жертва обстоятельств

Я уже взялся за ручку двери. Сделал шаг. Другой. Пальцы сжались на холодном металле. Адреналин понемногу отпускал, колени стали ватными, противно так, мелко дрожали. И тут накрыло. Не сразу. Как волной — когда уже на берегу стоишь, думаешь, всё, спасся. А она догоняет и сбивает с ног. Меня слили. Я замер в проёме. Пальцы на ручке побелели. Костяшки выступили. Слили. Фотка, которую я удалил отовсюду. С телефона — удалил. С облака — удалил. Из памяти пытался стереть, два года старался, и ведь почти получилось, почти забыл, а она всплыла. В школьном чате. В первый же грёбаный день. Дыхание спёрло. Я вдохнул — воздух застрял где-то на полпути, как будто горло перекрыли. Ещё раз. Ещё. Не помогло. Сердце заколотилось так, что я услышал его в ушах — бух, бух, бух, — и прижал ладонь к груди. Бесполезно. Паника уже текла по телу, горячая, липкая, как пот, проступающий под мышками. Только бы отец не узнал. Я прижался лбом к стене. Холодная. Шершавая. Краска чуть облупилась, царапала кожу. Приятно. Отвлекает. Я зажмурился. Перед глазами — его лицо. Усталое. С этой вечной складкой между бровей, которая не разглаживалась даже во сне. Он тащил меня один, без матери, без помощи, через страны, через города, через фальшивые паспорта. Учил выживать, когда другие дети в бейсбол играли. Не светиться. Не доверять. Не оставлять следов. Я представил его глаза. Разочарование. Не злость. Не крик. Он никогда не орал. Просто вот это — тяжёлое, молчаливое, въевшееся в морщины. И от него в сто раз больнее. Встречаться со своим полом — в его мире позор. Он японец. Он вырос там, где на такое до сих пор смотрят косо. Шепчутся за спиной. Тыкают пальцем. Я понимал его. Правда, понимал. Он не виноват. Но и я не виноват. А дебилы вокруг — виноваты. Я сжал кулаки в карманах. Ногти впились в ладони — остро, до полумесяцев на коже. Будто из села вылезли. Смотрят на тебя, как на прокажённого, если ты хоть на миллиметр из их убогой «нормы» высунулся. Теперь каждый ублюдок в этой школе будет шептаться за спиной. А может, и не только шептаться. После сегодняшнего я уже ни в чём не уверен. Первый день. Первый грёбаный день. Мог бы ходить как призрак, улыбаться всем подряд, кивать, не отсвечивать. Но нет. Мой характер — он как бешеная собака. Либо гавкает, либо кусает. Молчать не умеет вообще. Сука. Ну почему я такой? Я отлепился от стены. На лбу осталось холодное пятно. Потёр его ладонью. Всё. Хватит. Пошёл вниз по лестнице. Ступеньки гудели под ногами. Один пролёт, второй. Боковая дверь, которую, кажется, сто лет не открывали. Толкнул плечом. Поддалась со скрипом. Вышел. На улице смеркалось. Ветер сразу за шею — колючий, мокрый, с запахом прелых листьев и выхлопных газов. Забрался под толстовку, куснул. Я поёжился. Натянул капюшон до бровей. Руки в карманы. Пальцы сжались в кулаки — всё ещё тряслись. Пошёл к остановке быстрым шагом, почти бегом. Автобус подошёл сразу. Повезло. Залез внутрь — тепло, светит лампа, пахнет старым поролоном с сидений. Салон пустой. Старушка у окна вяжет что-то, спицы мелькают. Парень в наушниках на заднем, глаза закрыты. Я порылся в кармане, нашарил мятые купюры, закинул в кассу. Водитель — мужик с лысиной и усами, похожий на черепаху, — лениво кивнул. Двери закрылись с шипением. Плюхнулся на сиденье у окна. Стекло холодное, прислонился виском — мурашки по коже. За окном огни. Жёлтые, белые, красные. Размытые