Алавастр

«БУМ-БУМ-БУМ-БУМ»

Утро началось резко. В дверь забарабанили громко, настойчиво. Наджи подскочил на кровати, не сразу сообразив, где он и который час. За окном едва брезжил рассвет, серый и холодный. — Ги, вставай! — голос Ренье звучал непривычно напряжённо. — Быстро одевайся, ты нужен… Наджи протёр глаза, наспех накинул тунику, пытаясь затянуть пояс на ней потуже. Пальцы не слушались. В груди неумолимо зарождалось смутное беспокойство. Он выбежал в коридор, где его уже ждал Ренье, переминаясь с ноги на ногу. — Что случилось? Куда мы? — зевок застрял где-то в горле, и голос Наджи прозвучал сдавленно. — Этот Али ни на что не годится… Он снова напился, поэтому сегодня ты поможешь с омовением Его Величества. Надеюсь, ты не из впечатлительных? У Наджи похолодело внутри, он неопределенно качнул головой. Омовение. Король… Он не был готов. Но Ренье уже шагал по коридору, и юноше ничего не оставалось, кроме как следовать за ним. Купальня встретила их не жаром, а чуть тёплым, влажным воздухом. Два факела на стенах горели вполнакала, и их свет дрожал на шлифованном камне, разбиваясь на осколки в отражении воды. Абу, королевский лекарь, стоял у неглубокой чаши, помешивая в ней какой-то зеленоватый отвар. На низком каменном приступе у края бассейна были разложены чистые льняные полотенца, мягкие, без грубой вышивки. Рядом стоял кувшин с тёплой водой, лежало мыло на оливковом масле. И бинты. Много бинтов. Король сидел на низкой мраморной скамье у самого края воды в одной набедренной повязке. Наджи увидел его, и дыхание перехватило… Он знал, что проказа уродовала тело. Знал по пятнам на простынях, по бурым разводам на бинтах, которые каждое утро уносил лекарь. Знал по запаху. Но одно дело знать, и совсем другое — видеть. Балдуин сидел спиной к двери, и спина эта была… страшной. Но не так, как бывает страшен мертвец или калека от рождения. Под уродством проступало другое, то, что было раньше. Кожа, там, где она уцелела, была бледной, почти белой. По этой белизне, как острова на карте, темнели пятна: бурые, синеватые, с неровными краями. Но под ними по-прежнему читался каркас: широкие плечи, тяжёлые мышцы, державшие когда-то щит и меч. Болезнь не успела источить эту основу до конца. Лопатки Короля разворачивались крыльями — не худыми, птичьими, а широкими, мужскими. Позвоночник уходил вниз ровной бороздой, и язвы, цепочкой тянувшиеся вдоль него, не могли скрыть прежней выправки человека, который привык стоять прямо. — Ренье, ты нашёл Али? — голос Короля прозвучал глухо. — Никак нет, Ваше Величество… С Вашего позволения, Ги, Ваш смотритель покоев, заменит его. Повисла короткая пауза. Балдуин не обернулся, но юноша почувствовал, как воздух вокруг него сгустился. Пульс застучал громче, и в голове мальчика пронеслось одно-единственное желание — чтобы его не отослали прочь. — Пусть так… — произнёс Король. Наджи перевёл дыхание. Только теперь он понял, что всё это время стоял, не дыша. Он сам не заметил, как шагнул вперёд, на полшага, не больше, но этого хватило, чтобы взгляд скользнул вниз… Ноги Короля, опущенные в воду, ещё хранили память о переходах через пустыню, о долгих часах в седле. Мышцы не иссохли до конца, они боролись. Однако ступни пострадали безвозвратно. Они были красные, точно ободранные, начисто лишённые кожи… Пальцы на них поджались, скрючились, будто от боли, которая никогда не утихает. — Ги, — голос Ренье вывел юношу из оцепенения. — Возьми полотенце. Будешь подавать. Наджи вздрогнул и поспешно шагнул к скамье. Руки его дрожали, когда он брал