Под прицелом воспитания

****

Мы шли по узкой тропе – вокруг деревья, тяжелое дыхание солдат и моё непонимание: почему мы вновь здесь? Что мы тут забыли?  – Мистер Чон – крикнул я во весь голос.   Солдаты мгновенно повернулись в мою сторону, уставившись так, будто я произнес что-то запретное. Когда сам Чонгук обернулся, в его взгляде читался немой вопрос  – и только тогда до меня дошло, что я сказал.  – Ой, простите, капитан Чон, – быстро поправился я, пока он не начал читать лекцию о том, как следует обращаться к командиру  – Почему мы опять в горах? Вам так понравилось здесь? Или вы продолжаете нас мучить?  Моё оружие в любой ситуации – засыпать противника вопросами, сбивая с толку.  – Мучить? Даже в мыслях не было, Товарищ Ким –  с иным настроем ответил он. Я не мог дать слабину в этом ироничном диалоге. Иначе это был бы уже не Ким Тэхён.  – Ах да, точно, забыл, – фыркнул я. – Солдат вы учите, а меня мучаете. Что вы хотите этим доказать?  – Много чести надо, мистер Ким, – едва заметно улыбнувшись, бросил Чонгук и отвернулся, продолжая подниматься вверх.  Со стороны капитана Чона все выглядело иначе. Пока он шел по горной тропе впереди колонны, глаза цеплялись за каждый камень и каждый корень под ногами. Что-то было не так.  Непривычная тревога зудела под ребрами.  За последнее время он улыбнулся больше, чем за весь прошлый год. Это пугало.  Улыбки расслабляют, а расслабленные капитаны теряют людей. Он слишком хорошо помнил двух солдат, которых списали как “самоубийц”, хотя погибали они не от слабости, а из-за чужой жадности и ошибок. Тогда он позволил себе на секунду отпустить контроль - и с тех пор любой намек на потерю хладнокровия вызывал у него холод в груди.  – Что за черт…– одними губами прошептал Чонгук  Он не привык, что кто-то ломает его привычные реакции. Когда ты капитан, любое лишнее чувство – это уже потеря контроля. А контроль – единственное, что у него осталось. Не давая себе дальше думать, он сосредоточился на тропе, на солдатах, на цели. До перевалочного пункта оставалось совсем немного – думать “лишнее”  он позволит себе только тогда, когда все живы и строем.  Уже на месте солдаты быстро раскладывали снаряжение: спальные мешки, ящики, оружие; отдельно оборудовали полевую кухню и импровизированное место для мыльно-рыльных дел. Гора на время превратилась в маленький временно-военный город. Чонгук обходил каждый периметр самодельной базы, коротко раздавал задачи, помогал парням, где нужно было плечо постарше. Пока он занимался своими военными обязанностями, упустил из виду важную фигуру этого мероприятия – журналиста. Он ещё раз оглядел лагерь и не обнаружил  ни вечно вечно любопытного, ни вечно энергичного Кима.  – Куда он делся? – недовольно выдохнул он. – Рядовой Чхве, – голос капитана разрезал воздух.  Парень мгновенно встрепенулся и подбежал.  – Да, капитан Чон!  – Ты видел журналиста Кима?  – Так точно! – солдат сглотнул. – Он пошёл в сторону леса, сказал, что осмотрит территорию. Для…э-э… работы.  Конечно, для работы, раздраженно подумал Чонгук. Для работы они все что угодно говорят.  – Понял. Идти на полевую кухню и помоги младшим поварам. Чувствую, можем без ужина остаться.  – Так точно, капитан Чон! Будет сделано!  Ещё несколько секунд он стоял на месте, стискивая челюсть. Зачем этот глупый Ким поперся в лес?  Что он там надеется найти? Палки и колючки? Раздражение подтолкнуло его сдвинуться с места и найти этого глупого и любопытного журналиста, и как следует его отчитать за самовольность. Капитан направился в лес, ворча себе под нос:  – Вот надо же было тащиться куда-то и даже не оповестить меня… Вообще-то я тут главный и несу ответственность за всех кто находится в лагере.  Пока я шел все глубже в лес, не понимал, что тот тут забыл. Раз на то пошло, навряд ли он тут что-то найдёт: сплошной лес, и ничего более. Он отодвинул ветку и ударил по стволу ладонью. Бесит… Подойдя к опушке леса, Чонгук увидел журналиста. Тэхен тем временем стоял на небольшой опушке, чуть в стороне от лагеря. Он ушел туда не только из-за красоты – скорее из-за профессионального интереса: ему хотелось увидеть, в каких условиях эти парни реально живут и ночуют, чем дышат, что окружает их, когда они остаются без строя и команд.  Стоял он полубоком к лесу, с закрытыми глазами и мягкой улыбкой. В его лице не было ни капли той язвительности, которой он обычно прикрывался. Только спокойствие, будто тяжесть последних дней на секунду растворилась. Чонгук подошел ближе и коснулся Тэхёна плеча – росно настолько, чтобы обозначить свое присутствие. Тэхён медленно открыл глаза и посмотрел на капитана.  – О, капитан Чон, – выдохнул он как-то мягче обычного. – Вы чувствуете? – все еще с закрытыми глазами спросил Тэхён – Чувствую что? – с раздражением спросил капитан.    – Умиротворение и свободу, – тихим голосом Тэхён, приоткрывая глаза чуть шире.  – Давно тут стоите?  – Почему вы не сказали мне, что решили прогуляться в лесу, еще и один ? – сквозь сданные зубы проговорил капитан Чон. – Я несу ответственность за всех, кто тут находится.  – Раз вы меня нашли, значит, я всё-таки кому-то сказал, где буду, – улыбнулся он, ни капли не смущаясь.  – Почему вы тут стояли с закрытыми глазами? – капитан проигнорировал ответ и продолжил допрос.  – А вы разве не замечаете, какая красота вокруг? – Тэхен поднял взгляд вверх, сквозь ветки. – Она не может просто так оставить кого-то равнодушным. Вот и поддался ее очарованию. Чонгук проследил за его взглядом, пытаясь увидеть то же самое. Но вместо очарования он отметил сухую ветку, неровную траву и потенциально скользкий камень.  Ничего не понимаю. Как это может быть “красиво”? – Обычный лес с сухими ветками и травой, ничего особенного, – пожал плечами и тихо бросил он – Вы точно человек? – хмыкнул Тэхён. – Может, сейчас говорит какой-то робот? – попытался пошутить Тэхён. – Шутить будете потом, товарищ Ким, – отрезал капитан. – Пора возвращаться в лагерь. Мы пришли солдат тренировать, а не деревья рассматривать, – более строго ответил капитан.  – Кошмар, вы точно сухарь, – уже отворачиваясь, вынес вердикт Тэхён и пошел вперед.  Чонгук не ответил. Но слово “сухарь” неприятно застряло где-то под ребрами. 

