Под прицелом воспитания

***

На улице стояла солнечная погода. Солнце уже освещало каждый уголок земли, ветер слегка покачивал ветки деревьев, а капитан Чон приступил к службе. Я почти бегом подлетел к построенной роте. Солдаты стояли ровно, как по линейке. Капитан Чон — как всегда: стальной, прямой, замороженный до минус десяти эмоциональных градусов. Я перекинул ремень камеры через плечо и бодро выдохнул: — Здравия желааааю! — громко прокричал я. Чонгук даже бровью не повёл. Просто повернул голову — медленно. Так медленно, что любой нормальный человек понял бы: сейчас получит выговор вселенского масштаба. — Товарищ Ким, — ровно сказал он, — вы опоздали. Я улыбнулся шире: — А что, тренировка уже закончилась? Солдаты в первом ряду еле сдержали улыбки. Капитан — нет. — Мы ещё не начинали, — отчеканил капитан Чон. — Некоторые задерживают всех остальных. Сегодня солдатам предстоит подняться в горы и уже там отрабатывать военную ситуацию. Перед тем как двинуться в сторону гор, капитан Чон построил солдат, провел инструктаж, проверил экипировку и снаряжение. Тропа начиналась прямо за забором базы — и сразу шла вверх под таким углом, что мои колени начали жаловаться на жизнь уже через минуту. Солдаты шли быстро, ритмично, словно автоматизированные. Капитан Чон — впереди, как ледокол. Я — где-то посередине, умирая, как человек, который всю жизнь бегал только за автобусом. Солдаты шагали уверенно, ровно, без лишнего звука. Я же… ну… просто пытался не умереть. Разумеется, я начал делать то, что делаю лучше всего. Говорить. — Ребята… — выдохнул я, догоняя двоих ближайших, — вам не сложно? — Ну… вообще ни капельки? — Вы же, наверное, привыкли, да? — А я вот… совсем не привык. Солдаты переглянулись, но молчали. — А сколько обычно такие подъёмы длятся? — Вы каждый день так? — А если дождь? — А если снег? — А если я упаду — кто меня понесёт? — У вас, кстати, страховка есть? Один из солдат чуть дёрнул плечом — будто хотел усмехнуться, но держал лицо холодным. Другой тихо сказал: — Товарищ Ким… нам нельзя разговаривать во время подъёма. — Ааа… вот оно что! — удивленно кивнул я. — То есть вам нельзя, а мне можно! Вот оно что, поэтому вам так легко подниматься. Парень чуть закашлялся, спасая себя от смеха. — Товарищ Ким, — обернулся ко мне капитан Чон, — ногами работаем, а не языком. Вы тормозите строй. — Да-да… сейчас… — пробормотал я, едва не выронив камеру. — Просто… дыхание из гарантийного срока вышло… Чонгук чуть приподнял бровь. Солдаты делали вид, что не слышат. Минут через десять подъёма я понял, что если не остановлюсь, то умру красиво, но с фотоаппаратом в руке. — Ну и… ладно… Солдаты, подождите… природа… зовёт… — выдохнул я и резко свернул к краю тропы. Солнце уже поднималось и заливало вершины золотом. Горы нависали, будто огромные тени. Я поднял камеру — щёлк. Потом ещё один кадр. И ещё. Красота спасла мне жизнь. — Товарищ Ким! — эхом донесся голос капитана Чона. — Если вы закончили отдыхать, группе пора двигаться дальше! Я помахал руками: — Щас, щас! Я работаю! Художественное осмысление гор! Капитан Чон подошел ко мне почти вплотную: — Журналист Ким, – произнес он сквозь зубы — вы приехали наблюдать за практикой солдат или щелкать фотографии для глянцевой обложки? — Одно другому не мешает, капитан, — спокойно ответил — я многофункциональный и человек искусства. Капитан Чон медленно втянул воздух носом: — Это военная практика в горах, а не экскурсия и не фотосессия. — Ну, извините меня, что я не могу смотреть, как вы мучаете солдат, — сказал искренне. – Я очень чувствительный человек, знаете ли. Капитан Чон напрягся так, будто услышал личное оскорбление. — Мы не мучаем, — отчеканил он — мы учим. Это разное, но вам, похоже, трудно понять разницу. Я закатил глаза: — Мне трудно понять, почему вы работаете без выходных, не улыбаетесь и будто бы вообще ничего не знаете, кроме своей работы. Тяжелый выход кипящего капитана был настолько выразительным, что даже птицы на дереве замолчали. — Если я знаю только свою работу, — холодно принес он, — это делает меня хорошим офицером. — Ну, а если я задаю неудобные вопросы и щелкаю фото в самый неподходящий момент, то это делает меня хорошим