жертва обстоятельств

После химии сидел и тупил в парту. Просто сидел. Глаза открыты, но перед ними — ничего. Доска расплылась в белое пятно. Парта под локтями — холодная, пластик с шершавинкой. Провёл пальцем — чуть скрипит. Годжо ушёл, и воздух в классе стал будто жиже. Дышать легче, но осадок остался. Мерзкий такой, липкий. Как будто меня в чём-то вымазали, и теперь это не отмыть. И тут один парень с первого ряда — я даже имени его не знаю, мелкий какой-то, в очках, вечно кашлял — подошёл к учительнице, что-то пробубнил, держась за живот. Она кивнула, даже не посмотрела толком — устала уже, наверное. Он собрал шмотки и ушёл. Просто взял и ушёл домой. Живот у него заболел. Повезло сучаре. Списался, блять. Я посмотрел на его пустующее место. Первый ряд. Третья парта. Далеко от Годжо. Далеко от его локтей, его шёпота, его запаха — он пахнет чем-то приторным, сладким, как жвачка, которую жуют слишком долго. Я думал ровно секунду. А потом схватил рюкзак и пересел. Парень, сидевший рядом с пустым местом, поднял на меня глаза. Взгляд был такой, будто я ему на парту насрал. Буквально — нос сморщил, подбородок дёрнулся. Он ничего не сказал, но отодвинул свои вещи — тетрадку, пенал, бутылку с водой — на свою половину, и так демонстративно, что я чуть не заржал. Пенал проехался с таким звуком — вжжжик. Провёл пальцем воображаемую границу. Типа, не пересекай, заразный. Ладно. Похуй. Я сел. Отвернулся. Даже имя его спрашивать не стал. Какой-то серый тип, рисует в тетради роботов — глянул мельком: острые углы, пушки вместо рук. Меня не трогает — и на том спасибо. Два дня. Всего два сраных дня, а я уже чувствую себя как выжатая тряпка. И дело даже не в драке. Не в фотке. А в том, что это всё висит надо мной постоянно, не отпускает. Как фон. Как шум в ушах, к которому нельзя привыкнуть. Я просыпаюсь — и первая мысль: «Они знают». Зубы чищу — паста мятная, пена горькая — «Они знают». Сажусь в автобус — сиденье холодное, стекло дребезжит — «Они знают». И главное — я ничего не могу с этим сделать. Не могу стереть эту фотку из их голов. Не могу заставить их забыть. Какой бы ты ни был уверенный в себе — такое давит. Хочется просто стать невидимым. Исчезнуть. Раствориться. Но два дня — это два дня. Не два года. Так что заткнись, Юджи. Ладно. Хватит ныть, ага. А то ща прям тут раскисну, растекусь лужицей по парте, и будут меня вытирать тряпкой. Кринж. Хватит. Заткнись, Юджи. Я сидел на новой парте и думал: а что, если сказать отцу? Ну, типа — пап, давай переведёмся. В другую школу. В другой район. Мы это делали сто раз, что нам стоит ещё разок? Собрать шмотки — рюкзак, кроссовки, толстовку — и вперёд. У меня даже система есть: самое нужное влезает в один рюкзак, остальное — в коробки. Но он спросит — почему. Обязательно спросит. Сядет за стол, руки сложит — у него пальцы всегда в мелких порезах от работы, — и спросит: «Почему, Юджи?» И что я скажу? «Меня буллят»? «За что?» А вот тут — стена. Потому что правду я сказать не могу. Не сейчас. Может, вообще никогда. Горло перехватывает от одной мысли. Я представил его лицо — не злое, нет. Хуже. Растерянное. Будто он меня впервые видит. Даже если опустить всё — его реакцию, его взгляды, его «я же тебя учил не выделяться», — даже если забыть про это. Я просто не хочу добавлять ему головняка. У него и так вся жизнь — работа, долги, оглядывания через плечо. Он устаёт так, что иногда засыпает прямо за столом, не доев ужин. Ложка в тарелке, голова на руках. Я один раз укрыл его пледом — он даже не пошевелился. И тут прихожу я: «Пап, у меня проблемы в школе, потому что я целовался с парнем». Нет. Нахрен. Это будет добивание. Я не хочу быть ещё одной проблемой в его списке. Мне проще самому. Хотя «проще» — громко сказано. Ага, Юджи. «Проще». Ты себя-то слышишь? Герой, блять. Один против всей школы. Охуеть какой план. Перед физрой я пошёл в канцелярию. Маленькая комнатуха на первом этаже, забитая коробками и стеллажами. Тётка за столом — пожилая, в очках на цепочке, кофта серая, пуговицы разные — молча выдала мне четыре комплекта. ЧЕТЫРЕ. Основная форма — костюм, ткань колючая, синтетика. Физкультурная — футболка и шорты. Для плавания — плавки и шапочка, резиновая, пахнет хлоркой ещё до бассейна. Для фехтования — защитный костюм и маска. Я стоял с этой горой шмоток и реально охуел. Фехтование. У них тут фехтование. Я представил, как меня ставят против Годжо со шпагой, и чуть не заржал в голос. Он же меня просто проткнёт и скажет, что так и было. Хотя, если честно, часть меня хотела бы оказаться с ним на дорожке. Посмотреть, что он умеет. И показать, что я тоже не пальцем деланный. Ну, проткнёт — и проткнёт. Зато честно. Не словами. Я опоздал на физру. Выскочил из раздевалки почти бегом. Спортзал нашёлся за поворотом. Огромный. Высоченные потолки, окна под самый верх, баскетбольные кольца, шведские стенки, маты в углу. Эхо такое, что каждый чих разносится на весь зал. Класс уже построился в шеренгу. Физрук — здоровый мужик, шея как бревно, в свистке и спортивном костюме — повернулся ко мне. Бывший военный или регбист, сразу видно. Такие обычно либо орут как потерпевшие, либо, наоборот, спокойные как удавы. — Здравствуй, — сказал он. Голос низкий, без агрессии. — Здравствуйте. Извиняюсь за опоздание. Форму получал. Он кивнул. Посмотрел на меня, оценивая. Взгляд такой — быстрый, профессиональный. Как будто он за секунду прикинул мой вес, рост, физическую форму и поставил галочку в воображаемом списке. — Ты новенький? Раньше не видел. Я открыл рот, чтобы ответить, но тут Годжо заорал на весь зал: — НОВЕНЬКИЙ ПИДОР! Эхо подхватило и разнесло. Пидор-пидор-пидор — заметалось под потолком. Ударилось о стены и вернулось. Несколько человек прыснули. Я повернулся и посмотрел на Годжо. Он стоял в шеренге, белые патлы дыбом, и лыбился. Прям светился от удовольствия. Аж глаза блестели. Ждал реакции. — Годжо, — тихо сказал физрук. Я сразу понял — лучше бы он орал. Тихий голос у таких мужиков означает, что щас кому-то пизда. — Пятьдесят отжиманий. — ЧЕГО?! — Годжо аж подскочил. — За что?! — За оскорбление. Шестьдесят. — Вы серьёзно?! Я просто пошу… — Восемьдесят. Можешь продолжать, мне размяться не помешает. Годжо захлопнулся. Я видел, как он сжал зубы — желваки заходили ходуном. Челюсть напряглась так, что, казалось, эмаль треснет. Но спорить не стал. Бухнулся на пол и начал отжиматься. Быстро, резко, зло. Раз-два-три. Ладони хлопали по полу. Я отвернулся. — Как зовут? — спросил физрук. — Итадори Юджи. — Встань в строй, Итадори. Он указал мне место — рядом с каким-то парнем моего роста. Я подошёл, встал. И этот парень — я даже лица его не запомнил, просто тело в спортивной форме — сделал шаг в сторону. Буквально отодвинулся. Кроссовки по полу — скрип. Увеличил дистанцию. Как будто у меня чесотка. Пошёл нахуй тогда. Просто подумал — и всё. Даже злости особой не было. Усталость. Вот прям физическая усталость, как будто я уже пробежал кросс. Бежать? Опять? Из-за того, что какой-то белобрысый козёл орёт на весь спортзал? Везде находилась причина. И везде я справлялся. Не сбегал же. Главное — безопасность. Это папино слово, он его повторяет как молитву. И пока Годжо просто орёт — это херня. Это слова. Слова меня не убьют. А вот если узнают, что я бегун — меня буквально убьют. Но это будет потом. А пока — пока я здесь. Стою в этом спортзале. Живой. Целый. Дышу. Прозвучал свисток. Физрук скомандовал разминку, и все начали — вразнобой, кто как. Кто-то наклонялся и реально тянулся, до самого пола, аж кости хрустели. Кто-то просто качался туда-сюда с видом человека, которому это всё глубоко параллельно. Годжо всё ещё пыхтел на полу — восемьдесят отжиманий, не хер собачий. Я краем глаза следил, как он двигается: быстро, резко, без остановки. Злится. Это было видно даже со спины — по тому, как напрягались плечи, как он почти бил руками в пол на каждом опускании. Зло отжимается, как будто пол ему лично что-то