****

Наступил вечер и военные повара во всю готовили ужин.  Манящий аромат тушеного мяса и супа разносился над лагерем вперемешку с дымком от полевой кухни. Тэхен не мог оставаться в стороне. Он словно тень следовал за солдатами, то и дело открывая свой блокнот и записывая всю ситуацию в лагере. Он подмечал все: как один солдат незаметно передаёт соседу дополнительный суп; как другой помогает младшему поправить ремень без приказа; как повар, ворча, первым пробует еду, заботясь о качестве.  Иногда он задавал короткие вопросы:   – У вас дежурство на кухне по расписанию?   – А за опоздание – штраф, наряд, расстрел взглядом капитана?   – Вы всегда так быстро работаете?  Один из солдат все же изволил ответить на мои вопросы: – Никак нет, Товарищ Ким! – звонко ответил солдат.  – На какой вопрос вы ответили, товарищ? – с задумчивой моськой спросил.  – На все, Товарищ Ким, – поклонился, улыбнулся и пошел дальше.  И тут же делал пометки, едва успевая писать. Выглядел он при этом, как смесь туриста, студента на практике и шпиона – любителя. Когда прозвучала команда к ужину, солдаты организованно направились к столам. Полевые столы заполнились металлическими мисками и ложками, шумом и разговорами.  Тэхёна усадили ближе к центру стола, чтобы он “наблюдал”. Оглядев с интересом ряды, он задумчиво произнёс:   – У вас тут, знаете ли, интересная служба, – произнес он больше самому себе, но вслух. – Я думал, будут только крики, бег, стрельба и настоящие пули, а тут еще и съедобная еда, организация, система. Прямо отдельный маленький мир.  Несколько солдат ухмыльнулись, и именно в этот момент за их столом остановился капитан Чон.  – Товарищ Ким, – его голос прозвучал достаточно громко, чтобы услышали ближайшие ряды. – Вы что, еще не  проходили военную службу? На секунду всё будто притихло. Пара ложек замерли в воздухе. Для корейца такой вопрос – не просто любопытство, а почти проверка биографии. Тэхён отмахнулся, словно обсуждали погоду:  – Ой, капитан Чон, да вы что, – он широко улыбнулся. – Меня бы к вам точно не взяли. Ну а если серьезно, то у меня еще есть время до 30-ти. Успею, не переживайте. Но пока мне до вас еще далеко. Армия во мне, боюсь, сильно бы разочаровалась. Поэтому не тороплюсь.  Пара солдат не сдержали смешки: кто-то тихо сдержал смех в кулак. Чонгук смотрел на него чуть дольше, чем следовало.  “Не взяли”?  В Корее так просто не “не берут”. Либо болезнь, либо иностранное гражданство, либо очень серьезная причина. Он этого не знал. Ему никто не докладывал. И то, с какой легкостью журналист об этом сказал, его насторожило. Но снаружи он остался все тем же спокойным капитаном: – Понятно, товарищ Ким, – только и произнес он. – Ешьте, наблюдайте и не мешайте тем, кого все-таки взяли.  Он двинулся дальше по ряду, проверяя солдат, но мысль зацепилась, как репейник за форму.  Как он “отлынул” от службы? Почему его досье пришло без подробностей? И почему начальство так мягко попросило тепреть этого журналиста, словно он не просто репортер, а чей-то очень нужный человек? Чонгук не любил вопросы без ответов. Особенно когда они шли в одном комплекте с уже двумя “самоубийцами” на его совести. 

****

После ужина наступило то, что по уставу называлось “свободным временем”, а по факту означало только одно: солдаты имели право хотя бы немного отдохнуть перед следующим днем.   Чонгук сидел недалеко от центра лагеря, над разложенными картами планом боевых учений на ближайшие дни.  Осень накладывает свои корректировки – другие погодные условия, другая тактика, другой риск. Нужно было все пересчитать, перестроить график, но он так и не успел… – Капитан Чон, это вам! – раздался знакомый голос.  Чонгук  поднял глаза и увидел перед собой Тэхёна, который сиял так, будто только что выиграл в лотерею, и протягивал ему… какую-то колючую растительность.  – Это что? – сухо спросил он.  – Это верблюжья колючка! – с явным удовольствием объявил журналист. – Она такая же колючая, как и вы, но зато красиво цветет. – Вам делать нечего? Может, работой займетесь? – он снова опустил взгляд в бумаги, но колючку не выкинул, а машинально начал перекидывать между пальцами.  – Сразу видно, что вы сухарь, – не обиделся Тэхён и присел рядом. – Верблюжья колючка вообще-то полезное растение. Вот, например, из нее делают настои и отвары при желудочно-кишечных расстройствах, особенно при поносах и дизентерии. Очень хорошо помогает, – серьезно кивнул он. – Вы на что-то намекаете? – приподнял бровь капитан. – А стоит? – вопросом на вопрос ответил Тэхён. – Нет. – коротко отрезал Чонгук. Но колючку в руки держать не перестал.  