скоростью. Автобус тряхнуло на повороте, я стукнулся плечом о стекло. И мысли снова нагнали. Вейн. Я соврал им. Всем. Вейн был моим парнем. Но он был и другом. Единственным за три года. В Батуми мы сдружились быстро. Я тогда после футбола стоял у ворот, мяч под мышкой, пот по лицу. Он подошёл. «Ты круто играешь, новенький». Улыбка заразительная, глаза щурит на солнце. Мы гоняли мяч до темноты, пока ноги не начинали гудеть. Потом на набережную, тайком пиво пили, болтали обо всём. Он про семью рассказывал — большая, шумная, куча сестёр, бабушка вечно ворчит. Я врал про свою. Говорил, просто переезжаем по работе. Без подробностей. А потом — закат. Небо всё в розовых и оранжевых разводах. Море блестит, как расплавленное золото. Мы сидим на парапете, плечи соприкасаются. Я чувствую тепло его тела через футболку. Он замолкает на полуслове. Поворачивается. Я понимаю, что мы слишком близко. Слишком. Он потянулся первым. Я не отстранился. Мы потом ещё долго сидели молча, просто держась за руки. Как два идиота, которые не знают, что делать дальше. Странно. Неловко. И до мурашек «неправильно». Внутри всё звенело. Он не знал. Никто не знал. Что мы беглецы, что документы поддельные, что в любой момент можем сорваться. Так и вышло. Нас нашли, когда я был в школе. Отец ворвался прямо на урок — глаза бешеные, лицо белое. «Уходим. Сейчас». Я даже не успел попрощаться. Просто пропал. Тбилиси, потом ещё куда-то. Телефон выбросил на автовокзале, сим-карту сломал пополам. Хрустнула. В урну. Два года прошло. А я до сих пор иногда просыпаюсь ночью — и чувствую его губы. Автобус тряхнуло. Вынырнул. За окном — вывеска круглосуточного магазина, белый свет, мертвенный такой. Я потёр переносицу ладонью. Больно. Там, где Мегуми вчера приложился, до сих пор ныло. Так, хватит. Хватит об этом. Если отец узнает… зажмурился. Нет. Не думать. Он не поймёт. Он любит меня, я знаю. Но любовь у него другая. Она про то, чтобы я выжил, чтобы был в безопасности, чтобы не отличался. А я отличаюсь. Это мой секрет. Был мой. Теперь — достояние общественности. Наушники. Достал, распутал провода — вечно путаются, змеи чёртовы. Воткнул в уши. Шаффл. Телефон выбрал какую-то песню на французском. Женский голос, тягучий, меланхоличный. Пианино. Я не понял ни слова. Переключать не стал. Музыка окутала, как одеяло. Отгородила от гудения автобуса, от собственных мыслей. Я прикрыл глаза. Просто дышал в такт. — Омоте-сантё, — прохрипел динамик. Сдёрнул наушники. Вскочил. Рюкзак чуть не забыл — схватил в последний момент. Выпрыгнул. Воздух ударил в лицо, сырой и холодный. Пахло осенью. Где-то собака лаяла, эхо разносилось по пустому кварталу. Пять минут до дома. Подъезд. Лестница. Ступеньки отдают в живот — ноет, но уже не так, как вчера. Третий этаж. Ключ в замок. Два оборота. Дверь со скрипом. Темно. Тихо. Папы нет. Щёлкнул выключатель. Тусклый свет залил прихожую. Стянул кроссовки, бросил у порога — сил нет ставить ровно. Прошёл в ванную, толкнул дверь плечом. Свет. Зеркало. Ну и хлебало. Я аж хмыкнул. Нос распухший, под глазами тёмные круги — не то от удара, не то от недосыпа. На верхней губе засохшая корка крови. Я думал, вытер всё на крыше. Ага. На рукаве толстовки — бурое пятно, уже задубевшее. Потрогал переносицу. Нажал. Больно. Но терпимо. Не перелом. Уже спасибо. Стянул толстовку через голову. Бросил на стиралку. Остался в