сделал. Спина мокрая, футболка прилипла к лопаткам. Сбился со счёта, наверное. Да и похуй. Я тянулся и старался ни о чём не думать. Получалось так себе. Наклон — вдох. Выпрямиться — выдох. Позвоночник хрустнул. Хорошо. Когда Годжо наконец встал — тяжело, с выдохом, отряхнул ладони о шорты — физрук свистнул снова. — Так, командиры. Выйдите вперёд. Сейчас отбор — баскетбол. Остальные не выпендриваются, не ноют, играют все. Он даже не уточнил, кто командиры. Просто сказал — и ждал. Годжо вышел первым. Без раздумий, без того чтобы на кого-то смотреть — просто шагнул вперёд, как будто место перед строем ему по праву принадлежало. За ним — Мегуми. Встал рядом с Годжо и уставился куда-то в сторону баскетбольного кольца. Я стоял в строю и думал: в нашем классе есть парни куда крупнее их обоих. Вон тот здоровяк на левом фланге — реально квадратный, плечи как шкаф. Или вон тот, рыжий, который на разминке прыгал выше всех. Но нет. Вышли эти двое. Потому что так работает эта школа. Не сила решает. Не рост. Власть. Просто власть — и всё, разговор окончен. Я аж челюсть сжал. Противно. Но понятно. — Порешите между собой кто первый выбирает, — сказал физрук. — И начинайте. Я ждал, что они сыграют в камень-ножницы-бумагу или хотя бы подбросят монетку. Нет. Годжо просто повернулся к классу — не к Мегуми, именно к классу, — и сказал: — Аой. Всё. Без «я первый», без объяснений. Просто назвал имя, и парень слева тут же шагнул вперёд. Мегуми даже не поморщился — видно, привык. — Дзюн, — сказал Мегуми. Голос тихий, но все услышали. — Тецу. — Сугуру. Годжо хмыкнул. — Наоя, — сказал он. И дальше пошло быстро. Имя — шаг вперёд. Имя — шаг вперёд. Строй редел. Я стоял и наблюдал, как меня методично не замечают, и думал — ну окей. Ну и ладно. Не первый раз. Не последний. Я умею ждать, когда меня выбирают последним — это такое особое искусство, стоять с независимым видом и делать вид, что тебе вообще не важно. Типа я сам по себе. Типа мне всё равно. Хотя внутри, если честно, всегда немного — ну, неприятно. Не больно. Просто неприятно. Как будто тебя нет. Как будто ты воздух. Воздух, который дышит и потеет, но его не видят. В итоге нас осталось двое. Я и ещё какой-то парень — тихий, невысокий, с длинной чёлкой, которая почти закрывала глаза. Я его раньше не замечал. Он стоял рядом со мной и смотрел в пол, и по нему было видно — он к этому тоже привык. Стоять последним. Ждать. Плечи вперёд, руки висят как плети. Мы с ним — два призрака в конце строя. Годжо посмотрел на нас. На меня — секунду. Потом на парня с чёлкой. Потом снова на меня. На его лице было что-то такое — не злорадство, нет. Скорее удовольствие от ситуации. Как будто ему нравилось держать паузу. Растягивать момент. Я прямо видел, как он смакует. — Дзюнпёй, — сказал он наконец. Парень с чёлкой поднял голову. Моргнул. Медленно вышел вперёд — как будто не верил, что его позвали. Я остался один. Мегуми посмотрел на меня. Потом на физрука. Потом снова на меня — этим своим взглядом. — Ну, — сказал он. — Выбора даже не осталось. Не злобно. Не издевательски. Просто констатация факта. Вот стул, вот стол, вот Итадори — выбора не осталось. Приятно, блять. Очень. Я почувствовал, как что-то сжалось где-то в районе рёбер — не больно, просто неприятно, как заноза. Маленькая такая, но глубоко. Я молча вышел и встал за его спиной. Смотрел на затылок Мегуми — тёмные волосы — и думал: спасибо, конечно. Что взял. Добровольно-принудительно, под принуждением обстоятельств, без выбора — но всё-таки. Хотя он мне ещё вчера нос разбил, если что. Костяшками — хрустко так, без замаха. До сих пор переносица ноет, если нажать. Так что мы квиты. Или нет. Хер его знает. Сложно быть квиты с человеком, который на тебя смотрит как на мебель. Физрук свистнул. Команды разошлись по сторонам площадки. Я занял место и огляделся. Команда Мегуми была… ну, нормальная. Без особого энтузиазма, но и не полный провал. Тот здоровяк-квадрат, которого я приметил ещё в