льняную ткань. Он чувствовал, как колотится сердце, как кровь приливает к лицу. Ему было стыдно, но не за Короля, за себя. За то, что не может смотреть спокойно. За то, что в груди, вместе с ужасом и жалостью, шевелится что-то похожее на брезгливость, и он ничего не может с этим поделать. — Ваше Величество, — произнёс Абу, не оборачиваясь. — Вода готова. Можно начинать. Балдуин кивнул. Он медленно снял маску, будто она весила больше, чем он мог удержать, и положил её рядом с собой на скамью. Наджи невольно отвёл глаза. Он не имел права видеть лицо Короля. Так его учили. Так говорили старшие слуги. Но прежде чем он успел отвернуться совсем, Балдуин заговорил: — Ренье, — голос Короля прозвучал хрипло, без гнева, но с той особенной тяжестью, какая появлялась у него в минуты усталости. — Твой слуга явился не для того, чтобы стоять столбом. Дай ему другое дело. Ренье коротко поклонился. Он подошёл к Наджи, взял полотенце из его рук и вложил вместо него простой, бронзовый ковш с длинной ручкой. — Будешь поливать, — сказал он вполголоса, но так, чтобы слышал и Король. — Встань слева, когда Абу или Его Величество потребуют, будешь лить воду на плечи, медленно. Открытые язвы не задевай. Понял? Наджи сжал ковш обеими руками. Деревянная ручка показалась ему ледяной, хотя в купальне было тепло. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Ренье бросил на него ещё один быстрый, раздраженный взгляд и отступил назад. Балдуин же чуть повернул голову, не настолько, чтобы смотреть прямо, но достаточно, чтобы стало ясно: следующая фраза предназначалась уже Наджи. — Приступай. Мальчик шагнул вперёд. Ковш в его руках дрожал, вода плескалась о бронзовые края. Он встал слева, как велел Ренье, и только тогда, уже занеся ковш над плечом Короля, осмелился поднять глаза. Лицо Балдуина оказалось совсем близко. Так близко, как никогда раньше. Болезнь ещё не стёрла черт, но уже исказила их. Волосы, когда-то светлые, поредели, выцвели до тусклой соломы. Кожа на скулах и подбородке была неровной, бугристой, покрытой теми же пятнами, что и спина. На левой щеке темнела язва, прикрытая тонким льняным лоскутком. Губы мужчины потрескались, а верхняя была рассечена так глубоко, что обнажала край зубов… Наджи замер. Ковш накренился, и несколько капель упали Королю на предплечье. — Лей ещё, — негромко потребовал Абу. — Медленно. На плечи. Наджи сглотнул и повиновался. Вода потекла тонкой струйкой, огибая бугры и язвы, собираясь в капли на краях подсохших корок. Он заметил, как плечи Короля опустились, едва заметно, но всё же... Напряжение уходило. Спина, вечно прямая и скованная, стала мягче, и с губ Балдуина сорвался тихий, почти неслышный выдох. — Мыло, — бросил лекарь через плечо. Наджи вздрогнул, убрал ковш сторону. Он протянул мыло Абу, и лекарь принялся осторожно намыливать плечи и спину Короля. Никакой мочалки, никакой грубой ткани. Только пальцы и круговые движения ладоней. Пена была жидкой, почти прозрачной. Она стекала вниз, к пояснице, и вода в бассейне становилась мутной. — Тряпку, — снова коротко приказал Абу. Наджи подал чистую льняную салфетку. Лекарь намочил её, отжал и начал осторожно, крайне осторожно, смывать мыло с кожи Короля. Он обходил открытые язвы, двигаясь по миллиметру, будто стирая пыль с драгоценной фрески. Балдуин сидел неподвижно. Только иногда, когда лекарь касался особенно болезненного места, его пальцы чуть сжимались на коленях. — Ги, — вдруг произнёс Балдуин. — Подойди ближе. Наджи замер. Абу на мгновение остановился, бросил взгляд на Короля, потом