письмо она сложила аккуратно, но на этот раз не спрятала под рубаху. Засунула под матрас, ближе к изголовью, туда, где рука нащупает его в темноте, если вдруг придётся бежать. Потом она умылась водой из кувшина и растёрла лицо холодными ладонями, чтобы сдвинуть остатки дорожной усталости. «Сначала узнаешь, кто в городе что говорит, — сказала себе. — Потом уже будешь решать, в какое дерьмо лезть». Зола там, у Лутека, должна была уже обнюхать всех соседних коней и понять, что вот эта, проклятая часть Новиграда — её временный конюшенный ад. А у ведьмачки был день, максимум два, чтобы понять, где в этом городе найти нильфгаардскую чародейку, которая хочет «строить новое», и тех из Ложи, кому письмо было адресовано. Она ещё секунду постояла у двери, а потом вышла в коридор, спустилась вниз, обратно в шум, свет и запахи «Рыбачьей птицы». Магия в зале всё так же шевелилась лёгким, недовольным ветерком, но Гермиона направилась не к углу, где сидели серые и обсуждали Филиппу, а к стене с досками, на которых висели объявления. Работа — лучший способ не застрять в чужих разговорах. И уж тем более, в своих мыслях. И лучшая маскировка для того, кто пришёл в город по совсем другим делам. На доске висело всё, что обычно вешают там, где люди хотят избавиться от своих бед за чужой счёт. Криво прибитый лист с жирными потёками гласил: «Пропала коза, откликается на имя Лили, нашедшему — благословение и пирог». Ниже аккуратным, ровным почерком было написано: «Уважаемые господа, мастер-кузнец Ардан просит не бросать в его двор дохлых крыс. Они сами туда приходят». Кто-то старательно вывел углём: «Ищу работу. Руки есть, ноги тоже. Не пьющий. Почти». Гермиона промчалась глазами по ерунде и задержалась там, где было хоть что-то интересное: «Объявление для ведьмаков и иных знающих. — буквы были ровные, а чернила, судя по запаху и цвету, не самые дешёвые. — В районе Рыбного рынка, у стоков, по ночам слышны странные крики, обнаружены останки рыбаков и грузчиков. Стража занята более важными делами и посему не вмешивается. Требуется знающий монстров человек. Оплата по договору. Обращаться к мастеру травнику Эвальду, лавка на Рыбном ряду, рядом с домом сушёной рыбы». Ниже кто-то дописал: «Ещё одна пропала, жена Грегора. Кости не нашли». Рядом висело ещё одно объявление: «Подвал в доме на улице Плотников, у Старого моста, населился чем-то, что воет и портит солонину. Хозяин Сигизмунд, платёж в кронах». И ниже размашисто кто-то приписал: «Ублюдки, это коты. Оставьте котов в покое. — подписано: «Друзья животных». Гермиона хмыкнула. Подвал с котами можно было оставить местным идиотам, а вот Рыбный ряд — другое дело. — Выбирать будешь по запаху или по почерку? — спросил рядом голос. Она повернула голову. У доски, чуть поодаль, топтался сухоплечий тип в серой куртке писчего — чернильные пятна на пальцах, перо за ухом, а за поясом виднелась кожаная сумка. Лицо у него было усталое, нос острый, но глаза цепкие. — По тому, где люди чаще дохнут, — отозвалась она. — И где стража внезапно оказывается «занята важными делами». Писец дернул щекой. — А, — сказал он. — И это у нас ведьмаки зовутся, да? Дела выбирать умеют. — Ведьмачка, — поправила она. — И да, умеют. Это, случайно, не ты приколачиваешь всё это к доске? — Я, — он не стал отпираться. — Бургграф велел: дела, письма, объявления — всё через канцелярию. А канцелярию через меня. Лотар, городской писарь. — Удобно, Лотар, — сказала она. — Ты хоть знаешь, что у вас там, на Рыбном ряду, творится? Или только бумажки пишешь? Он вздохнул и почесал переносицу. — Знаю я, куда оно пахнет, — буркнул. — Рыбаки не первый день про вопли у стоков толкуют. Один пришёл без руки, другой вообще не пришёл. Стража туда нос совать не спешит. Говорят: «Это ж монстры, вот пусть ведьмаки и разбираются». А ведьмаков в Новиграде мало, а жаловаться есть куда. — Об оплате там написано «по договору», — заметила Гермиона. — Это у вас значит «попробуем сбить цену до медяка» или «действительно готовы платить»? — Как договоришься, — он развёл руками. — Эвальд — травник не из бедных. Работает давно, клиентов полно. Говорят, лечит лучше, чем некоторые ваши чародеи. И Вечному Огню лишний раз в карман не лезет. Так что торговаться будет, но не до последней корки. Она сощурилась. Имя ничего не говорило, но сочетание «травник» и «рядом со стоками» звучало, как начало приличного дня. — Кто еще что-то вешал про ту же часть города? — спросила она. — Не рыбаки ли только воют? Лотар кивнул на другой лист, помятый, но ещё державшийся. «Нанимается храбрый человек для сопровождения повозки с травами от Рыбного рынка до улицы Резчиков. Опасаюсь нападения мародёров или иных порождений трущоб. Платёж — два орена. Обращаться: мастер травник Эвальд». — Он, — подтвердил писарь. — Уже пару раз кто-то по его людям стрелял из тени. Он жаловался в канцелярию, но стража руками развела. Мол, пока трупов нет — не наша забота. — А когда появятся, — сухо сказала Гермиона, — скажут: «Поздно». — Вот и он так и говорил, — криво усмехнулся Лотар. — Только ему от этого не легче. Она сорвала с доски объявление про Рыбный ряд и свернула в трубочку. — Где его лавка точно? — уточнила. — Рыбный ряд у вас не один. — Иди по улице к порту, — объяснил писарь. — Как нос ударит так, будто тебя тухлой селёдкой по морде шлёпнули, значит, дошла. Там ряды под навесами. Лавка Эвальда с вывеской морского чудища. Он почему-то решил, что так клиенты лучше запоминают. За ним будет дом сушёной рыбы, не промахнёшься. Туда ещё коты постоянно лапы тянут. — Поняла, — кивнула она. — Если придут жаловаться, что я кого-то зарезала, это к тебе идти или сразу к