Алавастр

«Сокровище сие мы носим в глиняных сосудах, чтобы преизбыточная сила была приписываема Богу, а не нам».

— Второе послание к Коринфянам, 4:7

***

Месяц вступил в свои законные владения. Пыльные улицы Иерусалима наполнила ночная прохлада. Это был его час — поздний, когда дворец затихал, а слуги расходились по своим углам. Днём он был Королём: держал спину прямо, восседал на троне, принимал послов и отдавал приказы. Днём никто не должен был видеть, чего ему это стоит. Он коснулся стены забинтованной рукой и перенёс на неё часть веса. Шаг. Ещё шаг. Камень был холодным и надёжным. Боль, поселившаяся в костях, сегодня была особенно настойчивой. Долгий совет, потом патриарх с его вечными упрёками, вести от Рено — всё это выпило его до дна. В часовне Балдуин IV провёл почти час, но молитва не принесла облегчения. Только тишину. Передышку перед завтрашним днём. Король позволил себе закрыть глаза прямо на ходу, на секунду. И в эту секунду услышал звук. Не шаги. Не голос. Что-то другое. Прерывистое, влажное, частое. Балдуин открыл глаза. Он почти миновал поворот к восточному крылу и там, в нише у двери, ведущей в купальню, заметил юношу. Балдуин видел его и раньше. Мельком. Один из младших слуг. Его кожа была светло-оливкового цвета, а волос тёмным и непослушным. Пулен. Таких при дворе не жаловали, но держали: они знали оба языка, понимали местные обычаи и брали меньше платы, чем слуги из Европы. Юноша стоял, прижавшись плечом к каменной стене, и не видел никого. Дверь в купальню была приоткрыта. Должно быть, там ещё оставались женщины, припозднившиеся после вечернего омовения. Луч света сквозил через щель, и мальчик смотрел туда, затаив дыхание. Его правая рука двигалась под туникой — быстро, судорожно, с ритмом, который невозможно не понять. — Гх-хх… Он закусил губу, но сдавленный стон всё же прорвался — тихий, почти жалобный, и оттого ещё более непристойный. Его бёдра подались вперёд, ища невидимого касания. Пальцы свободной руки вцепились в камень, и побелели в костяшках. Ему было лет пятнадцать, не больше. Время, когда тело уже требует всего, а разум ещё не научился отказывать. Балдуин вспомнил себя в этом возрасте. Он уже тогда был болен, но плоть его ещё откликалась на зов. Тогда он ещё мог… желать. Теперь же он стоял в темноте и смотрел, как другой проживает то, чего он сам лишён навсегда. Юноша вдруг замер. Его спина выгнулась, с губ сорвался тихий, сдавленный выдох, почти всхлип. Он сполз по стене на несколько дюймов, тяжело дыша. Свет из купальни всё ещё падал на его лицо, и Балдуин увидел, как по смуглой щеке скатилась слеза. Не от наслаждения. От стыда. Вот что было на его лице, не удовлетворение, а жгучий, всепоглощающий стыд человека, который знает, что поддаётся греху, и всё равно не может остановиться. Заправив тунику под пояс, он быстро поднялся и побежал прочь. Его босые ноги зашлёпали по плитке, пока не стихли где-то вдали. Балдуин остался один. Он постоял ещё мгновение, глядя туда, где только что был юноша. Ему следовало бы устыдиться — не за мальчика, за себя. Он не должен был смотреть. Но в его внимании было что-то, чего он не мог сам себе объяснить. «Не введи нас во искушение…», — прошептал он и медленно двинулся дальше.