на юношу, но ничего не сказал, только чуть подвинулся, освобождая место у скамьи. Наджи шагнул вперёд. Ноги были ватными. Он встал рядом с Королём, не зная, куда деть руки, и в итоге просто сжал их в замок на животе. — Возьми салфетку, — сказал Балдуин ровно. — Пока Абу занят, оботри мою левую руку… Наджи опустил взгляд. Руки Короля лежали на коленях, и они были… разными. Такого юноша не ожидал. Правая, та, что держала меч при Монжизаре, пострадала первой и сильнее всего. От локтя до запястья она была багровой, воспалённой, покрытой теми же пятнами, что и спина. Пальцы скрючились, суставы вздулись узлами, и лишь большой ещё сохранял какую-то подвижность. Это была рука, которую смерть поцеловала первой… Левая же ещё помнила себя. Болезнь пока не забрала её, но уже подбиралась ближе. Пальцы лежали свободно, длинные, тонкие… Пятна на коже тоже были, бурые, с неровностями, но края между ними оставались бледными, почти нетронутыми. — Намочи салфетку в чистой воде и оботри её, — продолжал Балдуин. — Не касайся язв. Только там, где кожа целая. Наджи кивнул, взял чистую салфетку и спрятался в работе. Он низко опустил голову, чтобы не встречаться взглядом с Королём. Опустившись на колени рядом со скамьёй, он намочил ткань. Вода в кувшине была тёплой, почти горячей. Он отжал салфетку, как это делал лекарь, и замер на мгновение, глядя на протянутую руку. Балдуин ждал. Наджи коснулся салфеткой его предплечья. Осторожно. Едва касаясь… Он провёл тканью по коже, там, где она ещё была гладкой, и почувствовал, как Король чуть вздрогнул. Мальчик замер, но Балдуин не отдёрнул руку. — Продолжай… — тихо произнёс мужчина. И Наджи продолжил. Юноша вёл салфетку вниз, к запястью, обходя тёмные пятна, двигаясь медленно, почти не дыша. Он чувствовал, как тепло Короля проникает сквозь влажную ткань. Это было не ровное, спокойное тепло здорового тела. Оно ощущалось чем-то прерывистым, рванным, словно кровь пробивалась сквозь узкое русло и на каждом шаге встречала сопротивление… — Кс-сс… — юноша случайно задел небольшую язву. Рука Короля дрогнула. На мгновение его пальцы коснулись пальцев Наджи, случайно, едва уловимо, но этого хватило, чтобы мальчик поднял глаза и встретился с бледно-голубым взглядом. Балдуин смотрел на него так же, как тогда, вечером: прямо, изучающе, с той же мучительной смесью надежды и готовности к отторжению. Он ждал, но не слов, не клятв. Он ждал, отшатнётся Наджи или нет? — Простите, я… я не хотел… Наджи не отшатнулся… Он медленно, очень медленно, накрыл своей ладонью пальцы Короля. Всего на мгновение, и тут же отдернул руку, испугавшись своего жеста. — Я… — начал он, но голос сорвался. — Я закончил, мой Король… Балдуин ничего не сказал. Только чуть склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Наджи не смог разобрать. Благодарность? Скорбь? То и другое сразу? Он не знал. Абу, всё это время занятый спиной Короля, отложил салфетку и взял чистые бинты. Пора было заканчивать. — Твоя работа на сегодня окончена, Ги, — произнёс лекарь, не оборачиваясь. — Дальше я сам. Можешь идти. Наджи поднялся с колен. Он отступил на шаг, глубоко поклонился и направился к двери. Когда та закрылась, юноша прижался всем телом к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Он смотрел в темноту коридора, но видел не её, а язвы вдоль позвоночника, тёмные, влажные, с белёсыми краями. Он видел деформированные ступни, опущенные в мутную воду, рассеченное у рта лицо… — «Приятен ли я тебе? После всего, что ты видел?» Наджи зажмурился, тряхнул головой, попытался отогнать