храму? — Лучше ко мне, — вздохнул Лотар. — В храме сначала подпалят и тока потом выслушают. В канцелярии, наоборот. — Смешное у вас здесь «наоборот», — заметила она. — Ладно. Если что, скажу, что меня к тебе послали. Он поморщился, но ничего не сказал. Гермиона ещё раз скользнула взглядом по доске. Между объявлениями про пропавших коз, котов и «невыдачу долгов» попалось ещё одно слово «Ложа», но уже в другом контексте: кто-то, не умея писать ровно, нацарапал: «Женщина странная приходила, слова говорила про Ложу. Если вдруг она у кого-то ещё была — скажите в лавке у старого Густава». Подпись была настолько кривой, что разобрать имена не вышло. В воздухе запахло не только рыбой и бумажной пылью, но и тем, что Гермиона улавливала всё чётче: город зудел магией. Скрытой, приглушённой, но вездесущей. Как если бы по всему Новиграду кто-то провёл тонкие нити, а теперь иногда поддёргивал. Она развернулась от доски и почувствовала взгляд у себя на затылке: не такой, как у карманников или пьянчуг, которые таращатся на мечи, а более холодный и изучающий. Повернулась Гермиона медленно, чтобы не выглядеть так, будто прямо сейчас готова выхватить клинок. За одним из столов, недалеко от лестницы, сидел мужчина в сером камзоле — тот самый, что говорил раньше о Филиппе. Сейчас он ковырялся вилкой в куске пирога, но глаза были явно устремлены на ведьмачку. Взгляд у него была усталый, внимательный, но, благость, без открытой вражды. Нюх донёс от него запах старых чернил, мокрого камня и лёгкой примеси Хаоса, совсем слабой. Значит, не маг, но давно и плотно трущийся о магию. Женщина, которая была с ним, тоже подняла глаза. Совершенно обыденное лицо, только зрачки расширились слегка, когда она отметила медальон. Запах от неё был сильнее — те самые травы, что били из угла комнаты раньше. — Ведьмачка, — сказала она, не повышая голоса, но так, что слова легко долетели до острого слуха Гермионы. — Новиград сегодня щедр на гостей. Гермиона остановилась ненадолго. — Город вообще редко бывает пустым, — ответила она. — Особенно там, где можно заработать деньги и посмотреть на костры. Мужчина слегка поморщился на слово «костры», но женщина же только чуть наклонила голову. — Твой медальон дрожал, когда ты вошла, — заметила она. — Или это не он, а руки? — Если бы дрожали руки, вы бы сейчас говорили с кем-нибудь другим, — отозвалась Гермиона. — Жаль, — тихо сказала женщина. — Было бы удобнее, если бы все разговоры, от которых пахнет опасностью, сразу его тревожили. — Тогда он бы не умолкал в Новиграде, — бросила Гермиона. Она разорвала зрительный контакт, чтобы не дать втянуть себя в разговор, и пошла к выходу. По пути Милька чуть наклонился к ней от стойки. — Нашла что-нибудь? — спросил он так же тихо. — Или всё одно фуфло? — Нашла, — ответила она. — Если повезёт, вернусь живой и голодной. Подготовь баранину. — С нас баран, с вас чудища, — кивнул низушек. — Только смотри, потом храмовые шныри придут и спросят, чего это ведьмачка у нас поселилась, а чудеса вокруг множатся. — Скажешь им, что я и есть чудо, — отозвалась Гермиона. — Пускай на костре любовно поджарят. Он скорчил рожу, но глаза смеялись. На улице шум был уже другой: ближе к порту слышался удар волн, треск верёвок, да крики грузчиков. Воздух густел солёным запахом и тухлой рыбой. Это было хорошо — Рыбный ряд сам находил нос. Когда она свернула в нужный переулок, запах стал таким, что даже ведьмачье терпение дало трещину: вонь шла из стоков, из ящиков с рыбой, которую почему-то никто не догадался выбросить пару дней назад, от куч отходов под стенами. Глаза различали под навесами шаткие столы с рыбой, ещё свежей, а рядом большие бочки с рассолом и кучи сетей. Люди орали, торгуясь, ругались, плескали водой, чтобы смыть кровь и чешую. Где-то орал ребёнок, которого кто-то дернул за ухо, а чуть дальше ругались двое краснолюдов, деля место на скамье. Лавка Эвальда нашлась быстро: над дверью висело что-то вроде морской чудищи — то ли осьминог, то ли карась, изуродованный фантазией пьяного художника. Табличка гласила: «Травы, настойки, лечебные порошки. Мастер Эвальд. В долг не отпускаю, Вечному Огню скидок нет». Она толкнула дверь. Внутри было тесно, но аккуратно: стеллажи до потолка, банки, мешочки и связки сушёных трав под потолком. Запах для обычного человека был бы убийственным — смесь сотен ароматов. Для ведьмака же это раскладывалось слоями: ромашка, корень мандрагоры, сушёная мята, зверобой, что-то из Брокилона, что-то южное, особенно едкое, и ещё несколько нот, которые она знала по лаборатории Весемира. За прилавком стоял сухонький мужчина лет пятидесяти, в аккуратной жилетке, с круглыми очками на носу. В руках он держал ступку и с силой толпил в ней что-то, пахнувшее терпко. — Закрыто! — рявкнул он на вход, не поднимая глаз. — Я сказал, сегодня клиентов больше не беру, мне и так… Он поднял взгляд, увидел мечи, медальон и жёлтые глаза. — А, — сказал он. — Значит, не клиент. Ну, разве что судьба решила, что у меня теперь ведьмаки за клиентуру. — Ты Эвальд? — уточнила Гермиона. — Он самый, — буркнул травник. — Если ты за настойкой против триппера [чит. гонорея] — я уже всё приготовил. Местным матросам хватает. Но, судя по мечам, ты за другим. Она кивнула и бросила на прилавок свернутое объявление. — Видела на доске. Ты писал, что нужен знающий человек. Пришла посмотреть, насколько сильно он тебе нужен. Эвальд отложил ступку, протёр руки о передник и взял объявление, хотя, очевидно, знал его наизусть. — Да, — сказал он. — Это моё. Никто до тебя не приходил. В этом городе ведьмаки не водятся, как тараканы. А те, что заходят, предпочитают брать контракты