футболке. Наклонился к раковине, пустил холодную воду. Ледяная. Смывал кровь, тёр лицо ладонями, пока кожа не занемела. Вода в раковине — розовая, потом прозрачная. Выпрямился. Глянул в зеркало. Чуть лучше. Но всё равно — красавчик для криминальной хроники. Привычка. Наклонился к зеркалу, разгрёб волосы пальцами. Корни тёмные. Пробор чистый. Рыжина не пробивается. Выдохнул. Краска держится. Линзы пока не нужны. Взял с полки флакончик с обезжиривателем, плеснул на ватный диск, прошёлся по корням — на всякий случай. Лучше перебдеть. Снял линзы. Глаза сразу зачесались. Положил в контейнер, залил раствором. Своё отражение без линз — бледное, чужое. Привык уже. Комната. Свет. Кровать. Плюхнулся прямо в джинсах. Потянулся за телефоном. Экран мигал уведомлениями. Разблокировал. Меня добавили в группу класса. «Кобе-Ниси: Выжившие». Я хмыкнул. Креативно. Начал скроллить. Сообщений до фига. Мемы с котами. Фотка с физры, где парень запутался в скакалке. Кто-то про домашку по биологии спрашивает. Обычный трёп. Будто и не было вчера драки на крыше. Будто я не существую. Пролистнул дальше. Опрос. «Пойдете ли на вечеринку послезавтра?» Шестнадцать «да». Трое «нет». Я уставился в экран. Какая ещё вечеринка? Где? У кого? Может, день рождения, может, просто повод нажраться. Палец завис. Идти — значит снова косые взгляды, шёпот за спиной. Не идти — значит сломался. Испугался. Серая мышь. Я нажал «нет». Телефон пиликнул. Отбросил его на подушку. Уставился в потолок. Трещина. От люстры к углу, как паутина. Спать. Завтра новый день. И судя по всему, не легче. --- Проснулся в 8:00. Без будильника. Просто разлепил глаза и понял: выспался. Организм сам выдернул минута в минуту. Привычка. Полежал пару секунд, прислушиваясь. Живот не болел. Вообще. Потыкал пальцем — ничего. Только слабое эхо. Молодой организм — страшная сила. И таблетка медсестры. Мысленно поставил ей пятёрку. Потянулся до хруста. Скинул одеяло. Холодно. Осенний холод пробирался сквозь стены. Бр-р-р. Душ. Прошлёпал босиком по ледяному полу. Горячая вода. Стоял минут десять, подставляя лицо под струи. Вода стекала, унося остатки сна. Волосы намочил, выжал ладонью. Запотевшее зеркало. Корни тёмные. Выдохнул. Линзы вставил, поморгал — мир стал чётким. Почти человек. Прошёл мимо комнаты отца. Дверь приоткрыта. Спит. Одеяло на голову натянул, только макушка торчит. Я тихо прикрыл дверь. Мы почти не виделись на этой неделе. Он на работе допоздна, я с переездом и школой. Может, в выходные вместе куда-нибудь? Отогнал мысль. Какие выходные. За нами до сих пор могут охотиться. Своя комната. Кровать. Рухнул обратно на матрас, просто так. Раз, два, три. Всё. Надоело. Вскочил. Кухня. Чайник. Зашипел, нагреваясь. Банка растворимого кофе — дешёвого, в жестяной банке. Две ложки с горкой. Кипяток. Запахло горьковато. Глоток — обжёг язык. Пожрать бы. Холодильник. Пусто. Пакет молока, пара яиц, что-то в фольге. Понюхал. Нет. Лучше не рисковать. И тут вспомнил. Кофе с никотином на голодный желудок — пиздец. В Тэгу было: выпил, затянулся, полчаса сидел в обнимку с унитазом. Шкафчик над плитой. Солёное печенье. Почти целая пачка. Сойдёт. Захрустел. Суховатое, но с голодухи нормально. Запил кофе. Крошки со стола смахнул ладонью. Кружку в раковину. Сполоснул. На сушилку. Пачку обратно. Терпеть не мог бардак. Не потому что аккуратист. Просто когда всё летит кувырком, порядок в мелочах — единственное, за что держишься. Спальня. Замер на полпути к рюкзаку. Форма. Я так и не забрал форму из канцелярии. Забыл. После драки, после чата — вылетело. Значит, опять в своей одежде. Опять белая ворона. Точнее, чёрная. Водолазка чёрная. Я громко выдохнул. Ну почему я такой растяпа? Батя говорит — в мать. Хотя откуда он знает, я даже лица её не помню. Может, она была самой организованной женщиной в мире. А я просто дебил. Шкаф. Мои вещи — процентов тридцать пять. Остальное пустое или старые коробки. Чёрная водолазка. Тонкая, в рубчик. Встряхнул. Понюхал. Свежая. Натянул через голову, заправил в джинсы. Зеркало в полный рост — прислонено к стене, единственная приличная вещь от прежних хозяев. Наклонил. Осмотрел. Бля. Вылитый дединсайдик. Волосы тёмные, встрепанные. Водолазка обтягивает плечи. Глаза исподлобья, усталые. Только гитары не хватает и томика Достоевского. Я фыркнул. Хотя какая гитара. Играю только на нервах. Собственных. Дезодорант. Провёл рукой по волосам — бесполезно. Торчат. Да и хер с ними. Рюкзак. Проверил — вчерашние тетради на месте. Доложил ещё шесть. И ручку гелевую. Застегнул молнию. На плечо. Кухня. Столик у двери. Стопка листков, ручка. Наш ритуал. Не помню, откуда пошло. Кажется, ещё в Иокогаме. Батя оставил записку на холодильнике: «Удачи, сынок». Я ответил. С тех пор пишем. Даже если виделись утром. Как доказательство — ещё здесь, ещё вместе. Вытянул листок. Придавил ладонью. «Пап, я пошёл в школу!» Почерк — врагу не пожелаешь. Но разбирать научились. Оставил на видном месте. Руки в карманы — ключи, телефон, кошелёк с мелочью. Подошёл к двери. Сел на корточки. Шнурки. Стоптанные, на левом узелок, который месяц собираюсь перевязать. Вышел. Дверь на ключ. Подергал. Спустился. Улица. Воздух влажный, холодный, за шиворот. Небо серое, низкое. К дождю. Капюшон. Руки в карманы. Зашагал быстро. И тут накатило. Тревога. Липкая, как ком в горле. Будто Годжо или его пёсик ждут за углом. Будто вчера — только начало. Я вспомнил его лицо. «Я убью тебя». Помотал головой. — Спокуха, Юджи, — пробормотал под нос. Парень с собакой покосился. Я зыркнул. Он ускорил шаг. Автобус. 8:47. Нормально. Первый урок в 9:30. Залез. Тот же мужик-черепаха за рулём. Кивнул мне. Я кивнул в ответ. Монеты, билетик. Прошёл в конец салона, к окну. Откинулся на спинку. Дома за стеклом, вывески. Французская песня в наушниках — та же, на репите. Не переключил. Телефон завибрировал. Уведомление из «Кобе-Ниси: Выжившие». Мем с котом на пианино. «Это я на алгебре». Три смеющихся смайлика. Хмыкнул. Сунул телефон в карман. Школа приближалась. --- Толкнул дверь класса. И сразу почувствовал. Презрение. Густое, как кисель. Липло к коже. На меня не смотрели — на меня косились. Исподтишка. Быстрый взгляд — и сразу в сторону. Только голову повернёшь — отводят глаза. Как от прокажённого. Девчонки у доски зашептались, прикрывая рты ладошками. «…это он… с Годжо вчера…» Я стиснул зубы. Желваки заиграли. Сделал вид, что не слышу. Двинулся к парте. Лавируя между рюкзаками и вытянутыми ногами. И замер. Моё место занято. Мегуми. Собственной персоной. Тот самый, что вчера разбил мне нос. Сидит, развернувшись к Маки вполоборота. Руку закинул на спинку стула, что-то говорит негромко. Маки слушает. Или делает вид. Подперла щёку, кивает медленно, зелёные волосы на плечо спадают. Как будто так и надо. Как будто это нормально — сидеть за моей