журналистом. Капитан задержал на мне взгляд. Такая смесь раздражения и подозрения,что я даже камеру инстинктивно прикрыл рукавом. Потом резко развернулся и, ничего не сказав, повел отряд дальше, больше не дожидаясь меня. Как только мы добрались до плато, я офигел. Тут был целый тренировочный лагерь: укрепленные укрытия, вырытые окопы, на земле расставлены тяжёлые манекены «раненых», щиты с мишенями, станции первой помощи и куча военной техники. И главное — реальные боевые патроны. Солдаты проверяли оружие, и я услышал знакомый металлический звук и чуть не выронил камеру. — Стоп. Опять… настоящие пули? — в удивлении спросил я. — А какие ещё? Конфетные? — сухо ответил капитан Чон. Издали кто-то выстрелил в мешок-мишень — пыль взлетела в воздух. — Мы же… в горах… это же… может рикошетить?! Или зверьков напугать! — Товарищ Ким, — капитан повернулся ко мне, — если вы так переживаете, можете стоять ближе к земле. Некоторые новички всегда так делают. — Это вы сейчас меня новичком обозвали? — Я сказал «некоторые». Если вы примеряете фразу на себя — это ваша проблема. Я пару секунд просто смотрел на него. Этот человек более пассивно-агрессивный, чем моя бывшая. Капитан Чон отдал команду: — ТАКТИЧЕСКАЯ ПРАКТИКА! БОЕВОЕ ВЫДВИЖЕНИЕ! ПОЕХАЛИ! Солдаты сорвались с места: кто-то полз по земле, кто-то переворачивал манекенов-«раненых», кто-то стрелял короткими очередями, кто-то оказывал первую помощь на ходу. Я пытался следовать за ними, но… БУМ! БУМ! Взрыв имитационного снаряда — и я вновь сел на землю и опять не смог даже встать. ПАХ! ПАХ! — стрельба. Пыль летит в лицо. Гора гудит от эха. Я присел. Потом встал. Потом опять присел — на всякий случай. И не зря. Через пять минут коленки уже дрожали. — Я… помру… — прохрипел я себе под нос. — И напишут в газете: «Журналист погиб на тренировке, потому что был идиотом». Капитан Чон с секунду наблюдал, как я, при каждом громком звуке, всё ниже приседаю. Повернул голову. И, кажется, впервые… У него дрогнул уголок губ. Только на секунду. Практика наконец закончилась. Мы спустились с горы обратно в часть — я еле держался на ногах, а капитан Чонгук шёл рядом молча, будто просто вышел прогуляться перед обедом. Я старался не хромать. Старался. Но одна нога победила здравый смысл, и натёртая пятка начала ныть так отчётливо, что я сам хотел себя сдать в медпункт. Мы дошли до административного здания. Капитан направился к лестнице, а я остановился на месте и выкрикнул ему в спину: — Эй… товарищ капитан! Мой рабочий день случайно не закончился? Или вы меня ещё где-то будете мучить? Капитан Чон даже не повернул голову. — Ожидайте здесь, товарищ Ким. И всё. Ушёл. Как будто я декоративная скульптура у входа. Через пару минут в дверях появился молодой солдат — шёл почти вприпрыжку с коробкой в руках. — Товарищ Ким! — остановился он передо мной и вытянулся. — Передано … то есть... для вас, - замешкался солдат. Он протянул мне пару армейских ботинок — новых, крепких, с высоким берцем. Я уставился на них. — А что… у нас ещё учения? — нахмурился я. Солдат смущённо улыбнулся: — Никак нет. Вы натёрли ногу, можете переобуться в эти ботинки. Завтра вернёте их в часть. Я подпрыгнул на одной ноге, снял кед и носок — пятка выглядела так, будто её пожевал рассерженный ёж. Потрогал: — Ну да… нормально так… взрыхлил себе кожу… Я засмеялся сам себе: — Вояки, конечно… предсказатели. Говорили мне «в удобной обуви приходить» —а я, как гений стиля, в кедах припёрся. Эх, мои любимые…и в дождь спасали… и в стужу…но в горы… ммм…в горы — точно не тянут. Солдат устоял, чтобы не засмеяться, но уголки губ дрогнули. Потом он вытянулся, отдал честь: — Берегите себя, товарищ Ким. И ушёл быстрым шагом. Я смотрел ему вслед и думал: Вот же… внимательный парень. Не то, что этот капитан-ледяная-скала. От него заботы не дождёшься — только приказы, выговоры и взгляды, которые превращают людей в пыль. Хорошо хоть среди военных встречаются нормальные… не похожие на Чонгука. Сухарь черствый… Я вздохнул, натянул армейский ботинок, почувствовал мягкую поддержку голеностопа и невольно улыбнулся: — Ха. Когда в армии неожиданно спасают твою пятку — день уже не такой плохой. Чего они такие тяжелые?