попроще. Подвал какой-нибудь, гул в чердаке и побежали. В канализацию мало кто суётся. — У вас под ногами такой запах, что любой подвал покажется раем, — заметила она. — Рассказывай. Кто у тебя пропал и кто вернулся кусками? Он вздохнул и сел на табурет. — Рыбаки сначала шли ко мне, — начал он. — Мол, ночью у стоков кто-то воет. Думали, пьяные. Потом по воде пошла дрянь — рыба в сетях вспухать стала, как будто её сначала в огонь, а потома в лёд окунули. Потом нашли первого. Без личины, как пить дать. Он помолчал. — Без лица — это как? — уточнила Гермиона. — А так, что кожа была снята, как с апельсина шкурка, — раздражённо ответил травник. — Я травник, а не поэт. Кости целые, череп цел, а всё, что между носом и лбом, будто оторвали и вылизали. Я думал, что какая-то тварь, а потом второго нашли. Там хуже. От него шёл запах усталости, крепкого чая и плохо скрытой злости. — У второго, — продолжил Эвальд, — кроме лица, ещё и руки были, как обугленные. Не от огня. Кожа всё ж гладкая, как стекло, а внутри всё… — он мотнул рукой. — Я привык к травам, кишкам, телам. Но такого раньше не видел. Я позвал стражу. Те посмотрели, сказали: «Это не человек сделал, значит не наша забота». И выставили «предупреждение» на доске: мол, по ночам к стокам не ходить. Как будто рыбак не пойдёт ночью к стокам. — И ты решил искать ведьмака, — подытожила она. — Запах воды, ночные нападки, ободранные лица… Похоже на водяную бабу или что-то родственное. Только с примесью магии. — Я знаю, как выглядят работы утопцев и водяниц, — резко сказал травник. — Новиград вокруг водой обложен. Я тут с детства. Это не похоже. Там что-то в самой воде, понимаешь? Он посмотрел на неё через очки. — А ты, как я погляжу, знаешь чуть больше, чем просто «чудище вылезло, чудище зарезали». — Были у меня уже дела с теми, кто любит лезть в водную живность с Хаосом в руках, — сухо сказала Гермиона. — В стороне от Новиграда, правда, но похожее угадывается. — Вот и я о том, — кивнул Эвальд. — Я иногда спускаюсь к стоку за травами, что у воды лучше растут. Так вот, последнее время, когда я туда спускаюсь, там воздух… другой. Не такой, как просто от гнили, а как будто у меня в лавке кто-то открыл два десятка склянок сразу и всё перемешал. Нос ведьмачки уловил в его словах больше, чем прежде: она распознала лёгкий привкус озона вокруг его одежды и не только от трав. Он не спускался без защитных настоек. — Ходил один? — спросила она. — Или с кем-то? — Поначалу один, — признался он. — Потом попросил племянника сопровождать. Нюх у него хуже, чем у меня, но глаза молодые. Он замолчал. — Племянник вернулся? — У племянника не вернулась одна рука, — коротко сказал травник. — А сам он теперь каждую ночь кричит, что «синее лезет из воды». Лекари из храма сказали, что это «наказание за любопытство». Он сплюнул в сторону. — Я людям травы варю, я им жизнь вытаскиваю из задниц, когда они её туда загоняют хмелем и шлюхами, — голос у него дрогнул не от жалости, а от злости. — А Вечный Огонь мне морали читает. И стража пальцем не шевелит. Вот я и написал объявление. — Где племянник? — спросила Гермиона. — Живой то уже хорошо. На него надо посмотреть. — Дома, — ответил Эвальд. — Но сначала… ты возьмёшься? Или мне ещё искать кого-то? Она задержала дыхание, оценивая. Медальон молчал, но в словах травника была знакомая колючесть: кто-то лез в воду не ради того, чтобы просто «запугать рыбаков». Кто-то делал пробу, экспериментировал, тестировал границы. — Пойду посмотрю, — сказала она. — На место и на племянника. Если выяснится, что это просто утопцы, которых вы сами дразнили, — ты мне заплатишь за потраченное время и продолжишь сушить рыбу. Если там воткнули магию, разговор будет другой. — Про деньги или про головы? — спросил он. — Про то, как глубоко ты готов залезть в чужие игры, — отрезала ведьмачка. — Пока что слышу, что ты хочешь избавиться от проблемы. Не слышу, что ты готов связываться с теми, кто её создал. Эвальд смотрел на неё долго, а потом медленно кивнул. — Ты не похожа на «просто меч с ногами», — сказал он. — Хорошо. Племянник живёт за лавкой, в доме. Пойдём. Он вышел из-за прилавка, снял фартук, махнул стажёрке — девчонке лет двадцати, которая аккуратно раскладывала по мешочкам сушёные корни, — и кивком пригласил ведьмачку следовать. Двор за лавкой был узкий, зажатый между домами. Ну и, как в любом дворе в Новиграде, тут было всё: две бочки с водой, подгнившая лавка, верёвка с бельём, пара кур, которые почему-то решили, что она им угрожает, и забор, через который соседские дети явно лазили не раз. Эвальд открыл дверь в низкую пристройку. Внутри пахло киселём, потом, страхом и остатками мази, в которой она отчётливо уловила корень аконита и что-то ещё сильное. На койке у стены сидел парень. Лет семнадцать, максимум. Лицо было худое, кожа бледная, а под глазами тени. Правая рука заканчивалась аккуратной культёй чуть ниже локтя, обмотанной чистой, но наскоро меняемой повязкой. В воздухе тонко висел металлический запах старой крови. При их появлении парень вздрогнул, его взгляд метнулся к мечам и остановился на жёлтых глазах. — Это кто? — спросил он сипло. — Та, кого я звал, пока храм мне в уши заливал, — сухо сказал Эвальд. — Ведьмачка. Парень сглотнул и провёл здоровой рукой по колену, пытаясь опереться. — Мог ведьмака и пораньше привести, — пробормотал он. — До того, как… — До того, как ты полез туда, куда я тебе говорил не лезть, — обрезал его травник. — Молчал бы лучше, Сиг. Имя прозвучало коротко, без нежности, но и без настоящей злобы. Гермиона подошла ближе. — Я не кусаюсь, — сказала она. — Кусается то, что в стоках. Валяй. — Руку показывать? — он