***

Солнце стояло высоко. Пыль висела в воздухе, оседала на манжетах, забивалась в прорези серебряной маски. Совет вновь затягивался: Рено требовал денег на новый поход, патриарх — гарантий для церковных земель, а бароны вторили остальным. Балдуин слушал, кивал, отдавал приказы и чувствовал, как боль пульсирует в висках в такт каждому возгласу. Когда совет кончился, Король вышел во внутренний двор. Здесь было тихо. Только плеск воды в фонтане да отдалённые голоса слуг у кухни. Балдуин медленно двинулся вдоль галереи, не думая ни о чём конкретном, позволяя ногам нести себя. У колодца он заметил юношу. Король узнал его сразу. Те же тёмные непослушные волосы, та же смуглая кожа, и глаза, теперь, при дневном свете, отчётливо серые, почти прозрачные. Мальчик был одет в грубую льняную тунику, мокрую от пота и воды. Балдуин остановился в тени, наблюдая. Юноша наклонился, поднимая полное ведро, и мышцы на его жилистых руках напряглись под кожей. Он разогнулся, отёр лоб тыльной стороной ладони и замер. Ведро качнулось, вода плеснула через край. — Мой Король, — пробормотал юноша, поспешно опуская голову. Вода снова плеснула через край. Он подхватил ведро за ручку обеими руками и поспешил прочь. Не бегом, но достаточно быстро. Балдуин проводил его взглядом. Мальчик скрылся за аркой, ведущей к кухням, и только мокрый след на тропинке напоминал о том, что он здесь был. В этот вечер Король не пошёл в часовню. Он сидел в своих покоях у окна и смотрел, как алеет закат за стенами Иерусалима. Кожу жгло от лечебных мазей, но это не отвлекало его от мыслей, что медленно текли, оседая где-то в голове. «Не введи нас во искушение… но что есть искушение?». То, что Король чувствовал сейчас, не было похотью. Не было желанием обладать. Это было желанием… видеть. Просто видеть. Он вызвал старшего слугу звоном колокольчика. Когда тот вошёл, Балдуин заговорил не сразу. — Мальчик, — сказал он наконец. — Тот, что носит воду. Пулен. Приведи его ко мне после заката. — Как прикажете, мой Король. — мужчина поклонился и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим стуком. Балдуин откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Комната плыла в полумраке. Свеча на столе оплывала, и тени на стенах вздрагивали в такт её неровному дыханию. Время шло. За окном закат догорал, уступая место сумеркам. Балдуин не двигался. Он слушал, как затихает дворец: где-то вдали хлопнула дверь, пробежал слуга, перекликнулись стражники у ворот. Потом стихло и это. Наконец, в дверь постучали — негромко, неуверенно, словно тот, кто стоял снаружи, ещё надеялся, что ему не ответят. — Войди. Дверь отворилась. Сначала в щель просунулся свет факела из коридора, затем плечо, и только потом вошёл мальчик, неловко, боком, как заходят в комнату, из которой не ждут ничего хорошего. Он остановился у порога и опустил голову. Дышал часто, будто бежал всю дорогу, хотя слуга наверняка вёл его шагом. — Дверь, — сказал Балдуин. Юноша вздрогнул, обернулся и притворил створку. Замок защёлкнулся с тихим железным звуком. Они остались вдвоём. В комнате пахло горьковатым духом мазей на основе серы, мёда, и чем-то ещё, едва уловимо-сладковатым. Мальчик стоял, не поднимая глаз. Его туника всё ещё была мокрой после дневной работы, и холод от каменных стен уже пробирал его до дрожи. Балдуин молчал. Он рассматривал его теперь не украдкой, не из темноты, а открыто, при свете свечей. Мокрая ткань облепила смуглые, крепкие плечи, однако его ключицы выступали остро, как у всех, кто ел не досыта. — Ты знаешь, кто я, — произнёс Балдуин. Это был не вопрос. Юноша сглотнул. Его кадык дёрнулся. — Да, мой Король. — Тогда подойди ближе. Юноша неловко шагнул вперёд, шаг один, второй… Он остановился в нескольких футах от кресла, не зная, куда деть руки, и спрятал их за спину. Балдуин смотрел на него. Теперь, когда мальчик стоял близко, можно было разглядеть трещинку на нижней губе, след зажившей царапины на подбородке, капельку пота, сбегавшую по виску к челюсти. — Как тебя зовут? — Ги, мой Король. — Ги, — повторил Балдуин. — Так тебя назвали при крещении. Твоя мать была арабкой? Как она звала тебя? Юноша моргнул. Он не ожидал этого вопроса. — Наджи, мой Король… — сказал он тихо. — Ты знаешь, что такое грех, Наджи? Он вздрогнул — то ли от звука собственного имени, произнесённого Королём, то ли от вопроса. — Да, мой Король. Это… преступление против Божьей воли. То, что оскверняет душу… Балдуин чуть склонил голову. Пламя свечи дрогнуло, и тени на стенах качнулись. — А что делает грех — грехом? Само деяние? Или то, что оно сокрыто от чужих глаз? Наджи молчал. Он не был учёным монахом, чтобы спорить о теологии, поэтому ответил коротко: — Я… я не знаю, мой Король. Но говорят, Бог видит всё… — Не только Бог. Балдуин подался вперёд. Серебряная маска блеснула в полумраке. — Я тоже вижу. И видел тебя, вчера ночью, у купален… Лицо юноши