****

У нее дома всегда пахнет смесью базилика, жареного оливкового масла и чего-то до мурашек родного и знакомого. У нас сегодня праздник — Рождество Божьей Матери, итальянский праздник, который она никогда, никогда не пропускает. Я даже не успел открыть входную дверь и зайти, как из неё донёсся голос: — Ciao, Tesoro mio! Vieni qui, presto! (Привет, моё сокровище! Иди сюда, скорее!) Улыбнулся. Я дома! — Привет, Mamma, — сказал я, заходя на кухню. Она стояла у кухонного стола в ярко-красном фартуке, с белой мукой на щеке, с сияющими глазами, будто праздник начался прямо в этот момент, когда я переступил порог. — Guarda te! (Посмотри на себя!)— всплеснула руками мама. — Ты всё такой же… и, надеюсь, всё ещё умеешь готовить, signor giornalista (господин журналист) — Это ты сейчас мне вызов бросаешь? — усмехнулся я, моя руки. —Скажи правду — без меня каппеллетти не такие идеальные? – на полном серьезе и с поднятой бровью спросил я. — Ах! Modesto come sempre… (Скромный, как всегда…) — возразила мама, не переставая раскатывать тесто. — Давай, становись рядом. Проверим, что там твои руки помнят. На столе уже стояла миска с тестом, нож для пасты, раскатка и подносы для будущих каппеллетти. Я закатал рукава, подкатил стул локтем — и всё внутри меня расслабилось. Это было как вернуться на свою территорию: не офис, не военная часть, не горы… а кухня Mamma. — Вот, — она подала мне кусок теста. — Попробуй раскатать. Хочу увидеть, не забыл ли ты, как делается тончайший лист. Я провёл раскаткой один раз… второй… и почувствовал: мышцы помнят. Тонко. Ровно. Как будто я делал это вчера. — Mamma, ну что ты удивляешься? — хмыкнул я. — Такую божественную вкуснятинку невозможно забыть. Если честно… иногда скучаю по этому больше, чем по отдыху. Мама поставила руки в боки: — Guarda, guarda chi parla! (Смотрите-ка, кто говорит!) — А говорил, времени нет! Видишь? На кухню итальянской женщины время всегда находится. Она принялась защипывать каппеллетти, и я подхватил темп. Наши движения были отработаны годами: она — наполняет, я — закрываю, она — отправляет на поднос, я — примеряю форму. — Ты совершенствуешься, Figlio mio (Мой сын), — сказала Mamma, прищуриваясь. — Я думала, ты тут в Корее забыл, как выглядит тесто. — Ну уж нет. Если я забуду, что такое панеттоне и каппеллетти, — я поднял палец вверх, — можешь официально исключать меня из семьи. Она засмеялась так искренне, что мне вдруг стало тепло по-настоящему, глубоко. Пока я катался между плитой и столом, Mamma украшала стол: красные, жёлтые и золотые свечи, веточки ели и туи, перевязанные лентами, маленькие гирлянды с ягодами, белая скатерть, которую она достаёт только на большие праздники. В духовке шипела индейка, на плите томилась чечевица, а в холодильнике ждал своего часа дзампоне — свиная ножка, которую я всегда ел меньше других, но по традиции надо. — Вот видишь, Tesoro (Сокровище), без тебя праздник не тот, — сказала Mamma, поправляя сервировку. —У нас всё выходит быстрее и веселее, когда ты дома. Я улыбнулся во все 32 зуба. — Mamma, я счастлив, что мне рады в этом доме. — Mamma счастлива, потому что Figlio mio (Мой сын) просто счастлив. Улыбайтесь чаще, mio signore (мой