дернулся. — А чё там показывать? Нету её. — Не руку, — она наклонилась так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Расскажи с самого начала. Что увидел, что услышал, что почувствовал. Не приукрашивая, без «там было так страшно, что я обосрался». — Я не… — начал он. Она чуть склонила голову. — Штаны пахнут обычным страхом, а не тем, который доходит до жидкого, — спокойно сказала ведьмачка. — Так что не напрягайся. Говори по делу. Сиг шумно выдохнул, опустил взгляд, а потом снова поднял. — Мы с дядькой туда ходили, — начал он. — К стокам. Там, где мостик деревянный, помните?.. А, ладно, вы не отсюда. Там, внизу, корни какие-то растут. Дядька их режет, везёт в лавку. Я с фонарём шёл. Он говорил, сначала спотыкаясь, а потом начал быстрее, как если бы окунулся в воспоминания и переживал всё заново. — Вода там раньше просто воняла, — продолжал Сиг. — Ну, как везде. А в тот раз… как будто железом пахнуть начало. И ещё… как будто молния рядом ударила, только грома не было. Гермиона кивнула. Озон. Мы уже встречались. — Дядя сказал: «Погоди, Сиг, стой, не шевелись». А вода… она как будто закипела. Не на поверхности, а там, глубже. Сначала так… пузырьки. А потом как будто кто-то снизу толкнул. Он передёрнул плечом, здоровая рука вцепилась в простыню. — И оттуда полезло, — прошептал он. — Сначала рука… ну не рука, лапа, хрен поймёшь. Синяя, в пятнах, с перепонками. А потом ещё. И в голове как будто… — он зажмурился. — Кто-то зашептал. Мол «иди». Гермиона почувствовала, как медальон под курткой дрогнул, даже, если сейчас ничего не происходило, она знала, что магия иногда оставляла отголоски. — Я хотел бежать, — Сиг продолжал упрямо, будто боялся остановиться, иначе больше не заговорит, — но ноги будто в воду ушли. А я на мостике стоял! И рука… оно руку схватило. Воды было по щиколотку, а схватило так, будто меня по колено втянуло. Он быстро задышал. — Дальше… я плохо помню, — выдавил он. — Боль была такая, что глазами только всё слиплось. Помню, как дядька орал. Помню, как что-то сверкнуло. Потом запах… жареного. И всё. Очнулся уже тут. — Рукой, говоришь, схватило, — тихо переспросила Гермиона. — А воняет от тебя, Сиг, не только водой и страхом, но и магией. Эвальд дёрнулся. — Ты имеешь в виду…? — То, что там наверху кто-то управлял, — отрезала она. — Утопцы и прочая водяная мелочь головы сами по себе не заговаривают. Да и то, как он описывает — это не простая тварь. Она подошла вплотную к койке и осторожно подтянула край повязки, обнажая край культи. Кожа вокруг была чистая, розовая и без нагноений, но по самому краю белели гладкие, как стекло, участки. Если провести пальцем, то чувствовался не привычный рубец, а что-то… чужое. На этих гладких местах мелькали крошечные, почти незаметные человеческому глазу, нити синеватого оттенка. Они вспыхивали, как искры, и тут же гасли. Медальон подался вперёд и снова дрогнул. — Сидеть, — коротко бросила она парню, когда тот дёрнулся от ощущения её пальцев рядом с раной. — Я тебя не резать собралась. Смотрю только. Она держала руку в сантиметре от кожи, не касаясь, ибо так было легче почувствовать остаточные всплески магии. Внутри что-то холодно шевельнулось. — Кто-то попытался доделать за тварь работу, — сказала она. — Либо остановить, либо наоборот дёрнуть посильнее. — То есть… — Эвальд нахмурился. — Когда я его вытащил… кто-то ещё там был? — Возможно, уже уходил, — ответила Гермиона. — По запаху на берегу посмотрю. Она отпустила повязку и кивнула Сигу. — Спи хоть иногда, — сказала она. — От того, что ты будешь таращиться в потолок, ничего не изменится. — Легко тебе говорить, — буркнул он. — Ты ж туда ещё пойдёшь. — Именно, — сухо ответила Гермиона. — Если повезёт, после меня туда идти не придётся никому. Когда они вышли обратно во двор, воздух показался чище, хоть, по сути, и был таким же. После комнатного страха любые уличные запахи казались терпимее. — Про то, что ты говорила… — произнёс Эвальд, когда дверь за ними закрылась. — Я говорила, что там, внизу, что-то сделали, — ответила Гермиона. — Это не просто нечисть «пробудилась». Водные твари могут усилиться сами, когда их кормят падалью, но такие аккуратные раны… Она вспомнила круг на шее водяницы, утопцев с выжженными следами и письмо с фразой «имплантация Хаоса». — Я уже встречала такое раз, — продолжила Гермиона. — И запах, что был от твоего племянника, похож на тот, что стоял у одного речного омута. Там тоже хватали из воды. — Ты не про Танедд случаем? — неожиданно спросил Эвальд. Она дёрнулась. — При чём здесь Танедд? — Ты говоришь так, будто у тебя в словах больше про магов, чем про чудищ, — травник выглядел усталым, но внимательным. — После Танедда многие ученички и мастера, что выжили, полезли в такие вещи, о которых раньше даже вслух не говорили. Когда нет Капитула, нет Совета, нет никого, кто хоть как-то держал их за шиворот — кто-то решил, что теперь можно всё. Ложа… Он замолчал, словно только сейчас понял, кому это говорит. — Ложа чародеек — другое, — отрезала Гермиона. — По крайней мере, на бумаге. — На бумаге у нас и Вечный Огонь про милосердие толкует, — мрачно усмехнулся Эвальд. — Я видел пару их ведьмочек. Не из Ложи, так… мелкие сошки, у которых один дар — в постели гламарию держать. А те, кто посильнее… Он потрогал край очков. — Недавно тут была одна, — сказал травник. — Пару недель назад. До того, как вся эта дрянь в воде началась. Гермиона прищурилась. — В чёрном и золоте? Эвальд помедлил, вспоминая. — Плащ был чёрный, — кивнул. — Под ним — чё-т тёмное, да. Золота… ну, украшения, вроде браслетов. Точно не нищенка. Лошадь у неё была не новиградская. Породистая