эти образы. Но те не уходили. Напротив, проникали глубже, вдавливались внутрь, пока не стали почти осязаемыми. И тогда кожа на спине, между лопатками, вдруг загорелась, не сильно, не так, чтобы кричать, но достаточно, чтобы мальчик выгнулся и замер. — Фу-ух-фуу-ух… — выдохнул он, но легче не становилось. А потом это жжение поползло вниз, по позвоночнику, тупое, ноющее, будто кто-то давил на каждый позвонок по отдельности. Наджи зажал рот ладонью. Сглотнул. Не помогло. Ком опустился ниже, в грудь, потом в живот, и там, в животе, свернулся холодным узлом. Наджи оттолкнулся от стены и пошёл по коридору. Сначала медленно, шатаясь, потом быстрее. Ему казалось, что свежий воздух поможет. Но с каждым шагом холодный узел становился только тяжелее. Дрожь из рук перекинулась на плечи, на спину, на ноги. Он понял, что не дойдёт до каморки. Не успеет. Он побежал. Налетел плечом на угол, не заметив, что выскочил к крошечному внутреннему дворику. Там, у стены, рухнул на колени. Первый спазм вывернул его почти сразу, обильно, мучительно, всем тем скудным, что было в желудке. Юноша упёрся ладонями в холодные камни, и его снова скрутило. Второй спазм был суше, злее, тело выталкивало уже одну желчь. В глазах потемнело. Отдалённые голоса, хлопанье дверей, воркование голубей — все звуки отодвинулись назад, стали плоскими, неважными… На мгновение Наджи показалось, что он сейчас потеряет сознание. Прямо здесь, лицом в собственной рвоте, как шелудивый пёс. Но сознание не ушло. Удержалось на самом краю, зацепившись за холод камня под ладонями… Спазмы прошли, оставив после себя дрожь и холодный пот на висках. Наджи тяжело дышал и чувствовал, как боль отпускает. Не сразу. Постепенно… Вместе с ней начало уходить и то другое, фантомное жжение под лопатками. Сначала стало легче спине, потом животу, потом пальцам, которые ещё минуту назад казались чужими, набухшими и скрюченными… Наджи поднял голову. Небо над ним было бледно-голубым, почти прозрачным, только-только набиравшим цвет. Воздух, ещё не успевший раскалиться, тянул от камней прохладой, пах золой, влажной шерстью и чем-то ещё, не то мятой, не то мокрой травой, которую где-то рядом рассыпали для просушки… И этот воздух, этот свет, эта тишина вдруг показались юноше невыносимо… прекрасными. Ему стало легко, так, будто он скинул с плеч мешок с камнями, который тащил ни один год. — Фа инна ма’а аль-‘усри йусра… Наджи вытер рот тыльной стороной ладони и сел на плитку, опираясь на руки позади себя. Он не понимал, что с ним было. Юноша закрыл глаза. Солнце грело его смуглые щёки, и в этом тепле было что-то, чего он не чувствовал раньше. Что-то, похожее на благодарность. Не Богу. Не Королю. А собственному телу за то, что оно живо. За то, что оно ещё может дышать, чувствовать свет, дрожать и успокаиваться… Мысль пришла не сразу, не словами, а сначала просто картинкой. Наджи вспомнил, как Король сидел в купальне, как опустил плечи, когда вода потекла по спине, как закрыл глаза, всего на миг, но тогда юноше показалось, что Королю стало легче. Совсем чуть-чуть, но легче. Как будто то, что Наджи стоял рядом, тоже чего-то стоило. — «А если ему… правда легче? Когда я рядом?» Он открыл глаза и долго смотрел в небо, не мигая. — «Мне стало плохо от одного вида язв… А Король живет с ними каждый день… Он всё равно встаёт, молится, правит… И никто к нему не прикасается просто так… Совсем…» Юноша вспомнил, как накрыл ладонью пальцы мужчины, как Король вздрогнул и не отдёрнул руку. — «Может… ему просто нужно, чтобы кто-то был рядом и не боялся?»