господин), этот мир нуждается в наших улыбках. — Allora, Tesoro, (итак, дорогой) подай мне муку, — сказала Mamma, раскатывая тесто так уверенно, будто собиралась накормить всю Италию. — Sì, Mamma, — я поставил миску рядом, выпрямился и вздохнул. — У нас в Корее, между прочим, очень жестокие тренировки у военных… Я вообще не понимаю, зачем они так мучают солдат. Кто после такого захочет защищать родину? Mamma даже не подняла голову. Только хмыкнула. — Figlio mio, — сказала она тоном лектора — Ты же понимаешь… для корейцев служба — это rite di passaggio (обряд посвящения). Путь становления мужчины. Они же не макароны раскатывают — они страну защищать будут. Иногда — убивать, чтобы защитить. — Да какие они мужчины, Mamma? — я возмущенно защипнул каппеллетти.— Они противные! Каменные лица, эмоций ноль, голос как у пожарной сирены. Ничего человеческого, честное слово. Mamma остановилась, медленно обернулась и смерила меня взглядом. — Ты просто еще не научился разбираться в людях. — Я хорошо разбираюсь, — буркнул я. — Два дня достаточно, чтобы понять — романтики там точно нет. Она рассмеялась: — Вот именно поэтому ты никогда не станешь военным. Ты бы там уже на третий день открыл клуб поддержки морального духа, устроил интервью, наклеил постеры и раздал бы всем по чашке чая. — Ну да, — я пожал плечами. — А что? Хоть кто-то бы там стал человеком. Mamma накрыла рот рукой, чтобы не заржать слишком громко. — Tesoro mio(мое сокровище), успокойся. Эти ребята не противные. Они просто… форменные. Система их так делает. — Ну вот пусть система сама с собой и живёт, — проворчал я. — А я там только мозги теряю. Мы оба засмеялись. Mamma, нарезая начинку, вдруг спросила: — А девушке твоей ты тоже так жалуешься, а? Или ты её нам ещё год не покажешь? — Mammaaa… — простонал я. — У меня даже времени нет на личную жизнь. Меня отправили к воякам, нагружают по полной, а ты говоришь — девушку привези. Она закатила глаза: — Ты мне уже год так говоришь! — Честно, Mamma, — я оперся на стол, — я сам удивляюсь. Я не нашел еще ту самую. Не то чтобы они плохие, просто…не по вкусу. — О? Да что такое говоришь, — изобразила она удивление. — И что же было на свидании? Я вздохнул так, будто вспоминал войну. — По совету друга сходил на свидание вслепую. В Корее так все знакомятся. Ужас, signora (леди). Одна чавкает, вторая кривоногая, третья хочет сидеть дома и ничего не делать. А четвёртая — просто тирания в юбке. Всё контролировать любит. Mamma не скрывала свои эмоции и смеялась во всю: — Madonna santa! (Святая Мадонна). Ты выбираешь не тех, Tesoro (сокровище). Но ничего, ты у меня парень славный. Найдешь ту, что не чавкает, не косит и не строит из себя генерала. — Это вообще возможно? — спросил я с трагическим лицом. — Возможно. Но не в слепом свидании, — сказала она, смешивая фарш. — И не среди твоих… «вояков». Я слышала, корейские военные женщины очень жестоки. Пока мы лепили каппеллетти, я решил рассказать ей о подарках, которые принёс. — Я привёз отличное постельное белье. Мягкое, плотное, дорогое. Mamma замерла: — Цену даже не говори. Не хочу сердиться во время праздника. Я засмеялся: — Оно волшебное, Mamma. За него не жалко. Она покачала