такая, гладкая, как масло по дереву. Запах нильфгаардских масел вспомнился сам. — Имя не называла? — уточнила ведьмачка. — Мне? — фыркнул травник. — Я для них кто? Травы мешаю, чтоб мужики не дохли. Она зашла, посмотрела на мои полки так, будто оценивает, гореть им или нет, потом сказала: «Мне нужен выход к воде». Я спросил: «Зачем?» Она глянула… у неё глаза были… — он поискал слово. — Как у той чародейки, про которую в балладах ещё поют. Холодные. И сказала дескать «не моего ума дело». Гермиона покосилась на стену, будто там могли отпечататься чужие шаги. — И ты провёл её? — Провёл, — признался Эвальд. — Я тогда ещё думал: может, это кто-то из Ложи, может, из тех, кто после Танедда тут прячется. Они ведь теперь в Новиграде дохерашку время проводят, пока их по королевствам с факелами гоняют. Я спросил, радовать её будет храм или нет, дак она только усмехнулась. Она почти видела эту усмешку. — Когда ты её провёл к стокам, — тихо уточнила Гермиона, — вода уже была «странной»? — Уже пахло железом, — кивнул травник. — Она подошла к краю, посмотрела. Медальон у неё какой-то был, не такой, как твой, а круглый, с каким-то знаком. Он задергался. Она чёт пробормотала, дескать «интересно», а потом из рукава достала кусочек мела, нарисовала на стене знак, которого я раньше не видел. Он вздохнул. — Через пару дней пропал первый рыбак. Я эту… больше не искал от проблем подальше. Гермиона скрипнула зубами. — Если твоя чародейка и моя — одна и та же, — сказала она, — то она сейчас где-то здесь. В городе. И вряд ли просто пьёт вино и слушает баллады. — Ты её знаешь? — в голосе травника проскочило нечто вроде надежды и опаски вперемешку. — Мы с ней обменялись парой любезностей на тракте. Эвальд посмотрел на неё внимательно. — И что ты собираешься делать? — Для начала — спуститься к стокам, — сказала она. — Посмотреть, что там оставили. Потом, если выяснится, что это действительно чье-то «исследование», то продумать, как сделать так, чтобы исследователь почувствовал себя хотя бы немного так же, как твой племянник. — Ты собираешься пойти туда одна? Она подняла на него жёлтые глаза. — Тебе не нравится? — Мне не нравится, что город у нас такой, — буркнул он. — Но выбор у меня… — он пожал плечами. — Если я пойду с тобой, будет два калеки вместо одного. — В этот раз ты останешься наверху, — решила Гермиона. — Но покажешь вход. И держи под рукой что-нибудь на случай, если из воды полезет что-то мелкое и любопытное, пока я там. — У меня есть настойка, от которой у крысы кишечник выворачивает через рот, — сухо заметил травник. — Подойдёт? — Для утопца вряд ли, — отозвалась она. — Но желание у тебя здравое. Они вышли на Рыбный ряд. Эвальд показал жестом в сторону одного из мостиков, что вел через грязный канал, куда сбрасывали воду с рынков и домов. Мостик был деревянный, узкий, скользкий, а под ним мутная, зелёная вода тянулась к порту. Медальон на груди дрогнул. — Здесь, — сказал травник. — Дальше я не хожу. Доски под ногами чуть прогнулись, когда она ступила на мостик. Вода под ним тихо шуршала, обнимая сваи. Гермиона сняла перчатки, привычным движением проверила ремни мечей и освободила рукоять серебряного. В городе серебро редко требовалось, но, когда дело касалось магически усиленных тварей — лучше иметь при себе. Она опустилась на корточки у края, стараясь не касаться сырой древесины всем весом, чтобы не скользить, и вдохнула поглубже. Вонь ударила в нос как поленом, но за ней, за гнилью, тухлой рыбой и человеческой мочой, было ещё: слабый, уже знакомый запах. Тот же, что у водяницы в омуте. Хаос, внедрённый в воду, как грязь в рану. — Ага, — тихо сказала Гермиона. — Нашлась. На внутренней стороне стены канала, чуть ниже уровня воды, темнел круг. Сначала показалось, что это просто налёт, но присмотревшись, она увидела линии: неестественно ровные, слишком правильные, с насечками, как будто кто-то выжег знак прямо по камню, а потом вода заросла по краям слизью. Её зрачки расширились, подхватывая отражённый свет. Линии круга мерцали едва заметным синим. Медальон зашелестел цепочкой. — Эвальд, — коротко бросила она. — Отойди от края. Травник не стал спорить и отступил на пару шагов к лавке. Гермиона вытянула левую руку, пальцы сложились в знакомый знак. Внутри, там, где когда-то Травы переписали её тело, шевельнулось крепко и привычно — энергия отозвалась, пошла к ладони. — Игни, — выдохнула она, больше по привычке, чем по необходимости. Короткий язычок пламени сорвался с пальцев и ударил в круг. Вода вокруг вздрогнула, и пар поднялся. Синий свет вспыхнул ярче, затем резко погас, и внутри что-то щёлкнуло — звук был схож с треском стекла. И тут же из воды метнулось нечто. Не утопец. Уж слишком быстро для этого гада. Но под мостиком что-то проскользнуло, как большая тень, а потом из мутной воды вылетело нечто между человеком и рыбой: вытянутое, с перепончатыми руками, но без лица. Точнее, лицо было, но гладкое, как у Сига на культе: ни глаз, ни рта, а просто ровная, блестящая поверхность, в которой на миг отразилась Гермиона. Существо ударило по доскам, пытаясь зацепиться, и звук от его когтей по сырому дереву был такой, что любой другой зажмурился бы. Гермиона же отпрянула на шаг назад, на ходу выдёргивая серебряный меч. Существо двигалось рывками, как, если такие бывают, пьяный паук. Руки тянулись вперёд, пальцы цеплялись за щели между досками и где-то в глубине гладкого «лица» дернулся свет — синий, как круг. — Не любишь, когда по твоим каракулям палят, да? — бросила ему Гермиона. Оно не ответило. У него то, собственно, и говорить было нечем. Первый рывок был прямолинейный, но быстрый. Гермиона ушла в