партой. Внутри — кипяток. Сначала фотка, теперь это. Им неймётся? Подошёл. Маки заметила первой — сонные глаза на секунду остановились на моём лице. Чуть выпрямилась. Мегуми, уловив движение, лениво повернул голову. Тёмные глаза. Полуприкрытые. Скользнули по мне без интереса. — Это моё место, — сказал я. Ровно. Не грубо, но и не просительно. Он моргнул. Не двинулся. — А, да? — таким тоном, будто ему про погоду сказали. — Да. Это моё место. Ты сидишь на моём месте. Встань. Чуть склонил голову набок. Рассматривает. Лениво так, будто я его уже заебал. — И? Вот тут меня и прорвало. «И»? Какое, блять, «и»?! Вчера нос разбил, сегодня на парте моей сидит, теперь «и»? Кровь к лицу. Кулаки сжимаются сами. — Что, блять, «и»? Это моё место. Если у тебя нет своего — не моя проблема. Вставай. Сейчас. Даже не пошевелился. Сидит, расслабленный. Уголок губ дёрнулся вверх — то ли усмешка, то ли намёк. — Не, — сказал. — Не хочу. Коротко. Ясно. Как будто он здесь хозяин, а я в гости без приглашения. Понятно. Годжо номер два. Я выдохнул через нос. Громко. Раздражение закипало, поднималось от живота к горлу, горячее, пузырящееся. — Блять, вам так нравится бесить меня? Вы специально сговариваетесь? Сначала Годжо со своей фоткой, теперь ты с партой. Клуб по интересам? «Как довести новенького»? Мегуми перевёл взгляд на меня. Усмехнулся. Открыто, но лениво — будто в падлу нормально улыбнуться. В глазах скука. И лёгкое презрение. — Новенький, — протянул он. В этом слове было больше пренебрежения, чем в любом мате. — Мне похуй на тебя. Абсолютно. Съебись. Хочешь — сядь на моё место. Третий ряд, предпоследняя парта, второе место. Я повернул голову. Машинально. Третий ряд. Предпоследняя парта. Рядом с ней… Сердце пропустило удар. И заколотилось. Годжо. Он появился, пока мы препирались. Сидит, откинувшись на спинку. Руки за голову. Белые патлы взъерошены. На скуле синяк — мой вчерашний. И он смотрит на меня. Глаза голубые, блестят в утреннем свете. На губах та самая ухмылка. Довольный. Сука, он выглядел довольным. Я резко развернулся к Мегуми. Внутри всё перевернулось. — Я не буду сидеть с ним. С этим белобрысым. Мегуми даже бровью не повёл. Откинулся на моём стуле. — И? — Меня бесит он! Он мне не нравится! Ты знаешь, что он вчера сделал! Ты там был! Ты тоже это делал! Он посмотрел на меня. В глазах что-то мелькнуло — не интерес, лёгкое любопытство. Как у учёного, наблюдающего за мышью. Потом положил голову на скрещенные руки — прямо как Маки любит — и сказал лениво: — А что? Соседей по парте теперь по симпатиям делим? Как в детском саду? — зевнул. — Мне тоже много кто не нравится. Но я же не ною. — Да! По симпатиям! Именно! Я не хочу сидеть с человеком, который унижает меня при всех и называет… — осёкся. Не могу. — Ты понял. Мегуми не ответил. Повернулся к Маки. И я увидел этот взгляд. Безмолвный диалог. Он приподнял бровь — «что скажешь?». А она… она просто повела глазами. Едва заметно. В сторону пустующего места Мегуми. Рядом с Годжо. И я всё понял. Она выбрала его. Мегуми. Меня только что обменяли. Как ненужную карточку. Я стоял пару секунд. Переваривал. Потом развернулся на пятках. Не говоря ни слова. Зашагал к третьему ряду. К предпоследней парте. К месту рядом с Годжо. Каждый шаг отдавался в ушах. Плюхнулся на стул. Рюкзак бросил на пол — глухо ударился. Стул скрипнул. Годжо повернул голову. Глаза сияли. Ухмылка ещё