головой, улыбаясь. — Ты всегда был романтиком. Даже в простынях. Потом я показал ей бутылку вина. — Это красное тосканское. Хорошего года. Стоит… ну… 200 долларов где-то. Она перекрестилась от ужаса: — Santo cielo! (Боже мой!), ты решил нас разорить? — Нет, — хмыкнул я. — Просто решить, что подарить моей любимой Madre (матери) было несложно. Она притянула меня за щеку: — Ох, Figlio mio(мой сын)… мог бы принести шоколадку. Но ладно. Сегодня — праздник. Мы снова засмеялись, и кухня наполнилась запахом теста, жареной индейки и уютом. Скрип двери, и в гостиную вошёл отец — всё такой же аккуратный, подтянутый, с выражением лёгкой усталости, которая всегда растворялась при виде домашнего стола. — Appa! (папа)— я поднялся, обнял его. Он хлопнул меня по спине — его фирменное «рад тебя видеть». Mamma сразу подбежала к нему: — Ты non ci crederai! (вы не поверите!) Тео привёз нам постельное бельё — лучшее! И вино… такое вино! За двести долларов! Отец поднял брови: — Двести… чего? — Dollar, — гордо повторила Mamma. Он повернулся ко мне, сдерживая улыбку: — Ты слишком балуешь маму. — Это не баловство, — пожал плечами я. — Это уважение. Appa присел за стол и сказал уже мягче: — Самое главное — чтобы ты был здоров и счастлив. Это и есть лучший подарок. Всё остальное — мелочи. Я сел рядом, и внутри защемило что-то тёплое — вот за такие моменты я любил приезжать домой. Mamma разливала вино, отец разрезал индейку, а я подкладывал на тарелки каппеллетти, которые мы сделали вместе. Свечи мерцали золотом, на ёлочных ветках поблескивали красные ягоды. Запах мяса, теста и панеттоне смешался с запахом дома — моего дома. — Ну, — отец отпил вина, — расскажи, как там работа? Я слышал, ты сейчас часто ездишь в командировки. — Много дел, appa. Пишу большие материалы. Редактор доверяет мне крупные задачи — это… приятно. — Значит, ты действительно нашёл своё место, — кивнул он. — Ты всегда лучше работал головой, чем руками. Mamma рассмеялась: — Особенно когда руками надо было мыть посуду. — Madre! Она рассмеялась, довольная реакцией. Отец продолжил: — Я рад, что ты устроился хорошо. Уверенная работа — это спокойствие для родителей. — Да, appa… — Ты выглядишь уставшим, но довольным, — сказал он. — Это хороший знак. Я улыбнулся — он всё всегда видел. Папа спустя несколько минут спросил: — Ты ведь раньше говорил, что хочешь вернуться в Италию… Ты всё ещё думаешь об этом? Я положил вилку: — Честно? Думаю, но… не сейчас. — Не сейчас? — мягко переспросил отец. — Работа затягивает. Мне нравится то, чем я занимаюсь. Я расту. Поэтому мысль о возвращении я… ну… отложил. Отец слегка усмехнулся: — До следующих выходных? Я фыркнул: — Appa… ну почему ты всегда так точен? Mamma подлила вина и сказала: — Он просто знает тебя лучше, чем ты сам. Отец улыбнулся, уже спокойнее: — Сын, делай как считаешь правильным. Я сам в этот раз тоже в Италию не смогу поехать — придется остаться в Сеуле. Так что не переживай за нас. Живи, работай, учись. Мы справимся. И в этот момент всё на секунду стало идеально тихим и очень тёплым. — Спасибо, appa, — сказал я искренне. Он просто кивнул. Mamma положила ладонь мне на руку. Семейная тишина — самая правильная тишина на свете.