Пять минут они сидели в молчании. Солдаты переговаривались где-то дальше, костер потрескивал, ночь опускалась на лагерь. Тишина для Тэхёна оказалась хуже самого строгого допроса.  – Капитан Чон,  – не выдержав, спросил он, – а давно вы в военной профессии? – Да, – так же коротко ответил тот.  Сухарь военный, отметил про себя Тэхён. – А где учились?   – Закончил The Korea Military Academy, корейскую военную академию, – спокойно ответил капитан, не поднимая взгляда от графика, но верблюжью колючку продолжал вертеть в пальцах.   Не зря я ему ее принес, – хмыкнул про себя Тэхён. Полное её олицетворение. Но у меня в запасе еще много вопросов и терпения, так что “да да, нет нет” меня не остановит.  – Понял, понял… А сколько вам лет?  Чонгук поднял взгляд: – Это допрос? – взглянул на меня.  – Нет, просто интересно. Так сколько вам?  – Тридцать.  – О-о, вы еще молодой. А мне – двадцать восемь, – тут же сообщил Тэхён.  – Оно и видно, – отрезал капитан, снова опуская взгляд в бумаги.  Я фыркнул, но промолчал. Посмотрел на него чуть внимательней: серьезный профиль, сжатые губы, пальцы, всё ещё крутившие колючку. Он ставит точки каждым словом, – подумал Тэхён. – Но я не собираюсь на этом ставить точку. Ни в разговоре. Ни в деле.  Пару минут посидел, смотря на огонь, потом всё-таки задал следующий вопрос, который крутился в голове уже давно:  – Капитан Чон…а когда домой?  Он не сразу ответил. Сначала сделал вид, что не услышал, провёл пальцем по строке плана, что-то ещё прикинул в уме. Наконец поднял на меня спокойный, почти усталый взгляд:  – Домой – это куда? В Сеул? – уточнил он.  – Ну да. В город. В цивилизацию. Там, где есть душ, кровать и крыша над головой. Уже темнеет, ночь скоро. Мы ведь сейчас обратно вниз по горе спускаться не будем? Или это тоже входит в нашу тренировку? – Я покосился в сторону тропы, которая внизу уже терялась в темноте. – “Экстремальное выживание для журналистов”? Кто-то из солдат, проходящий мимо, с трудом сдержал смешок. Чонгук метнул в его сторону быстрый взгляд – и тот мгновенно стих.  – В вашу тренировку, товарищ Ким, входит одно: наблюдать и не мешать военным выполнять свою работу, – ровно ответил капитан. – Спускаться сегодня мы не будем. Практика проводится три дня в горах. На эти дни ваш дом – здесь.  Я уставился на него.  – Три…чего? Дня? – переспросил я. – Вы издеваетесь? – Никак нет, – без единой эмоции ответил капитан. – Все по плану.  – А ничего, что меня…заранее об этом не предупредили? Вообще-то у людей бывают планы, встречи, душ, любимая кровать… – я развел руками. – Я хотя бы взял с собой ещё одни носки и моральную поддержку.  – Считайте, что моральная поддержка у вас есть, – сухо сказал Чонгук. – В виде вашей “красоты” вокруг. Или “красота” уже пропала? “Вот спасибо большое за утешение,” – подумал я. Капитан ненадолго замолчал, потом добавил:  – Я могу попросить солдата проводить вас в вашу палатку. Всё необходимое уже подготовлено: спальник, мат, базовый набор вещей. Он провел взгляд с моих кед на колючку в своей руке и обратно:  – Ночью вниз никто не спускается. С сегодняшнего вечера – вы часть лагеря. Хотите вы этого или нет.  – Прекрасно, – мрачно хмыкнул. – Я всегда мечтал жить в горах. Просто представлял это немного…иначе.  Чонгук сделал вид, что не услышал. Он поднялся, сунул колючку в нагрудный карман как ни в чем не бывало и сказал уже громче, чтобы слышали и солдаты: – Завтра рано выдвигаемся дальше по маршруту. Лагерь будем переносить. Палатки, снаряжение, личные вещи и технику – каждый отвечает за свое. Это касается и вас, товарищ Ким.  Он снова посмотрел прямо на меня:  – Так что не пропадайте. Не отходите от солдат без предупреждения и собирайте свои вещи сами. Тут не отель.  – А у меня и нет личных вещей – благодаря вам же – съязвил журналист. Капитан нервно одарил взглядом в ответ. – Понял, капитан, – вздохнул я. – Только не говорите, что на рассвете подъем? – Подъем в 4:30 утра, в 5 выдвигаемся. Всем отбой! – приказал капитан.  Я закатил глаза, но внутри почему-то стало чуть легче. Ладно. Три дня – так три дня. Зато материал будет живой. Тэхён еще немного посидел рядом с капитаном, посмотрел, как солдаты расходятся по палаткам, и потом поднялся:  – Ладно, капитан Чон, пойду проверю, как там мой “люкс” из палатки и спальника, – криво ухмыльнулся сам себе. – Вдруг мне туда уже принесли мятную конфетку на подушку.  Ответ не последовало. Только короткий кивок. Чонгук вновь уткнулся в документы. 