шире. Химия. Ненавидел химию. Всей душой. Каждой клеткой организма, которая — по иронии — состояла из молекул. Камута-сан, та самая, которую я видел в учительской, выводила на доске длиннющую формулу. Мел скрипел, крошился. Она подчеркнула результат двумя жирными линиями. Я переписал первые две строчки. Честно. На третьей мозг отключился. Буквы и цифры слились в мутное пятно. Я тупо уставился на него. Где кончается формула, где начинается мигрень. Покосился на Годжо. Он не писал. Тетрадь закрыта, лежит ровно — ни уголка загнутого. Ручка сиротливо валяется. Он переписывался в телефоне, держал под столом, на коленях. Пальцы порхали с бешеной скоростью. Иногда фыркал, убирал прядь со лба. Даже не прятал особо. Просто держал под партой. Правила не для него. — Годжо, встань. Голос учительницы — как скальпель. Я вздрогнул. Класс замер. Двадцать пять голов повернулись. Тишина плотная, до звона в ушах. Годжо не пошевелился. Телефон. Палец скользнул по экрану — отправил ещё сообщение. Потом медленно, с ленцой, выключил. Поднял голову. — Годжо, я сказала — встань. Он встал. Медленно, как будто одолжение делал. Стул ногой отодвинул — ножки проскрежетали по полу, противно. Выпрямился. Руки в карманы. Качнулся с пятки на носок. — Че надо? По-быстрее скажите, я занят вообще-то. Тихий смешок по классу. Кто-то шепнул «борзый» — и заткнулся. Камута-сан выдохнула. Ноздри раздувались. — Телефон убери. И слушай урок. Мы не обязаны делить урок из-за тебя и смотреть на твой цирк. Годжо ожил. Руки из карманов. Скрестил на груди. Посмотрел в упор. Глаза сверкнули — не зло, обиженно. Как у ребёнка. — Я сам по себе сидел. Ладно, в телефоне. Признаю. Но вы сами решили, что я должен встать перед всем классом, и теперь говорите, что это я устраиваю цирк? Я никого не трогал. Просто… хватит меня доёбывать. Знайте, пожалуйста, своё место, Камута-сан. Класс ахнул. Реально — втянули воздух сквозь зубы. Девушка с первой парты прижала руки к щекам. Учительница побелела. Губы сжались в тонкую линию. Долгий взгляд. В нём презрение. Глухое, усталое — будто в сотый раз. — Сядь. Продолжим урок. Он сел. С достоинством. Будто это он выиграл. Откинулся. Ногу на ногу. Телефон в пальцах крутит, не включая. Костяшки побелели — сжимает слишком сильно. Задело. Не такой уж непробиваемый. Я опустил голову. Пишу. Переписываю. Буквы прыгают. Какая-то кислота, оксид, валентность. Главное — не поднимать голову. Не давать повода. — Бесит, — тихий голос справа. Я поднял глаза. Годжо смотрел вперёд, на доску. Но говорил мне. — Че? — Бесят такие учительницы. Ладно бы я реально шумел. Но я же тихо сижу. Никого не трогаю. А она вечно… — качнул головой. Белые патлы мотнулись. — И знаю я больше неё. Намного. Я повернулся к нему. Посмотрел прямо в лицо. Его глаза вблизи — нереальные. Яркие, чистые, с тёмным ободком. Свет ламп блестит. Дыхание перехватило. Краси… Да нет. Бред. Просто яркие. Вспомнил вчера. Крыша. «Пидор». Ага. Полегчало. — Чёт не верится. Уже второй раз слышу «я знаю лучше вас». Бля, ну какое хвастовство. Ты хоть раз сомневался в своём величии? Или врождённое? Он усмехнулся. Не нагло — иначе. Почти по-человечески. Наклонился ближе. Я почувствовал тепло его плеча, почти касание. Напрягся. Он ткнул пальцем в мою тетрадь. В середину формулы. — Вот тут будет хлор, а не натрий. Ты перепутал. У натрия валентность другая. Оставишь так — реакция не пойдёт. Я