****

Дверь автомобиля захлопывается. Включается двигатель. Машина издаёт привычный звук готовности к поездке. Рука тянется к ремню безопасности, который натягивается вдоль туловища. Чонгук еще пару секунд сидит в тишине, после опускает ручник вниз и трогается с места. – Надо вбить адрес больницы в навигатор, – тихо сказал он, кидая быстрые взгляды то на дорогу, то на телефон. Взяв в руки телефон и набрав адрес больницы, он зафиксировал телефон в держателе и посмотрел на светофор, который горел красным. Почему внутри меня ощущение, что идёт всё не так, как я думал? Почему что-то тревожит меня? Моя жизнь сложилась так, как надо. Работаю там, где хотел; женюсь на подходящей девушке; рядом друг, который поддерживает, хоть и бесит иногда. Всё же хорошо и по канонам счастливой жизни, но внутри будто шторм набирает обороты и не планирует заканчиваться. — Мне нужно отдохнуть, и тогда никаких глупых мыслей не будет, — подытожил я. — Много работы и суеты в части, а разгребаю я….поэтому мысли не оставляют меня в покое. Машина будто место, где мои мысли могут выходить наружу и блуждать внутри этого замкнутого пространства. Они могут либо запутать меня, либо подтолкнуть к чему-то. Я не могу почувствовать это уединение в другом месте. В кабинете можно лишь расслабить голову от солдат и высших чинов, но чтобы полностью отдать контроль пространству — нет. Может быть, поэтому я часто такой нервный и резкий? Или мне просто нужен отдых? Свой поток мыслей я остановил ровно в тот момент, когда заехал на парковку больницы. Оценив свободные места, нашел подходящее для меня и припарковался. Вышел из машины, закрыл дверь и подтянулся. — Моё тело сдает позиции, старею, — хрустя косточками, продолжил делать небольшие наклоны в сторону. — Так и на пенсию раньше времени отправят, — ухмыльнулся сам себе и двинулся в сторону входа в больницу. Внутри здания всё было до простого понятно и банально: просторный холл, белые стены, люди ходили туда-сюда, и администраторы, отвечающие на одни и те же вопросы и заполняющие горы бумаг. Я примерно знал, куда мне нужно идти. Хоть я и нечастый гость тут, но сориентироваться могу. Повернув налево, я уже проходил кабинет за кабинетом в поисках нужного мне. «Врач-диетолог. Ким Гаён.» — Нашёл, — сказал он и открыл дверь кабинета. Войдя внутрь, увидел, что за столом сидит Гаён и активно что-то печатает в компьютере, но, увидев меня, сразу изменилась в лице. — Оппа, ты пришел раньше, чем я планировала, — улыбнулась она, но с кресла не встала. — Пробок особо не было, поэтому и раньше получилось добраться, — пожал плечами и присел на стул напротив неё. — А я думала, что ты так сильно скучал по мне, что с работы пораньше ушел, — чуть обиженно сказала она и заправила волосы за ухо. — Гаён, как в армии можно пораньше уйти с работы? Я в отпуск нормально выйти не могу, а ты говоришь, пораньше ушел. — Мог сказать, что просто скучал по мне, а не начинать опять про свою армию говорить. Может, тебе стоит поменять профессию? У меня много вакансий тут. — Гаён, почему ты кажд… Стук в дверь резко оборвал мой вопрос и быстро поменял настрой девушки. Мы повернули голову в сторону шума, и уже внутри кабинета стояла молодая медсестра. Она явно была ещё неопытная и без внутреннего стержня, так как её поза кричала об этом. — Извините, я принесла нужные документы по прошлому пациенту, — проговорила она с крайне извиняющимся лицом, — не понимаю, как я перепутала их.. Положив папку на стол и отойдя назад, она стояла и ждала ответа. — Выполняйте свою работу правильно с самого начала и не ждите каких-либо поблажек, – строго и одновременно резко сказала Гаён. Она буквально за секунду поменялась в лице. Её черты лица будто стали острее, в глазах читалась строгость и непреклонность, тон стал ниже и грубее, даже поза тела передавала ощущение холода и власти. На секунду я увидел себя в ней. Мне стало как-то не по себе от увиденного, но в тоже время понял, что я не один такой в работе. Ты будто становишься другим, но только среди коллег и подчиненных, а с родными и близкими ты тот, какой ты есть. Но неужели именно так меня видят другие? И бываю ли я другим с ней? – Простите, больше такого не