****

Палатка встретила его тишиной и слегка сырым запахом ткани. Спальник уже был разложен, фонарик висел на перекладине, рюкзак стоял в углу. Тэхён лег, потянул молнию спальника до груди, уставился в потолок и попытался “почувствовать романтику холода” в полевых условий. Через десять минут ему стало еще холоднее. Через пятнадцать – замерз нос. Через полчаса – просто невыносимо холодно.  Он проверил телефон: сетевых полосок не прибавилось.  – Супер, – прошептал он. – Ни связи, ни вай-фая, ни цивилизации… Только я и мои великие вояки вокруг.  Повернулся на бок, на другой, снова на спину. Спальник предельски шуршал, мешая заснуть, и совсем не грел. Через час он плюнул, выбрался наружу и вдохнул ночной воздух. Ощущения было такое, будто на улице теплее, чем в спальнике. Лагерь притих: только редкие голоса смешивались на посту и мягкий свет костра возле центра. У костра сидел единственный человек – капитан Чон, который с кем-то совсем тихо разговаривал по телефону.  Тэхён медленно подошел ближе, стараясь не наступить на сухие ветки, но всё равно предательски хрустнул. Капитан на звук чуть повернул голову, но ничего не сказал, а продолжил монотонно отвечать и подбрасывать ветки в костёр. Тэхён остался стоять на месте, стараясь не подслушивать. Но долго это не продлилось: капитан завершил свой разговор фразой: “Я тоже дорогая.”  – Не спится? – спросил я, сделав пару шагов в его сторону.  Капитан на секунду посмотрел на меня, оценивая: то ли прогнать, то ли проигнорировать.  – У капитанов, товарищ Ким, как правило, мало роскоши “просто поспать”, – спокойно ответил он. – Учения сами себя не спланируют.  Я чуть улыбнулся и, не дожидаясь приглашения, сел на бревно рядом – не слишком близко, но и не на расстоянии километра.  Огонь слегка потрескивал, а тень бегала по его серьезному лицо, и сглаживая резкость и делая его менее “каменным”.  – Тут тихо, – сказал Тэхён. – Cвязи у меня нет. Людей, как вы говорите, тоже нет…. Только вы, я и ваши планы по перевоспитанию солдат. Он хмыкнул так тихо, что это почти можно было принять за недовольство.  – Для кого-то это минусы, – заметил он. – Для нас – необходимые условия.  – Для журналиста это кошмар, – вздохнул я. – Ни одного свидетеля моей мучительной гибели от скуки.  Горы вокруг казались еще выше, но ночь делала их не страшными, а скорее спокойными. Капитан некоторое время молчал, потом всё-таки спросил: – Товарищ Ким.  – Да? – я повернулся к нему голову.  – Вы…правда никогда не служили? – в его голосе не было обвинения, только серьёзное любопытство. – Почему вас допускают к такой работе? В часть, к личному составу? И почему вас до сих пор не забрали на службу? И…я чем-то обязан вашему отцу?  Сказано было ровно, без шутки. Слишком серьезно, чтобы это проигнорировать. Я моргнул. – Подождите, – нахмурился я. – Вы… моего папу знаете? Он слегка напрягся:  – Лично – нет. Но в таких случаях обычно…либо за человеком кто-то стоит, либо… – Он оборвал мысль, не закончив.  Я выдохнул и невольно усмехнулся.  – Мой отец – самый обычный человек. Работает при посольстве: бумажки, встречи, куча дипломатии, ноль героизма.  – При посольстве? – переспросил он уже чуть мягче.  – Угу, – кивнул я в ответ. – Не генерал, не министр обороны, не тайный шпион, – перечислил ему. – Если бы он мог командовать капитаном Чонгуком, поверьте, я бы всю жизнь это слушал за семейным столом.  Уголки губ капитана слегка дрогнули.  – Значит, я всё-таки никому ничего не должен, – сказал он более свободным тоном. – Просто проверял.  – Я видел, – кивнул. – Честно? Понимаю. Если бы ко мне в редакцию спустили какого-нибудь особого гостя сверху и сказали: “Потерпите, он важный”, – я бы тоже напрягся. Он посмотрел на меня внимательно:  – Я не люблю, когда к солдатам присылают людей по чьей-то личной просьбе, – признался он. – У нас все должны быть равны и отвечать одинаково.  – Ну, тут могу вас успокоить, – сказал мягко. – Я не ваш “связной с начальством”. Я обычный журналист, которому дали дело и сказали: “Разберись”.  Некоторое время мы просто сидели, глядя в огонь. Огонь трещал; где-то вдали хрустнула ветка – караульный менял позицию.  – Вы слишком любопытный, – наконец произнес он. – Слишком разговорчивый. Это опасно на войне.  – Зато полезно в газете, – ответил я. – И не только там.  Я немного сместился, чтобы видеть его профиль:  – Я не пришел сюда, чтобы вам мешать или кого–то подставлять. Я пришел, чтобы понять, как вы живете и работаете. И…постараться написать так, чтобы те, кто сидит в теплых кабинетах, хотя бы на пять минут почувствовали, каково тем, кто на земле. Он не ответил сразу. Только чуть расслабил плечи.  – Солдатам не нужна жалость, – тихо сказал он. – Им нужно уважение.  – Согласен, –так же спокойно ответил я. – Я не пишу жалостливые истории. Я пишу честные. И если вы даете им всё, чтобы они выжили, а не умерли как статистика, – это тоже надо показать.  Он перевел взгляд на костер, на огонь, который отражался где-то глубоко в глазах:  – Посмотрим, что вы в итоге напишите, товарищ Ким. – Посмотрим, – кивнул я. – Но одно обещаю: я не скажу ни одного слова, которое сделало бы из ваших солдат клоунов, тем более не стану делать из вас какого-то злодея. Я их сегодня достаточно видел, чтобы понимать – они, черт возьми, живые.  Огонь треснул особенно громко, словно ставя точку. Несколько секунд мы вновь сидели в тишине – но это была уже не неловкая тишина, а какая-то…ровная.  Без напряжения.  – Значит, – сказал я, чуть улыбнувшись, – лишних людей тут всё-таки нет? Он бросил на меня короткий взгляд: – Пока вы выполняете свою работу и не мешаете мне выполнять мою – нет, товарищ Ким. Ни одного лишнего.  И почему-то от этих слов стало тепло. Не как от костра – по-другому. Будто кто то очень строгий всё-таки приказал: “Ты имеешь право здесь быть”.  Я усмехнулся и вытянул ноги к костру.   – Звучит почти как комплимент, капитан Чон, – заметил я. – Можете не переживать в блокнот запишу.  Он вновь ничего не ответил, но уголок губ всё-таки предательски дернулся. Ночь в горах была не чёрной, а густой, плотной, как тёплое одеяло. Я поймал себя на том, что впервые за долгое время мне не хочется ни музыки, ни телефона, ни шума.  