побелело. Не от страха — от ужаса, который обрушился разом, как каменная плита. Он рухнул на колени, касаясь лбом холодного пола. Тело его била крупная дрожь. — Простите, мой Король! Умоляю, пощадите! Слова посыпались быстро, сбивчиво, слёзы душили его. Он ждал крика, удара, приказа страже, но вместо этого Король ответил: — Перестань. Я не зол. Наджи замер. Медленно, неверяще поднял заплаканное лицо, но не решился взглянуть прямо. — Не… не злы? — Разве я сказал, что ты будешь наказан? — Балдуин говорил всё так же тихо, почти устало. — Я лишь сказал, что видел тебя. Тишина повисла в комнате, густая, как дым ладана. Юноша не понимал. Он ждал подвоха. Но Король продолжил тем же тоном, в котором не было гнева. — Я многое вижу. Моё тело слабо, но глаза мои видят всё, что происходит в этом дворце. И я видел… твой страх. Твоё желание. Твой стыд. — Балдуин сделал паузу, и последнее слово упало в тишину, как камень в воду. — Всё это было в тебе одновременно. Это… редкое зрелище. Он слегка переменил позу, подавшись вперёд. Свет упал на его забинтованную руку, лежащею на подлокотнике. — Ты думаешь, я позвал тебя для наказания? Нет. Я позвал тебя… чтобы спросить… Что ты чувствовал в тот момент? Не бойся. Говори правду. Я обещаю — тебе ничего не будет. Наджи всё ещё стоял на коленях. Он сглотнул. Дыхание его сбилось, слова застревали в горле. — Мой Король… я не знаю, как описать это. Я… я боюсь, что мои слова оскорбят вас ещё больше… — Твои действия уже оскорбили меня, — голос Балдуина прозвучал сухо. — Говори. Юноша опустил голову ниже. Плечи его дрожали. — Я чувствовал… жар… Вот здесь… — он коснулся низа живота, не поднимая глаз. — Ты чувствовал это до того, как начал смотреть? Или это началось после? — До… до того, мой Король… Я просто проходил мимо. Я не хотел подглядывать. Клянусь вам. Но я услышал… смех. Плеск воды. И что-то словно толкнуло меня. Я знал, что это грех… Я знал… — Знал, и всё же продолжил. Почему? Балдуин спрашивал так, как лекарь спрашивает больного о его недуге — спокойно, без гнева и без жалости. И это пугало юношу больше, чем любой окрик, ведь он не знал, как отвечать на такое. Молчание затянулось. Наджи вновь поднял глаза, но посмотрел не на Короля, а куда-то в темноту рядом с ним. — Потому что… это было красиво. — Что именно? Юноша тяжело сглотнул. Он облизал пересохшие губы. Ему было стыдно произносить это вслух перед Королём, но и лгать он не смел. — Там была женщина… Она сидела в воде, и её волосы были распущены. Тёмные. Они прилипали к спине. И ещё две девушки рядом с ней. Они смеялись. Они… касались друг друга. Я не должен был смотреть. Но их кожа так блестела от воды, и пар поднимался вокруг них, и… и я… — он замолчал, тяжело дыша. — Ты представлял себя там? С ними? Юноша вздрогнул всем телом. — Да… — ответил он почти шёпотом. — Что именно ты представил? Наджи снова опустил голову. Его голос сорвался. — Я… я представил, что я там. Стою рядом. Что одна из них смотрит на меня. Что она улыбается мне. И что… что моя кожа рядом с её кожей… — он резко замолчал, словно подавившись словами, и затряс головой. — Простите… Я не могу… Это слишком постыдно… — Ты уже сделал это, — спокойно произнёс Балдуин. — Стыд — это действие. Ты уже совершил его там, у двери. А сейчас остались лишь слова. Слова не могут ранить меня. Продолжай… Наджи поднял на него взгляд, полный муки и непонимания. Почему Король так настойчив? Чего он хочет? — Я представил… что она зовёт меня. Что я вхожу в воду. Что мои руки касаются её груди… Я не знаю, что было дальше, я… я не мог больше ждать. Моё тело… оно само… Он замолчал. Дыхание его стало неровным, рваным, со всхлипом на каждом выдохе. Лицо залилось краской, губы дрожали, и он закусил нижнюю, пытаясь унять эту дрожь, но не смог. Слёзы текли по щекам, но юноша не вытирал их — то ли не замечал, то ли считал, что не заслуживает даже этого жеста. Балдуин смотрел на него долго. Потом произнёс тихо, почти задумчиво: — Ты сказал, это было красиво. А теперь ты плачешь. Почему? — Потому что я слаб, мой Король. Потому что я не должен был. Это не для меня… Не для таких, как я… — Ты думаешь красота только для избранных? Для тех, кто достоин? Наджи не ответил. Он только смотрел на серебряную маску, и в его глазах стояла мольба о пощаде. Маска была мёртвой — холодной, неподвижной и безжалостной, но глаза за ней, бледные, как выцветшее от солнца небо, были живыми. И сейчас они смотрели прямо на Наджи. Это было странное, мучительное касание друг друга. Наджи не выдержал первым и скорбно опустил голову. — Что-ж… — Король откинулся на спинку кресла, и тени снова скрыли его лицо. — Ты можешь идти. Юноша недоверчиво замер. — Иди, — повторил Балдуин. Наджи медленно поднялся на ноги. Он попятился к двери, споткнулся о порог, но в последний момент поймал равновесие. — Мой Король… — прошептал он, низко кланяясь, и дверь за ним закрылась.