повторится, – медсестра поклонилась и ушла из кабинета. – Оппа, я закончила. Куда пойдём? – Гаён повернулась ко мне и мягко улыбнулась. Никуда. Первое, что пронеслось у меня в голове. Я что, настолько черствый сухарь? – Ты же хотела возле моря погулять? Поехали туда, а потом я вернусь в часть, – я встал со стула и ждал, когда Гаён переоденется. – Угу. Спустя минут 10 мы спустились на парковку, подошли к машине и сели в неё. Внутри всё еще было тепло, пахло сигаретами и моей свободой. Я стал заводить двигатель и боковым зрением заметил, как она смотрела на меня и что-то хотела сказать. – Чонгук, почему у тебя в машине постоянно воняет сигаретами? Ты можешь её как-то проветривать или просто не курить тут? – с отвращением сказала она. – Просто открой окно, и запах уйдет. Я хочу после работы расслабиться, пока еду домой, – не дожидаясь её ответа, я нажал на кнопку открытия окна с её стороны и стал выезжать с парковки. Я понимал, что ей не понравился мой ответ, но машина – это моё личное пространство. Мне хочется выкинуть все рабочие мысли из головы и доехать до дома с чувством легкости. Может быть, я так успокаиваю себя и это не работает, но сейчас мне всё равно. – Оппа, ты последнее время слишком груб и черств со мной. Что-то случилось? – спросила она, смотря прямо на дорогу. – Нет, всё как обычно. Просто в своей машине я хочу делать то, что мне помогает отвлечься от мыслей о работе и суете. Вот и всё. – Это наша машина, Чонгук. Я твоя жена, если что,– более резко ответила Гаён. – Я понял. Это наша машина, – я не стал как-то продолжать этот разговор и просто согласился с ней. После напряженной поездки в машине мы приехали к морю, чтобы немного прогуляться и провести время вместе. Зачастую дела в части не отпускают даже на выходные. Каждый раз что-то происходит, и надо быть на месте для решения этих проблем. Я же как капитан и ответственное лицо обязан быть всегда начеку и готовым всё исправить. Гаён не любит эту сторону моей работы. Хотя она в целом не воспринимает её как что-то важное и перспективное. Наверное, в этом они нашли общий язык с моей мамой и не упускают возможности всякий раз об этом мне напомнить. Они шли вдоль моря, держась за руки и молча смотря по сторонам, но правая рука Чонгука постоянно тянулась к карману штанов и ловко набирала сообщения коллегам по работе. – Что ты пишешь постоянно? Мы же на свидании, – буркнула Гаён и потянулась за телефоном. – Это работа. Я не могу не ответить, – убрал телефон в карман и корпусом повернулся к ней. – Есть вещи, которые остаются важными, даже если мы на свидании. – Почему ты тогда прячешь его? Если это такое важное дело, что даже на пару часов отвлечься нельзя, то почему я не могу в этом убедиться? – она уже не просто спрашивала, а давила. – Гаён, это работа. Большего сказать не могу. Мы продолжаем гулять или я могу поехать в часть? Я понимал, что она так просто не отпустит меня, потому что Гаён – синоним слову “контроль”. Она хотела многое знать, видеть и слышать, но хотел ли я этого? – Хорошо, потом поговорим об этом. Мы продолжили гулять дальше. Недалеко от нас ходили другие парочки, и я замечал, что они как-то отличаются от нас. Больше улыбаются, болтают о чем-то, что мне неизвестно, и нет этой напряженности вокруг них. Может быть, мне это кажется? Или просто я такой жадный до других эмоций? В этот момент Гаён неожиданно вспомнила что-то и буквально повисла на мне. Я не сразу сообразил, что происходит, и слегка испугался. – Чонгук, я забыла тебе кое-что сказать, – она схватила мою руку и продолжила воодушевленно говорить, – мои коллеги по работе решили сыграть свадьбу. Они такая чудесная пара. Их взгляды каждый раз прикованы друг к другу, как в настоящей дораме, – воодушевленно рассказывала она, – и нас с тобой пригласили на торжество. Представляешь? Я крепко сжал её руку и замер на секунду. Какая еще свадьба? У меня работа. Я не хочу ни на какую свадьбу. – Зачем нам туда идти? У меня нет столько свободного времени и желания, – чуть жестче ответил я. – Во-первых, отказываться нельзя. Это проявление неуважения к ним. Во-вторых, мы можем посмотреть, как другие организовывают свадьбу, и для нашей что-то решить. Мы