Просто тишины.  – И всё-таки, – первым заговорил я, – вы вообще умеете разговаривать не как капитан? – Это как? – Ну, без "Товарищ Ким", "личный состав", "ответственность" и "план учений", – перечислил я. – Типа…как обычный человек: что любите, что ненавидите, что обычно ели на завтрак в детстве.  – На завтрак в детстве, – повторил он задумчиво. – Рис. Суп. Кимчи. Ничего интересного.  – Уже неплохо, – кивнул я. – Значит, всё-таки не робот, а продукт корейского воспитания.  Он чуть заметно фыркнул:  – А вы что ели на завтрак? Я улыбнулся:  – Зависело от того, кто готовил. Mamma – хлеб, сыр, колбаса, иногда cappuccino с пенкой, панеттоне по праздникам. Аppa – тоже рис, суп и кимчи. Две вселенные на одной кухне.  Он на секунду замолчал, что-то обдумывая. – У вас…мать не кореянка? – осторожно спросил капитан.  – Итальянка, – ответил спокойно. – Так что официально я…смешанный комплект. Наполовину – Ким, наполовину – Tesoro di mamma.  – Кто? – не понял он.  – Это значит "мамино сокровище".  – Вы маменькин сынок? – удивленно спросил Чон. – Нет! Разве я такое сказал? – скривился Тэхён.  На этот раз он действительно усмехнулся – очень коротко, но уже без привычной жесткости.  – Значит, вы наполовину итальянец, – будто подводя итог, сказал он. – Это многое объясняет.  – В душе я итальянец. Что, например? – прищурился я. – Почему вы так много говорите и почему у вас все вокруг "красиво”, а не "опасно" и "неудобно". – Это вы сейчас расизмом по культуре проходите? – возмутился я вполголоса. – Итальянцы, между прочим, тоже умеют быть серьезными.  – Не сомневаюсь, – ответил капитан. – Но вы, товарищ Ким, явно унаследовали разговорчивую часть. – Приму это как комплимент, это куда лучше, чем вечно умалчивать и жить в недопониманиях.  Сложив руки на груди продолжил.  – Так, капитан, вы знаете, что я наполовину итальянец. Это честная информация. Теперь моя очередь. Откуда вы родом?  – Из корейской провинции, – коротко ответил он. – Это диагноз, а не география, – парировал Тэхён. – Провинция – это где? Он чуть помедлил.  – Под Пусаном, – наконец сказал. – Деревня небольшая.  – О-о, вы у нас деревенский мальчик, – уважительно протянул я. – Вот откуда у вас это "всё по расписанию" и "не трать воду".   – И "не расслабляйся", –добавил капитан.  – И "не улыбайся лишний раз", – подхватил я.  Он посмотрел на меня внимательно, но без раздражения.  – И как, – спросил я, – деревенский мальчик из-под Пусана решил стать капитаном, от которого трясутся солдаты и нервничают журналисты?  – У меня не было другого выбора. Хотел уйти подальше, – просто ответил Чон. – От дома, от ожиданий, от разговоров соседей. В армии все понятно: есть устав. Делай как написано – выживешь.  Я кивнул. Без лишних шуток.  – Понимаю, – сказал я. – У меня было ровно наоборот: от устава, правил и ожиданий хотелось сбежать к тому, где можно задавать вопросы. Вот и сбежал в журналистику.  – И вам это нравится? – поинтересовался капитан.  – Нравится, – честно ответил Тэхён. – Даже когда тяжело. Даже когда давят сверху. Когда ты пишешь текст и понимаешь, что кто-то, прочитав, скажет: "Ага, значит, не зря мы все это терпим". Этого достаточно.  Он кивнул. Медленно, будто фиксируя это где-то внутри.  Ночь за разговором ползла к утру. Огонь прогрел, оставил угли; дежурные сменились, небо стало чуть светлее по краю. Мы говорили обо всем и не о чем. О том, как я в детстве путал корейские и итальянские слова и однажды назвал кимчи “bella” при соседях. О том, как Mamma устраивала войны за то, чтобы я ел нормально. О том, как впервые приехал в Сеул и заблудился в метро с Mamma, но все равно делал вид, что “так и планировали”. И о том, что мать капитана говорила, что мужчина должен быть крепким, чтобы семью защищать, – и он до сих пор живет с этой фразой в голове.  Иногда он говорил больше, иногда я. Но не было допроса, не было напряжения. Просто два человека у костра, которых на несколько дней заперли в горах без связи и без лишних зрителей. В какой-то момент я поймал себя на том, что вообще не думаю о записи, работе, формулировках. Просто слушаю.  – Знаете,капитан, – сказал я уже под утро, когда небо стало серым, – вы не такой уж и сухарь.  – Это вы о чем? – прищурился он.  – О том, что под слоем железобетона уставов и команд есть человек, – я глянул на него вполоборота. – Нормальный. Уставший. Ответственный. И очень одинокий, если честно.  Он ничего не ответил, но впервые за все время не отгородился шуткой или сухой фразой. Я добавил мягко, без давления:  – Я не собираюсь лезть к вам в голову с вопросами. Просто...если иногда нужно будет не капитану поговорить, а человеку – я тут. Без диктофона. И без заголовков.  Он посмотрел на меня как-то по-другому. Без настороженности, без "оценки риска". Просто как мужчина, который внезапно обнаружил, что рядом кто-то, кого он не обязан строить и контролировать.  – Учтите, товарищ Ким, – сказал капитан тихо, – если я когда-нибудь действительно начну говорить как человек,  а не как военный, вы все равно будете это помнить.  – Да, – кивнул я. – Но это будет не против вас.  Он чуть кивнул в ответ. Небо окончательно посветлело. Где-то с другого конца лагеря раздавалась команда: начиналось новое утро.  Я с трудом поднялся с бревна, вытянул затекшую спину:  – Ну что, капитан, – сказал я, – похоже, ночь беседы закончилась. Теперь вы снова капитан, а я снова журналист – головная боль?  – Теперь вы снова товарищ Ким, – ответил он уже привычным тоном. Но в голове появилась какая-то новая едва уловимая теплота. – И да, мне всё ещё придётся терпеть вас.  – А мне – вашу любовь к ранним подъемам, – вздохнул Тэхён. – Но знаете капитан…иногда это даже не самое страшное.  Он остановился на секунду, глядя на меня и тихо сказал:  – Вы сказали, что здесь нет лишних людей. Не заставляйте меня пожалеть об этом, товарищ Ким.  Я улыбнулся, совершенно искренне:  – Не заставлю.  И впервые за все время мне показалось, что в этих горах у меня появился не только материал для статьи, но и что-то ещё: нечто, что пока рано называть словами.