сторону, шагнув туда, где доски казались менее скользкими, и ударила коротко, по кистям. Клинок вошёл легко, как в размякшую землю. Тварь завизжала, но звук вырвался не изо рта, которого не было, а просто из тела, странным, влажным свистом. Она не стала любоваться. Второй удар прошёл по предполагаемой шее. Голова отделилась, скатилась в воду и, плюхнувшись, пошла ко дну, оставляя за собой шлейф мутной крови. Тело ещё пару раз дёрнулось, потом обмякло, свисая с мостика, как большая туша рыбы. Медальон затих, но воздух всё ещё был насыщен остатками магии. Круг на стене канала почти потух, а линии стали бледнее. Гермиона присела, рассматривая шею, откуда слетела отрубленная голову. И заметила, что у основания, там, где должен был начинаться позвоночник, на гладкой поверхности виднелся тонкий, почти незаметный отпечаток — круг, как клеймо. Такой же, как на шее водяницы. Только здесь он был меньше и плотнее. — Зараза… — Что, сильно? — нерешительно спросил Эвальд сверху. — Не страшнее, чем твой племянник без руки, — ответила она. — Но радоваться нечему. Она проткнула тварь мечом, подтянула поближе и перевернула. Тело было покрыто чешуёй, но не полностью — местами кожа была человеческой, со следами… тонкий волос, да шрамы. На запястье виднелся кусок кожаного ремня, причём ещё не до конца разложившийся. — Сколько народу в этом месяце пропало? — спросила она, не поднимая головы. — Трое рыбаков, один грузчик, женщина… — Эвальд замолчал. — Ты думаешь… — Я думаю, что кто-то не только играет с монстрами, но и с людьми, — отрезала Гермиона. — И делает из одних других. Она вспомнила фразу из письма: «Местная фауна реагирует на имплантацию Хаоса удовлетворительно». Флора, фауна, простой люд — какая, к дьяволу, им разница. Она позволила себе короткий, очень негромкий, но грязный ругательный поток, который когда-то с усмешкой услышала от Ламберта, когда тот в очередной раз разбил себе нос о тренировочный помост. — Это… это хоть всё? — осторожно спросил травник. — В смысле… их там ещё много? Медальон молчал, а сам Хаос в воздухе перераспределился. Круг, кажется, свою функцию выполнил и сейчас угасал, как отработанная свеча. — На данный момент тишина, — сказала она. — Но, если тот, кто это сделал, решит повторить опыт, то будет ещё. Она поднялась и сбросила тушу обратно в воду. Та плюхнулась и вскоре ушла в мутную глубину. — Монстра ты получил, — продолжила Гермиона, вытирая меч о тряпку, которую Эвальд протянул почти бездумно. — Но это только хвост. Голова… в другом месте. И она, в отличие от этого, умеет разговаривать. — Ты про ту чародейку, да? — хрипло спросил он. — Про Ложу подобных ей, — ответила Гермиона. — У меня есть письмо, написанное рукой одной из них. И эти круги — её почерк, или того, кто вместе с ней решил влезть в устои мира. Эвальд посмотрел на неё так, будто впервые по-настоящему понял, куда влез. — Я не хочу связываться с Ложей, — сказал он, отступая чуть назад. — Я травник. Я людям травы даю, а не президии магического собрания. — Ты уже связался, — сухо отрезала она. — Просто раньше не знал. Он сжал губы. — Я заплачу, — сказал. — За твою работу. Но если ты решишь идти против неё… против них… не жди от меня… — Я не жду, что ты вытащишь меч и побежишь строем, — перебила Гермиона. — Мне от тебя нужно другое. Глаза и уши. Если она или кто-то из их людей ещё появятся у твоей лавки, ты должен будешь вспомнить, как меня зовут и где я живу. — Ты даже не говорил… — начал он. — Милька знает, — сказала она. — «Рыбачья птица». Ведьмачка Гермиона. Лишней работой я не разбрасываюсь. Эвальд глухо хохотнул. — В каэдвенских лесах говорят, что ведьмаки — безразличные псы, — произнёс он. — А ты… — Не путай, — холодно прервала она. — Я не спасаю мир. Я ненавижу, когда людей используют как сырьё. Тут мои… личные счёты. Он кивнул, словно принял это лучше, чем рыцарские речи. — Сколько? — спросил он, выпрямляясь. — За то, что ты уже сделала. И за то, что ещё сделаешь, если это не единственная тварь. Она прикинула. — За обследование, тварь и разговор с племянником — десять оренов, — сказала ведьмачка. — Если выяснится, что у вас здесь целый выводок, а сверху ещё и маг, который считает этот канал своей лабораторией, будем говорить о кронах. — Десять… — Эвальд поморщился, но полез за кошелём. — Ладно. Десять. Если бы я нанял храм, он бы взял двадцать, почитал бы молитву и сказал, что так нам и надо. — Храм бы взял двадцать за то, чтобы сказать, что это наказание, — отрезала она. — И ещё десять за свечки. Он отсчитал монеты — медь и пара серебряных — и протянул. — И чтобы ты знала, — добавил травник. — Если ты вцепишься в горло этой чародейской швали, я буду не против. Просто рядом не встану. — Этого с тебя никто и не просит. Она забрала монеты и спрятала. Нюх уловил вокруг стока небольшое облегчение: страх чуть отступил, а место, где притаился мёртвый хрип, стало тише. Но где-то дальше, глубже, всё равно что-то шевелилось. Город вдруг показался теснее. — Племянника своего не води больше к воде, — сказала она Эвальду, уже отходя. — Не хватало мне ещё одного с гладкой мордой. — Я не идиот, — буркнул травник. — Одного раза хватило. Она оставила его у лавки, под вывеской с чудищем, рядом с мокрыми сетями и криками рыбаков, и пошла обратно, по дорожке между рядами. Толпа захлопнулась вокруг, как вода над головой утопца. Люди кричали, торговались, ругались. Пахло рыбой, потом, специями и злобой. Где-то вдалеке орал очередной проповедник, на этот раз уже про грехи портовых девок. Медальон молчал, но кожа на затылке чуть гудела: чужой взгляд и чужое присутствие. Не храм и не стража. Хаос. Она не стала вращать головой, не