глянул. Реально. Переписал значок неправильно, машинально. А он заметил. С одного взгляда. Я хотел сказать «спасибо» — вертелось на языке, потому что реально полезно, — но он опередил. — Понял, пидор? Тихо. Почти беззлобно. Но слово — как по открытой ране. Я замер. Ручка хрустнула в пальцах. Внутри оборвалось. Вот так. Шаг вперёд — десять назад. Я думал, может, он чуть норм. Может, смогли бы. Но нет. Это слово — клеймо. Напоминание. Кто я для него. Не ответил. Отодвинул тетрадь дальше от него. Зачеркнул неправильную формулу. Начал заново. Медленно, тщательно. Каждую букву. Просто нужно занять руки. Он смотрел пару секунд — я чувствовал взгляд кожей. Хмыкнул. Отвернулся. Достал телефон. Тишина стала тяжёлой. Но спокойной. Я почти выдохнул. Почти поверил. — Итадори. Голос ленивый, с гаденькой ноткой. Как кот, играющий с мышью. — Чего тебе? Молчит. Пальцы дробь по столу выбивают. Медленно, размеренно. — Завтра вечеринка, — протянул. — У меня дома. Ты в курсе уже. Опрос видел. — Видел. Я нажал «нет». — Я знаю. — Хмыкнул. Самодовольное. Челюсть сжалась. — И я подумал: а чего это наш новенький такой гордый? Думает, выше этого? Или просто ссышь? Я медленно повернул голову. Он смотрел в упор. Ухмылка — мерзкая, надменная. — Не ссы. Просто не хочу тратить время на твою тупую вечеринку. — Ой ли? А мне кажется, ссышь. Боишься, что мы тебе тёмную устроим? Или боишься, что твой ротик сольют снова? — пауза. Тише, чётче. — У меня таких фоток ещё много, знаешь. Внутри оборвалось. Кровь к лицу — и резко отлила. Ледяной холод. Он улыбался. Наслаждался. — Что ты сказал? — Говорю, много твоих фото с твоим парнем. У меня есть ещё. И я могу их слить. Знаешь, кому? Твоему отцу, например. Или всей школе — это уже было, неинтересно. А вот папаше… — растянул слово. — Ему ведь понравится? Узнать, чем его сынок в Батуми по вечерам занимался? Я смотрел на него. Внутри ярость — горячая, тёмная. Он знал про отца. Откуда? Как? Мы нигде не светились. Ни с кем не общались. — Ты блефуешь. — Проверь. — Пожал плечами. — Не приди на вечеринку — и проверишь. Я тебе даже адрес отца скину, если забыл. — Наклонился ближе. Запах дорогой, приторный. Тошнота. — Кстати, он работает на заводе? В порту? Тяжело, наверное. Устаёт. А тут новости такие… расстроится мужик. Я сжал кулаки. Но понял: про отца не знает. Завод? Мой папа в офисе сейчас. Пальцы впились в ладони. Спокойно. Он ждёт. Если сорвусь на уроке — меня выгонят. А ему ничего. Всегда ничего. — Ты мудак. — Ты всё равно придёшь. Потому что иначе — сам знаешь. Я не бросаю слов на ветер. Отвернулся к доске. Телефон достал. Лениво пролистнул. Будто и не было ничего. Я сидел неподвижно. В висках стучало. Горло пересохло. Загнал в угол. Не кулаками — словами. Информацией, которую непонятно где раскопал. Если не приду — сольёт отцу. Если приду — что тогда? Устроит цирк? Выставит посмешищем? Просто посадит на крючок и будет наслаждаться? Звонок. Годжо поднялся первым. Закинул рюкзак. Проходя мимо, остановился. Рука на плечо. Я дёрнулся. Он сжал сильнее. — Адрес скину в личку. — Наклонился к уху. — Смотри не опоздай. Не люблю, когда гости непунктуальны. Убрал руку. Зашагал к выходу. Белые патлы мелькнули в проёме. Я остался сидеть. Просто сидел и смотрел в одну точку. Внутри узел. Тугой, болезненный. Он меня сделал. Даже не запыхавшись. — Сука, — прошептал я. Уронил голову на парту. — Сука, сука, сука.