вообще дальше свадебного зала не продвинулись. Ты постоянно ничего не знаешь или откладываешь этот разговор на потом, – ровно проговорила она и чуть отошла от меня. – Потому что я занят и не раз сообщал тебе, что сейчас не самые простые времена в части. Мне нужно всё это решить и только потом думать о свадьбе. – Ты любишь свою работу больше, чем меня. И я помню про твоего журналиста, но это не значит, что у тебя теперь вообще нет свободного времени. Мы идём на свадьбу моих коллег! – более резко сказала Гаён и мило улыбнулась в конце. – Хорошо, пойдем, а теперь мне нужно в часть, – холодно ответил ей. Не было никакого смысла продолжать этот спор с приглашением, свадьбой и “люблю-не люблю”. У меня не было ни желания, ни сил, и все равно решилось бы в пользу её предпочтений. Поэтому я завез Гаён домой и направился в сторону части. Нужно было поднять личные дела военнослужащих и проверить документы по аттестации и профессиональному росту подчиненных. Пока я перестраивался в левую полосу, раздался звонок телефона. Мне очень хотелось верить, что Гаён не вспомнила, что ей вновь нужно рассказать что-то “чудесное”, и поэтому я не спешил отвечать, но за одним звонком раздался второй. К моему удивлению и облегчению на экране высветилось имя “Хосок”. – Да, – ответил я. – Чонгук, ты куда пропал? Я тебя в части поймать не могу и на сообщения толком не отвечаешь. Ты там живой, а? – Хосок начал засыпать меня своими вопросами. – Знаешь, когда работаешь – времени на поболтать не хватает. Ты как-нибудь попробуй и поймешь меня, – съязвил я ему. Сейчас начнется словесный понос от него. – Ооо, ты еще в нормальном настроении сегодня. Это радует! – радостно ответил друг и чем-то зашуршал, – вижу, общение с журналистом идёт тебе на пользу. – Чего? Я еле держусь, чтобы его не придушить. Он сегодня на военной практике травку да деревья фотографировал, а солдат вообще своими тысячью и одним вопросом достал. – Ну, не знаю. Он очень интересная и неординарная личность, – задумчиво сказал Хосок, – пока разговаривали, я диву давался, сколько у этого паренька мыслей в голове. – Ты с ним разговаривал?! – я чуть руль не выкинул из окна от злости. Почему этот придурок только сейчас мне об этом говорит? И что он уже наболтал ему? – Эй, успокойся там! В столовой встретил его, и он стал расспрашивать, задавать всякие вопросы...короче, хотел меня словить, – серьезно говорил Хосок. – Что ты ему успел разболтать? – я чувствовал, как паника начинает меня атаковать. Я упустил этот момент, а зная этого Кима, он мог так уболтать его, что Хосок расскажет не только про этих суицидников, но и пароль от своей банковской карточки. – Ты меня совсем за дурака держишь? Я ему сразу сказал, что ты у нас тут главный и все вопросы к тебе, а я ничего не знаю и говорить об этом не бу-ду, – на полном серьезе ответил он. – Ладно, я понял тебя. Если он еще раз попытается тебя разболтать – ничего не вздумай рассказывать и сразу ко мне посылай, – резко предупредил Хосока. Иначе веселье будет у всех в этой части. – Понял, понял. Давай потом поговорим, а то ты точно сейчас в какой-нибудь столб въедешь от злости, – он, не дождавшись ответа, сбросил звонок. Я швырнул телефон на соседнее сиденье, слегка сжал руль и набрал скорость. – Черт...я покажу, мистер Ким, кто тут главный!

***

На этом мы закроем сегодняшнюю страницу истории. Наши герои сделали ещё один шаг — порой странный, порой болезненный, иногда смешной, но такой честный. И впереди их ждёт то, о чём они сами пока ещё не догадываются. А мы… мы просто благодарим вас, что вы читаете эту работу вместе с нами. Это наша первая общая работа, и каждое ваше «пальчиком вверх», каждая реакция, каждый комментарий — это не просто цифры. Это то, что даёт нам силы писать дальше, искать новые сцены, спорить ночами и смеяться над тем, что придумала Крошь и что добавила Нюша. Мы растём вместе с этой историей. И вы — часть этого пути. Спасибо вам, что остаетесь рядом. Спасибо, что читаете, чувствуете, обсуждаете. С любовью и теплом, Крошь и Нюша Найти спойлеры и наши рассуждения вы можете в нашем тг-канале https://t.me/kroshandnysha До следующей главы — самое интересное только впереди.😉