стала искать глазами плащ с золотыми швами, а просто ускорила шаг до того самого ритма, когда тело уже готово к удару, но внешне всё ещё похоже на обычную ходьбу. Пришлось остановиться только у «Рыбачьей птицы». Внутри было ещё шумнее, чем раньше: Милька разливал алкоголь, бард сменил песню на что-то веселее, про то, как краснолюд украл у нильфгаардца сапоги и остался при этом жив. Студенты гоготали, а кто-то спорил о налогах на вино. Магия всё так же зудела в воздухе лёгкими всполохами. Гермиона прошла к стойке, и Милька поднял взгляд, быстро оценив её с ног до головы. — Вижу, ты всё ещё полная комплектом, — заметил он. — Вода ничё не откусила? — В этот раз я была первой, — буркнула она, кидая на стойку пару медяков. — Баранину и пива. И, если есть, кусок хлеба, который не бросали в кошачью миску. — У нас даже кошки питаются лучше, — возмутился низушек, но уже наливал. — А по лицу у тебя… ну, скажем так, видел я людей, у которых труп в подвале лежит, и они спокойнее. — Потому что труп в подвале лежит тихо, — отозвалась ведьмачка. — А мой вот уплыл по каналу, зараза. — По какому каналу? — Милька понизил голос. — Я ж трактирщик, люблю хорошие истории. Она взвесила, стоит ли ему рассказывать и решила, что частично можно. Не про круги и Ложу, но про тварь, почему бы и нет. — Рыбный ряд, сток, — ответила коротко. — Один эксперимент закончился. Остальные пока нет. — Эксперимент? — приподнял бровь низушек. — Звучит так, будто ты не свинью зарезала. — Я свиней просто так не режу. Он резко кивнул, решив пока не копать. — Комната твоя готова, — напомнил Милька. — Постель застелили, клопы предупреждены, что ты с мечами. Если повезёт, они убегут к соседям. — Поблагодари их от меня, — сухо отозвалась Гермиона. Она забрала миску с мясом, кружку, хлеб и направилась к своему столу у стены. По пути ощутила, как чей-то запах — тот самый, с корицей и озоном — стал ближе. — Твой меч не только рыбу рубит, — голос женщины из угла догнал её. — Весь Рыбный ряд гудит о ведьмачке. Гермиона поставила миску на стол, не оборачиваясь. — Город всегда болтает, — бросила она. — Он осудит и то, что кто-то упал с лестницы. — Но не каждый день у стоков находят тело без лица, — спокойно ответила женщина. — И не каждый день кто-то прожигает на стене канала знак, который я уже видела в трактатах по запрещённой магии. Гермиона всё-таки повернулась. Серая — теперь она видела, что платье было не таким уж простым, хорошая ткань, аккуратный крой. Волосы аккуратно убраны, а руки сложены на столе. Рядом был мужчина с усами, моложе травника, но старше большинства студентов. — Ты много читаешь, — сказала Гермиона. — Для кого-то, кто прячется в углу трактира и слушает, как бард поёт про украденные сапоги. — Чтение полезнее проповедей, — заметила женщина. — Особенно когда Капитул помер, а магам приходится прятать книги так же тщательно, как и себя. Слово «Капитул» прозвучало так, как сейчас и звучало часто — с лёгким презрением. — С Ложей, поди, тоже знакома? — прищурилась Гермиона. — Или только по слухам? — С Ложей сейчас знаком даже последний торговец морковью, — вмешался мужчина с усами. — Про Филиппу Эйльхарт в Новиграде забыть трудно. — О, — женщина кивнула. — Баллады про неё любят. — Я слышала, как вы говорили о Ложе, — произнесла она ровно. — И о Танедде. И о том, что магам придётся перестать прятаться. Женщина усмехнулась краем рта. — А ты услышала больше, чем многие, — сказала она. — Ведьмачий слух — ценная штука. А иногда… вредная. Она замолчала на мгновение. — Меня зовут Маргарита, — добавила она таким тоном, будто произносила имя, за которым не тянется десяток легенд. — Маргарита Ло-Антиль. Гермиона коротко кивнула. — А я та самая «выродковая псина», про которых твои друзья из храма так любят кричать, — сухо сказала она. — Ведьмачка Гермиона. — У меня нет друзей в храме, — нахмурился мужчина. — Скорее наоборот. — Тем лучше, — бросила ведьмачка. — Я сегодня уже слушала одного их оратора. Второго не переживу. Маргарита чуть сжала губы, но в глазах мелькнуло одобрение. — Я слышала, что ты спускалась к стокам, — сказала она. — И что ты там нашла кое-что… необычное. Новиград, как всегда, был маленьким: новости ползли быстрее, чем крысы. — Люди слишком много разговаривают, — заметила Гермиона. — Но да. Там был круг. Такой, который ты «видела в трактатах». Маргарита кивнула. — В трактатах по Хаосу, который не одобряли даже при старом Совете, — уточнила она. — Сейчас их читают почти все, кто остался. И некоторые даже применяют. И совсем не там, где надо. — Ты говоришь так, словно у тебя есть список тех, кто «применяет», — сказала Гермиона. — И одно из имён в этом списке — Беллатрикс Блэк. Зрачки Маргариты сузились. — Интересный выбор, — произнесла она. — Многие сейчас предпочитают не произносить это имя вслух, чтоб не сглазить. — Она сама его озвучила, — отрезала Гермиона. — На тракте. По дороге сюда. Мужчина с усами шумно выдохнул. — Беллатрикс в Новиграде? — пробормотал он. — Вот этого только не хватало, седьмое пекло. — Тебе может, и не хватало, — бросила Гермиона. — А я уже успела познакомиться с результатами её «работы». В деревне на тракте, у речного омута. И вот сейчас у вас в каналах. Маргарита смотрела на неё очень внимательно. — Удивительно, — тихо сказала она. — Я ожидала, что она поедет сразу к Иерарху, к купцам, к тем, у кого власть и деньги. А она решила сначала поиграть с утопцами и рыбаками. — Она тебе докладывает? — резко перебила Гермиона. — Или ты за неё отвечаешь? Маргарита вздохнула. — Я за свои грехи ещё не рассчиталась, — сухо ответила она. — Чужие на себя брать не собираюсь. Но о Беллатрикс я знаю