****

Разбудил меня не будильник, не крик, не выстрел, а мерзкий холод в нос и чей-то голос за палаткой: – Товарищ капитан, журналист Ким ещё не выходил. Голос был не ко мне, а про меня. Я рефлекторно натянул спальник выше, как будто мог спрятаться от реальности. Капитан Чон судя,по звуку шагов, стоял недалеко. Я замер, прислушиваясь. – Проверили, весь личный состав завтрак получил? – спокойно уточнил капитан. – Так точно, капитан Чон. Все, кроме журналиста. – Лишних людей в строю нет, – так же ровно ответил он. – Раз он не вышел – значит, сделал выбор. Пусть спит. Вы заканчивайте с вещами и начинайте сбор лагеря. – Так точно! – отозвался солдат, и шаги удалились. "Вот это, конечно, демократия", – подумал я. Выбор между жизнью и смертью? Нет. Между завтраком и сном. Я попытался снова уснуть, но было холодно, шуршащий спальник предательски лип к коже, да и мысли не давали отключиться. В итоге, когда я всё-таки отключился, организм решил, что 50 минут – это максимум роскоши. Разбудили меня уже куда менее нежно. – Товарищ Ким, подъём, – раздалось над головой. Сначала я сделал вид, что это мне снится. Потом кто-то чуть громче повторил: – Товарищ Ким. Я нехотя выполз из спальника, зажмурился от дневного света и увидел, что вход в палатку придерживает…сам капитан Чон. Неловкость буквально повисла в воздухе: ещё ночью мы сидели рядом у костра и говорили как люди, а теперь он снова стоял в форме, в своём «режиме капитана». – Уже день? – сипло спросил я, пытаясь сообразить, где верхи и низ. – Лагерь почти собран, – ответил он спокойно. – Остались только вы и ваша палатка. Я вылез наружу, огляделся – действительно, вокруг всё уже было наполовину разобрано: солдаты носили ящики, скручивали тенты, кто-то чистил котлы. – А завтрак? – ошарашенно выдохнул я. – Мне не положен? – Вам был предложен выбор, – без тени улыбки сказал капитан. – Сон или еда. Вы выбрали сон. – В смысле «выбрал»? – возмутился я. – Я просто…лёг! Я даже не знал, что участвую в голосовании за судьбу омлета! Он на секунду отвел взгляд, будто боролся с собой, а потом сухо резюмировал: – Вот именно. Вы сделали свой выбор молча, когда пошли спать. Я закатил глаза: – Хочу подать жалобу в профсоюз журналистов: «Отобрали завтрак на военных учениях». – Можете добавить: «Капитан оказался слишком мягким и позволил спать лишних пятьдесят минут», – тихо сказал он. Я замер: – Вы…знали, сколько я проспал? – Вы захрапели в 04:10, – спокойно ответил он. – Сейчас 05:00. – Великолепно, – простонал я. – То есть я променял кашу и кофе на 50 минут мёрзнущего сна в ледяном коконе? Капитан слегка кивнул на спальник: – В следующий раз застегните его правильно. И не забудьте, что он рассчитан на движение, а не на позу "мученик в саркофаге". То ли шутка, то ли инструктаж. Но сказал он это гораздо мягче, чем вчера. Пока я, всё ещё возмущенный, пытался свернуть спальник в подобие рулона, ко мне подошёл один из солдат – тот самый, что раньше меня "искал". – Товарищ Ким, позвольте, – он ловко забрал у меня спальник. – Я покажу, как быстрее собирать. А вы пока начинайте складывать палатку. Я уставился на него: – Объясните мне одну вещь. Почему этот спальник такой холодный и вообще не греет? Я думал, умру от внутреннего льда. Солдат чуть улыбнулся: – Вам повезло, товарищ Ким. Практика в этом году идет осенью. Обычно её проводят зимой. Я замер с расстёгнутой растяжкой в руках: – Простите, что? – Ну…– он понизил голос. – По плану она должна была быть в мороз, со снегом и ночёвкой в минусовой температуре, но в этом году её перенесли. Сказали: "Осенние условия тоже подойдут". Так что это ещё…щадящий вариант. Он сказал это почти буднично, но у меня внутри всё перекосилось. – Вот это вы называете «щадящий»… – пробормотал я. – Хорошо, что я не застал «обычную» версию. Солдат аккуратно сложил спальник и кивнул: – Поверьте, товарищ Ким, это действительно легче. Он помог мне сложить палатку, показал, где тянутся стропы, как правильно сворачивать ткань, чтобы она влезла в чехол. Я ловко пытался повторять – пока не запутался в верёвках и чуть не споткнулся о собственные ноги. Солдат тихо хмыкнул: – Ничего. К концу третьего дня будете как мы. – К концу третьего дня я буду как ваша палатка, – буркнул я. – Скомканный и безмолвный. Как только мы закончили сбор, я, уже с рюкзаком за плечами и скрученным тентом в руках, быстрым шагом догнал капитана Чон, который проверял последние ряды. – Капитан, – окликнул я. – У меня вопрос. – Один? – без особой надежды уточнил он. – Вопрос на сейчас один, – поправился я. – Почему вы решили устроить эту практику именно сейчас, осенью, если она вообще-то должна быть зимой? Почему не оставили всё "как по плану"? Он чуть замедлил шаг, глядя вперёд, а не на меня, и шепотом, едва слышно: – Потому что "как по плану" уже стоило двум солдатам жизни, – спокойно сказал он. – Зимой. В горах. В таких же палатках и спальниках. Я замолчал. Слова застряли где-то между горлом и грудью. Он продолжил: – Вам нужно понять не только, о чём вы будете писать, но и где это было. Как выглядит этот ветер. Как мёрзнет земля под ногами. Какой здесь воздух. Чтобы, когда вы будете печатать слово "обморожение", вы хотя бы примерно знали, о какой температуре идет речь. Он перевёл взгляд на меня: – Но в этот раз – без риска. Осень. Достаточно, чтобы вы почувствовали, но не повторили чужую смерть. Я сглотнул. – То есть…вы перенесли практику ради…меня? – Не ради вас, – покачал он головой. – Ради того, чтобы тот, кто будет писать отчёт, перестал видеть всё только «красиво» и начал видеть ещё и то, как это больно. Он сделал паузу. – Остальное – ваша работа, товарищ Ким. Я выдохнул, на секунду опуская голову. – Тогда… – я поднял глаза, – давайте договоримся так: я постараюсь увидеть и то, и другое: и красоту, и боль. Без прикрас, но и без предательства. Он коротко кивнул: – Вот это будет честный выбор. Не между завтраком и сном. Я невольно усмехнулся: – Завтрак я вам всё равно припомню. ​​– Можете записать в ваш блокнот, – ответил он. И пошёл дальше по строю – всё такой же капитан, но теперь, когда он проходил мимо, я уже видел не только форму и звёзды на погонах. Я видел человека, который не спал всю ночь, разрешил мне выспаться вместо каши и перенёс целую зимнюю практику в осень ради того, чтобы кто-то один наконец написал правду.