строю, оказался у нас — хорошо. И ещё две девчонки, которые явно понимали, что делают. Одна сразу встала на позицию, колени чуть согнуты, взгляд цепкий. Вторая начала разминать кисти — хруст-хруст. Профессионалы. Уже легче. Может, не всё так плохо. У Годжо, само собой, были лучшие. Ну а кто бы сомневался. Ну отлично. Это будет весело. Или нет. Скорее нет. Мяч вбросили — и всё сразу завертелось. Годжо не играл как звезда, которая ждёт, когда к ней придут с передачей. Он двигался, открывался, создавал пространство. Быстро соображал, где дыра в защите. Это было… неожиданно. Я почему-то думал, что он будет красоваться. Нет. Он играл нормально. По-настоящему. Кроссовки визжали по полу на резких разворотах. Я перехватил передачу на третьей минуте — случайно почти, просто оказался в нужном месте. Мяч прилетел мне в руки — тяжёлый, шершавый, — я не думал, просто рванул. Двое из команды Годжо бросились наперерез, я обошёл одного — корпусом влево, кроссовки скрипнули, — второй почти достал, рукой мазнул по плечу, но я уже бросил — и мяч вошёл в кольцо чисто, без дуг, прямо в сетку. Ш-ш-шух. Звук — как шёпот. Тишина секунды на две. Потом Такума заорал что-то с трибуны — точнее, со скамейки, где сидели те, кому не хватило места в командах. Громко заорал, искренне, аж голос сорвался. Я не смог не улыбнуться. Глупо, но приятно. Улыбка сама вылезла, я даже не заметил как. Годжо смотрел на кольцо. Потом повернул голову ко мне. Я ждал ухмылки — надменной, бесячей, его фирменной. Но он просто смотрел. Без выражения почти. Глаза голубые — и непонятно, что в них. Потом отвернулся и пошёл на свою половину. Но я, сука, не понимал одного. Где наш командир. Этот Мегуми. Я огляделся. И тот типо делает вид что бежит, но нихера толком не делает. Ну, трусцой такой — ноги переставляет, локти чуть согнуты. И это наш командир? Пиздец конечно. Реально. Я чуть не остановился посреди игры — просто стоит, и взгляд такой, будто он в супермаркете очередь ждёт. Может, он вообще забыл, что это баскетбол. Может, думает, мы тут в шахматы играем. Игра шла дальше. Я потел, толкался локтями — чей-то локоть прилетел мне в бок, острый, костлявый, — один раз чуть не упал, поскользнувшись на линии. Нога ушла вперёд, я взмахнул руками, как идиот, успел схватиться за воздух и устоять, и это было унизительно, но хотя бы не больно. Пот заливал глаза — солёный, щипало. Вытер лоб тыльной стороной ладони. К концу игры счёт был 4:2. Физрук свистнул — время. В пользу команды Годжо. И то 3 гола забил Годжо. Как командир он хорош. Признаюсь. Быстро двигается, видит площадку, пасует чётко. А наш не один не забил. Не то чтобы я ждал чуда. Но бля. Хоть бы попытку сделал. Я стоял, согнувшись, руки на коленях, и дышал. Нормально так дышал — тяжело, с хрипотцой. Майка прилипла к спине — мокрая, холодная. Хорошо. Сердце колотилось где-то в горле. Пот стекал по вискам, капал на пол — тёмные точки на светлом дереве. Когда выпрямился — увидел Годжо. Он стоял неподалёку, тоже переводил дыхание, запрокинув голову. Кадык ходил вверх-вниз. Футболка на груди мокрая, волосы прилипли ко лбу. Он опустил голову. Поймал мой взгляд. Я не отвёл глаза. Просто смотрел — спокойно, без вызова. Воздух ещё выходил из лёгких толчками. Потом он улыбнулся властно. Показывая что выиграл и типа неудивительно. Улыбка такая — губы сжаты, уголки вверх, глаза прищурены. Мол, так и должно быть. Мол, а чего ты ждал. Я вытер пот с подбородка. Сел на скамейку. Доска тёплая, нагретая чьей-то задницей до меня.  Такума хлопнул меня по плечу — ладонь горячая, мокрая. — Норм играл, — сказал. — Серьёзно. Я кивнул. Достал бутылку с водой из рюкзака. Вода тёплая, пластиковая на вкус. Но всё равно — как глоток жизни. Горло отпустило. Ладно. Четыре — два. Не так уж и плохо. Для команды с мёртвым командиром — вообще охуенно. Я почти засмеялся. Почти. Физрук что-то говорил — разбор игры, ошибки, похвала. Я не слушал. Смотрел в потолок. Лампы длинные, гудят. Одна мигает.