достаточно, чтобы понимать: если она «строит новое», то старое будет гореть. Это совпадало с тем, что Гермиона слышала раньше от наёмников под Вызимой. — Так что, — продолжила Маргарита, — если ты принесла с собой её письмо… Гермиона напряглась. — Откуда ты… — Бабки на тракте говорили, — с ухмылкой вмешался мужчина. — И не только бабки. Один мужик в корчме на Понтаре уверял, что видел ведьмачку с письмом, на котором печать Ложи. — Бургграфу это уже заложили, — добавила Маргарита. — А вот храму ещё нет. Гермиона почувствовала, как мышцы плеч автоматически напряглись. — Я никому его не показывала, — произнесла она медленно. — Кроме одной старухи, которая дала его мне. — Старухи болтают, — пожала плечами чародейка. — А за ними слушают те, кому по долгу службы положено собирать слухи. — Значит, ты тоже по «долгу службы»? — прищурилась Гермиона. Маргарита усмехнулась. — Скажем так: если Ложа ещё существует, — произнесла она негромко, — то ей не всё равно, что творит одна из её… кхм… потенциальных участниц. Беллатрикс никогда не была в кругу, но крутилась рядом. А теперь решила, что может всё. — А вы нет? — фыркнула Гермиона. — Мы хотя бы делаем вид, что помним цену, — ответила Маргарита резко. — И не выводим тварей в каждом водном канале. Она откинулась на спинку стула. — Письмо у тебя? — спросила она прямо. Гермиона на секунду задумалась. Под матрасом, в комнате над залом, лежал пергамент с печатью Ложи, с чужими словами о «нестабильном пробуждении» и «имплантации». А под лестницей, в углу, сидела чародейка, одна из тех, кто до Танедда мог сидеть в Совете, а после прятаться, скрываться и собирать по кускам хоть какой-то порядок. Доверять чародейкам — это было последнее, чему её учили. И первое, что она запомнила сама: чародейка — это не «человек с даром», а «тот, кто всегда ставит свою игру выше твоей жизни». Йеннифэр, о которой шёпотом говорили в Каэр Морхене, была исключением только потому, что к ней относился Геральт. Остальных же оценивали по результату: Танедд, кровь, Ложа. — Есть у меня письмо, — сказала она наконец. — Ложи. Но я принесла его в Новиград не для того, чтобы отдать первой попавшейся чародейке. Маргарита кивнула, будто этого ответа и ждала. — И правильно, — спокойно сказала она. — Потому что первая попавшаяся может оказаться не там, где нужно. И не тем, кем нужно. Она наклонилась чуть ближе. — Но если ты хочешь, чтобы Беллатрикс ответила за то, что уже сделала… одним серебром ты не обойдёшься. В этом городе мечи решают меньше, чем бумаги и тайные собрания. — Ваша чародейская компания, — сухо ответила Гермиона, — сначала устроила Танедд, потом решила, что «женщины могут лучше». Результат — вот он, ходит по каналам с гладкой мордой. Я не вижу, чем вы лучше Беллатрикс. — Тем, что хотя бы видим предел, — резко сказала Маргарита. — Не все, но некоторые. Она вздохнула и провела пальцами по краю кружки с вином. — Я не ожидаю от тебя доверия, ведьмачка, — продолжила она уже ровнее. — Ты не из тех, кто даёт его просто так. Но у нас с тобой есть общий интерес. Ты не любишь, когда людей превращают в сырьё. Ложа… по крайней мере, её часть… не в восторге от того, что кто-то творит такие вещи под нашими символами, даже если печать украли. Слово «украли» зацепило. — То есть ты допускаешь, что печать… — Печатей у Ложи сейчас много в свободном хождении, — перебила Маргарита. — После Танедда никто толком не контролировал, кто куда что несёт. Беллатрикс могла получить свою честно. Могла украсть. Могла вырезать с чьей-то шеи. — Вариантов много, — согласилась Гермиона. — А людских тел у канала тоже. Она допила пиво и поставила кружку. — Ладно, — сказала ведьмачка. — Вот как сделаем. Я не обещаю вам ни письмо, ни голову Беллатрикс. Но, если завтра утром я не найду в своей комнате храмовую стражу, пришедшую за «ведьмачкой с письмом Ложи», мы поговорим ещё раз. И, может, я принесу вам посмотреть его. Маргарита усмехнулась. — Ты правда думаешь, что храм уже не знает? — Храм может подозревать, — отозвалась Гермиона. — Но это не значит, что он знает, где я держу пергамент. Вы тоже. Она поднялась. — А пока я поем. И посплю. Потому что, если ещё раз полезу в канал без отдыха, сама стану монстром. — Поздно, — тихо хмыкнул мужчина с усами. — Для храма ты им уже стала. — Для храма я им родилась, — усмехнулась она. — Там, где ведьмак, там и «нечисть». Она пошла к лестнице, чувствуя на себе взгляды. Наверху, в комнате, матрас встретил её тяжёлым, стёртым запахом старых постояльцев, но после стоков это казалось почти благовониями. Она сунула руку под матрас, нащупала бумагу. Письмо всё там же. Печать Ложи всё так же надломленная, но узнаваемая. Новиград гудел под окнами, как огромный каменный улей: внизу трактира пели и ругались; где-то по каналам ещё плавали тени тех, кого из людей сделали рыбью мешанину; где-то в кварталах, ближе к высоким домам купцов и прохладным залам с мрамором, ходила в чёрном и золоте женщина, которая решила, что ей мало Танедда. Гермиона положила письмо обратно, так, чтобы пальцы легко нашли его ночью. — Ладно, Беллатрикс, — пробормотала она, растягиваясь на кровати и ставя мечи рядом, в лёгкой досягаемости. — Ты хочешь работать с причинами, а я с последствиями. Посмотрим, кто кого быстрее достанет. Снизу донёсся очередной взрыв смеха, кто-то заорал тост за красивых баб, кто-то за ведьмаков, которые «пусть дохнут, зато монстров не видно». Гермиона закрыла глаза не для того, чтобы отгородиться, а чтобы дать телу своё: несколько часов сна, прежде чем город снова попытается сломать кому-то жизнь. Новиград не пытался понравиться, но в этот раз он очень старался заинтересовать.