****

После разговора с капитаном стало как-то неловко ныть про холод, поэтому, когда колонна выстроилась, я молча встал чуть в стороне — рядом, но не в строю. Блокнот в одном кармане, ручка в другом, диктофон — на шее. Работа так работа. – Марш! – короткая команда Чонгука разрезала воздух. Солдаты двинулись вверх по узкой тропе: шаг в шаг, рюкзаки, оружие, снаряжение — всё на них. Я держался сбоку, чуть позади, стараясь не мешать, но и не отставать. Склон тянулся вверх, ноги быстро забились, дыхание стало тяжёлым. У солдат на спинах блестели ремни, у кого-то по шее стекала тонкая струйка пота. Никто не жаловался. Никаких разговоров. Только размеренное хриплое дыхание. Я время от времени записывал коротко, по-репортёрски: «Подъём 25–30 минут, полный боевой рюкзак, оружие, шаг не сбивается. Разговоров нет. Слышно только дыхание и команды сержантов». Иногда поднимал глаза и ловил силуэт капитана: он шёл чуть впереди основной группы, иногда оборачиваясь, проверяя дистанцию, строй, темп. И ни одного признака, что он вообще не спал всю ночь: ни распухших глаз, ни зевков – ничего. Ненормальный человек. Или это отдельный военный вид: «капитан на автопилоте». Я сбился с дыхания раньше, чем они сбились с шага. Пришлось замедлиться и делать записи на месте, а потом догонять. Наконец колонна вышла на небольшую площадку – поляну между деревьями. Сержант громко скомандовал, солдаты разошлись веером, занимая позиции за камнями, стволами деревьев, низкими складками земли. – Левый фланг — укрытие! Правый – расширить сектор! – доносился голос помощника капитана. Чонгук быстро прошёлся вдоль линии: – Ваша задача: закрепиться, оценить местность, определить укрытия. Представьте, что противник выше по склону. Готовимся к выдвижению вперед. Я стоял чуть позади, записывая: «Сначала – не стрельба, а голая логика: кто где встанет, что видит, что может прикрыть. Гора – это не картинка из дорамы. Это тысяча мест, где можно получить пулю». Я ловил глазами детали: как один солдат чуть сместился к дереву, чтобы прикрывать слепую зону. Капитан поправлял позы коротко, без крика, но так, что каждый сразу понимал, что не так. – Начинаем отработку, – сказал он. – Условный противник — выше по склону. Выдвижение по отделениям. Прикрытие, смена позиции, эвакуация раненого. По моей команде – работаем. Солдаты оживились, но в глазах у многих читалось напряжение. Это уже не просто бег по полю. Сначала отрабатывали «сухо» — без выстрелов: по команде одно отделение выдвигалось вперёд, второе оставалось «прикрывать»; солдаты перекатывались, падали в траву, поднимались, сменяли друг друга. Команды летали над головой: – Вперёд! Ложись! Прикрывай справа! Не высовывайся выше камня! Я едва успевал писать: «Работают по схеме: часть – в движении, часть – прикрывает. Никто не геройствует в одиночку. Всё – как единый механизм». И в этом механизме капитан был как ось: двигался мало, говорил мало, но контролировал всё. Потом появились они — те самые «раненые»: два тяжёлых манекен в старых формах, с искусственными ранами и пятнами «крови» на ткани. Их бросили чуть выше по склону, в траву и мелкие камни. – Задача: вытащить раненых вниз в безопасную зону, оказать первую помощь, не теряя контроля над ситуацией, – объяснил Чонгук. – Огонь — холостой, но всё остальное – как в реальности. Началась суета, но не хаос: двое солдат подползли к манекену, перекатили его на спину, проверили «дыхание»; третий прикрывал их, четвёртый уже оглядывался по сторонам. Я стоял на склоне, стараясь не мешать, и фиксировал: «У каждого — своя роль. Один проверяет состояние, двое тянут, один страхует. Всё – на скорости, но без паники. Капитан смотрит в первую очередь не на “красивые действия”, а на то, кто первым теряет голову». На одном из участков один солдат реально запутался: манекен соскользнул, тот перехватил его неудачно, чуть не уронил и на секунду просто застыл, не зная, что делать. – Рядовой Юн! – голос капитана взрезал воздух. – Не бросай раненого! Принял – несёшь до конца! Дыши! Смотри вперёд, а не на свои руки! У парня прямо на глазах затряслись пальцы, он побледнел, но всё же перехватил манекен и двинулся дальше, стискивая зубы. Кто-то сзади помог плечом, не спрашивая. Вот оно, подумал я, вот где тонкая грань — между учебной картинкой и реальным страхом. Я отметил: «Крики капитана не унижают, а возвращают солдат в тело. Он не орёт ради ора. Он собирает их обратно, когда мозг зависает». После нескольких заходов на эвакуацию добавили стрельбу. Склон выше площадки был утыкан мешками и мишенями: изорванные мешки, парочка металлических щитов, силуэты целей. – Патроны боевые, – сказал капитан спокойно, как будто говорил о чае. – Дистанция – сто метров. Работаете очередями, по командам. Помните: на настоящем поле боя в мешках будут не опилки. Меня передёрнуло. Я уже знал историю двух, которые «замёрзли» в отчётах. Солдаты легли, уперлись локтями в землю, винтовки — на сошки. По команде — залп: короткие очереди, гильзы посыпались вниз, воздух наполнился запахом пороха. Я не лез под выстрелы, сел чуть сбоку, за стволом дерева, и писал, писал, писал: «Стрельба идёт на фоне усталости, после подъема и работы с “ранеными. Никто не стоит в красивой позе из плаката. Руки дрожат, плечи забиваются, глаза красные, но каждый ищет цель». Капитан ходил за линией стрелков, иногда слегка касался плеча, поправляя угол, иногда жёстко одёргивал: – Не дёргай спуск! Не теряй дыхание! Левый глаз не щурить так сильно – ты теряешь поле зрения! При этом по нему самому нельзя было сказать, что он вообще не спал: двигался четко, голос ровный, спина прямая. Если бы я не видел его ночью у костра, решил бы, что он только что вылез из нормальной кровати, а не провёл всю ночь на ногах. Как такое вообще возможно? Организм у него, что ли, военный тоже? Где-то к середине дня я поймал себя на том, что почти перестал бросать в сторону капитана шуточки. Не потому, что они закончились, а потому, что стало реально интересно. Я ходил за разными отделениями, отмечал: кто первым бежит спасать «раненого», кто прикрывает, не дожидаясь команды, кто оглядывается на товарища чаще, чем на условного «противника», у кого взгляд стекленеет, как только поднимается голос командира. Вопросы тоже стали короткими, рабочими: – Почему именно он идёт первым? – А если этот «раненый» тяжелее, чем один человек потянет? – А вы правда учите их кричать, чтобы раненый не терял сознание? Сержанты отвечали по делу, солдаты — коротко, но честно. Я всё это заносил в блокнот, стрелочками связывал: «кричит громче всех → сильнее трясутся руки → но не сдаётся», «меньше говорит → больше смотрит по сторонам». Иногда взгляд сам тянулся к капитану: он двигался от группы к группе, как будто точно знал, где «проседает» внимание, где кто-то вот-вот начнёт паниковать. Он не выглядит невыспавшимся, – отметил я. – Он выглядит человеком, который давно привык не спать, когда другие могут себе это позволить. И почему-то это внезапно вызвало не раздражение, а уважение. Пару раз давали короткие перерывы — буквально по пять минут на воду и дыхание. Солдаты приседали на камни, стягивали перчатки, растирали плечи. Кто-то смеялся, кто-то просто молчал, глядя в землю. Я ловил обрывки фраз: – …хотя бы не снег… – …в прошлый раз было хуже… – …если ещё раз скажет «раненый», сам притворюсь… И делал пометки: «Юмор у них чёрный, но живой. Пока шутят – значит, боятся, но держатся». Капитан в перерывах практически не отдыхал: совещался с помощниками, проверял списки, отмечал что-то у себя. Разок наши взгляды встретились — я просто кивнул, он кивнул в ответ. Без слов, но неловкость, которая была утром, уже не чувствовалось.