***

Оставшийся день Наджи прожил как в тумане. Он продолжал работать: менял бельё, носил воду, вытирал пыль в дальних галереях, но мысли его блуждали далеко. С самого утра, с той минуты, когда он вышел из купальни, его не отпускало странное, тревожное и вместе с тем… воодушевляющее чувство. Он вспоминал слова Короля там, на балконе, в ту ночь, когда всё началось: — «Ты для меня напоминание о том, что жизнь существует, Наджи. Что где-то там, за пределами этой мёртвой оболочки, есть тепло, есть красота, есть желание…» Тогда эти слова показались ему печальными, почти безнадёжными. Но теперь, после купальни, он думал о них иначе. Наджи вдруг понял, что Король смотрит на него и видит не просто слугу, а видит то, чего у самого больше нет. И может быть… может быть.… от этого ему становится хоть немного легче. — «А я… я ведь тоже почувствовал его боль. Меня вывернуло, трясло, жгло… Но потом отпустило… А его боль не отпускает никогда…» Он свернул в южное крыло и едва успел отшатнуться. Патриарх прошёл мимо, не замедлив шага, грузный, в тёмном облачении, пропитанном ладаном. Он задел Наджи плечом, больно пихнув, и пошел дальше, не оборачиваясь, не извиняясь. Слуга, а в тем более пулен, был для него пустым местом — пылью, которую сдувают с рясы. Наджи сжал кулаки. Мысль, которую он гнал от себя всё это время, поднялась к горлу, горькая, как желчь. — «Аллах не стал бы терпеть такого слугу…» Наджи думал о Боге с детства, но никогда не мог решить, какой из двух настоящий. Мать учила его молиться Аллаху, Милостивому, Милосердному. При дворе все говорили о Христе, который исцелял прокажённых одним прикосновением. О Христе, который воскрешал мёртвых. О Христе, который страдал на кресте за грехи Всего мира. — «Но Королю Христос не помог…» Наджи думал об этом с горечью, почти с обидой, как обижаются дети на взрослых, которые обещали защитить и не защитили. Балдуин был помазанником Божьим. Он молился каждый день. Он носил свою болезнь как крест… — «И что? Где это исцеление? Где чудо? Почему Христос, исцеливший стольких, оставил Короля гнить заживо? Аллах не допустил бы такого…» В это Наджи верил почему-то твёрдо, хотя и не мог объяснить, почему. В исламе не было первородного греха. Человек рождался чистым и отвечал только за свои поступки. Ребёнок не мог быть наказан за вину отцов. Значит, Аллах уберёг бы Короля. Или хотя бы дал ему умереть быстро, без мучений. Но Аллах был не здесь… Здесь правил Христос — и Его помазанник умирал медленно, страшно, заточенный в гниющей плоти. — «Может быть, Бога и нет вовсе», — подумал Наджи и тут же испугался этой мысли. Но она не уходила. Если Бог есть, почему Он допускает такое? Если Его нет, тогда всё, что остаётся людям, это сами люди. И тогда то, что он собирался сделать сегодня вечером, не было грехом… Это было… милосердием. — «А если Бог всё-таки есть? Если Он… видит?» Наджи остановился в пустом коридоре и прижался лбом к холодному камню. Сердце громко колотилось. Он думал о том, что предложит Королю. О том, чем это закончится. О том, что сказал бы отец Иероним, услышь он такие мысли. О вечном проклятии. О геенне огненной. — «Но это… Это не похоть… Это… другое. Я просто хочу, чтобы Королю стало легче. Разве это грех?» Юноша не знал ответа. Но чем дольше он думал, тем яснее становилось одно: даже если это грех, он примет его. Возьмёт на себя. Если есть Бог — Он поймёт. А если нет — то перед кем держать ответ? С этой мыслью Наджи выпрямился и пошёл дальше. И с каждым шагом решимость его крепла. К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, а во дворце начали зажигать первые свечи, он прокрался в кладовую лекаря. Абу в ней не было, он ушёл ужинать, оставив дверь незапертой. Наджи знал, где что лежит. Знал, что розовое масло в резном ларце у окна. Знал, что оно стоит целое состояние. Знал, что если его поймают, накажут жестоко… — «Я сделаю это, и не важно, какая будет цена.» Мальчик всё равно открыл ларец. Склянка была маленькой, из тёмного стекла с притёртой пробкой. Масло внутри казалось почти чёрным, но когда Наджи вынул бутылёк и поднёс к свету, оно заиграло тёплым, золотистым оттенком. Даже сквозь пробку угадывался запах: густой, сладкий, дурманящий… Так пахли сады, которых Наджи никогда не видел. Так пахла жизнь. Он сунул склянку в карман и вышел, не оглядываясь.