****

Так прошёл почти весь первый день: подъёмы, перемещения, «огонь», «раненые», эвакуации, команды, пот, пыль, короткие глотки воды и тонкая грань между учёбой и тем, что в отчетах называют «несчастный случай». И всё это время я, Ким Тэхён, который вчера жаловался на отсутствие Wi-Fi и нормального матраса, вдруг понял, что впервые за долгое время делаю свои заметки не для того, чтобы «написать красиво», а чтобы не соврать. Ни про этих солдат. Ни про этого капитана, который вообще-то не спал ночь, но продолжал стоять на ногах так, будто это его нормальное состояние – быть бодрствующим, пока остальные имеют право устать.

****

После последней отработки нас наконец-то отпустили к лагерю. Солдаты уже по отточенной схеме расставляли палатки, тянули растяжки, кто-то таскал ящики к полевой кухне. Я же, волоча свой комплект, добрался до отведённого мне места и просто уткнулся взглядом в гору ткани и веревок. – Так… – пробормотал я. – Вчера меня собирали, сегодня я собираю всё сам. Карма, здравствуй. Пальцы дрожали от усталости, голова гудела, мышцы ныли. Я пытался вспомнить, как солдаты делали это утром: здесь колья, там петля, вот эту штуку — в землю, эту — наверх. Получалось… так себе. Не очень. Дважды я ставил палатку не той стороной, один раз умудрился запутаться в растяжке, чуть не впечатавшись лицом в землю. Солдаты, проходя мимо, вежливо делали вид, что ничего не видят. Тут журналист, всё-таки, особенный гость. Где-то за спиной послышались тяжелые шаги. Я автоматически подумал: “Ещё один свидетель моего позора”, – но не обернулся: был занят борьбой с узлом. – Товарищ Ким, – спокойно прозвучало над ухом. – Вы воюете с палаткой или всё-таки ставите её? Я обмер. Повернулся – и, конечно, это был капитан Чон. Он стоял в нескольких шагах, руки за спиной, привычное спокойное лицо. И только по тому, как он пару секунд стоял и молча разглядывал мой творческий подход к снаряжению, было понятно: наблюдает он уже давно. – Я… – я дернул верёвку, которая медленно съехала. – Я провожу полевое расследование эффективности этой конструкции. Он чуть вскинул бровь: – Заключение очевидно: вы её загоняете в депрессию. Давайте сюда. Он без лишних слов забрал у меня верёвку, одним движением распутал узел, воткнул колышек под правильным углом, поправил угол полотнища. Потом коротко бросил: – Держите тут. Вот так. Не тяни на себя, тяните в сторону, пока она не станет ровной. Я подчинился. Пару движений — и палатка вдруг обрела форму, вместо грустного мешка превратившись во вполне приличное жилище на одну замерзшую мою тушу. Мы закрепляли последние растяжки, когда он вдруг сказал: – Вы сегодня молчаливый, товарищ Ким. Я удивлённо посмотрел на него: – Работал, капитан. Не было времени на болтовню. Я сказал это спокойно, без привычной насмешки, и вдруг увидел, как у него…реально проявилась улыбка. Не та, еле заметная, уголком губ, а настоящая – небольшая, но живая. Я уставился: – Ого. Я поймал капитана Чона на улыбке. Это надо записать в блокнот отдельной строкой, а лучше запечатлеть этот момент снимком. Он чуть отвел взгляд, но улыбка не сразу исчезла. – Вы поели? – спросил он, будто игнорируя моё замечание. – Да, – кивнул я. – На этот раз выбрал еду, а не сон. Опыт – великая штука. Пару секунд тишины. Я, облокотившись на колышек, не выдержал: – Кстати, раз уж мы про опыт…Расскажите секрет: как так возможно продержаться весь день без сна и не упасть? Вы же ночью вообще не отдыхали, я видел. Он посмотрел на меня поверх слегка опущенных век, как будто решал, стоит ли отвечать. – Я сплю, товарищ Ким, – тихо сказал он. – Просто не так, как обычные люди. – Это как? – я прищурился. – Вы на зарядку от розетки становитесь? Он усмехнулся: – В армии привыкаешь ложиться не тогда, когда хочешь, а когда выпадает окно. Десять минут. Пятнадцать. Полчаса. Учишься проваливаться сразу, глубоко. Без мыслей, без прокрутки дня. И также резко вставать. Я молча слушал. – Если позволить себе «как дома» – час крутиться, думать, вспоминать… – продолжил он. – Ты не капитан. Ты пассажир. А тут пассажиров быть не может. Я тоже усмехнулся: – То есть вы прокачали себе режим «быстрый сон – быстрое включение»? – Можно и так сказать, – коротко кивнул он. – Иногда даже трёх-пяти минут достаточно. Сел, закрыл глаза, отключился; услышал, как зовут – встал и идёшь дальше. – Звучит как суперспособность, – честно признался я. – Мне бы так. Я, если лягу, буду полчаса думать о смысле жизни, еще час о том, что сказал не так, и только потом, может быть, усну. А еще очень важна кровать, и особенно постельное белье, и запах в комнате. – Интересно, товарищ Ким. В моем случае всё проще – это вопрос тренировки, – сказал он. – Как и всё остальное. Мы подтянули последнюю растяжку. Палатка встала ровно, натянутая, правильная. – Готово, – сказал капитан. Я посмотрел на свой «дом» и усмехнулся: – Вы замечаете, что это уже второй раз, когда вы меня вообще-то спасаете? Сначала обувью, теперь жильем. Ещё немного – и я начну к вам привыкать. Он мельком глянул на меня: – Привыкайте к дисциплине, товарищ Ким, а ко мне не обязательно. Он сделал шаг назад, оценивая результат: – Завтра практика продолжится. Советую сегодня всё-таки попробовать поспать нормально. Без костров, без разговоров. Я кивнул: – Si signore. Но предупреждаю: если мне приснится, что вы меня строем гоняете, я это тоже в отчет включу. На этот раз он даже не сдержал короткий смешок. – Главное – не перепутайте, где сон, а где реальность, – сказал он. – А то у нас тут и так достаточно людей, которым снится армия и после демобилизации. И ушёл проверять остальные палатки. Я ещё секунду смотрел ему вслед, потом залез в свою – на этот раз уже без чувства полной беспомощности. Работал, не болтал, ел вовремя, поставил палатку, не умер. Для первого дня – более чем. А где-то на краю лагеря капитан Чон, который «умеет спать по три минуты», продолжал ходить между рядами, как будто для него усталость — это не повод остановиться, а просто еще один пункт в списке того, что надо терпеть.

****

Вторая и третья ночи в горах прошли уже без откровений у костра – по крайней мере, до рассвета я к капитану больше не вылезал. Но после той первой ночи между нами словно что-то щёлкнуло: неловкость осталась, а вот стена – треснула. Дальше всё смешалось в один большой марафон: подъём ещё до рассвета; холодная вода вместо умывания; завтрак, который исчезал быстрее, чем я успевал моргнуть; и снова — горы, подъёмы, спуски, «раненые», эвакуация, смена позиций, стрельба, бег, команды. Я почти не отходил от солдат. Перестал изображать из себя туриста, который «случайно тут оказался», и работал как надо: наблюдал, спрашивал кратко, записывал всё — от мелочей до того, как меняется их взгляд к вечеру. Иногда капитан сам подзывал меня: – Товарищ Ким, посмотрите вот на это отделение. Кто, по-вашему, первый сорвётся, если станет по-настоящему тяжело? – А кто не сорвётся? – спрашивал я в ответ. – Тот, кто сейчас молчит и больше всех смотрит по сторонам, – спокойно отвечал он. Я записывал его слова в блокноте и ловил себя на мысли, что начинаю видеть то, о чём он говорит. Чуть-чуть. Но всё же. В коротких перерывах солдаты, привыкнув ко мне, стали отпускать шутки: – Товарищ Ким, записывайте: военный туалет — это любая ямка за камнем. – Душ – это дождь, если повезёт. – А SPA-процедуры – это когда небо не льёт и палатка не протекает. Я сначала смеялся, а потом, когда один тихо добавил: – Зимой тут минус десять и снег по колено. Те, кто в прошлом году стоял… до сих пор вспоминают, – мне стало не до шуток. Вечером, лёжа в палатке, я представлял ту же самую тропу, тот же подъём, те же палки и камни — только в снегу, в промерзших ботинках, с ледяным ветром в лицо, без нормального туалета, без душа, с теми же криками: – «Ранен! Тащи! Не бросай!» И чётко понимал: я даже представить не мог раньше, как всё это выглядит зимой, когда из слова «обморожение» исчезает учебная условность. С капитаном за эти два дня мы общались…нормально. Без излишней фамильярности, но уже и не только в режиме «капитан – журналист». Он иногда сам спрашивал, что именно я собираюсь писать; пару раз совершенно спокойно объяснил, почему в какой момент поднял голос; однажды даже бросил мимоходом: – Сегодня вы меньше лезете под пули, товарищ Ким. Я почти перестал цепляться к нему шуточками «на зло», больше слушал, чем говорил, и где-то внутри поймал странное чувство, что доверяю ему больше, чем большинству людей в кабинетах. К концу третьего дня я был выбит физически, но голова работала на пределе: каждая сцена, каждый крик, каждый сорванный голос, каждая дрожащая рука – всё это уже жило в моем блокноте и складывалось в ту самую историю, которую мне придётся рассказать. И да, ночью, когда я в очередной раз пытался устроиться в своём ледяном спальнике и слушал, как за тонкой тканью палатки кто-то тихо храпит, я поймал себя на мысли: Я приехал сюда за статьёй про «солдатские самоубийства», а уезжаю — с пониманием того, что за сухими строчками отчётов стоит кое-что куда более страшное и честное, чем просто слова «не справился». И это был только первый кусок правды. Остальное мне ещё предстояло раскопать.