жертва обстоятельств

Я стоял в этом гребаном коридоре уже минут десять и тупо залипал в стену. Нет, серьезно. Просто стоял и тупил, чувствуя себя последним тупоголовым. Двадцать четвертая школа — а ощущение такое же тупое, как в первой. Даже хуже, потому что тогда я хотя бы надеялся, что это временно. Мимо носились школьники: кто-то бежал, ржа на всю глотку, кто-то плелся, уткнувшись в телефон. Девчонки кучками проходили, кидали на меня быстрые взгляды и тут же начинали шушукаться. Обычный школьный день. Видел я такое уже раз сто — в Осаке, в Торонто, здесь. Везде одно и то же дерьмо, только декорации разные. Я прислонился плечом к стене и тут же пожалел. Холодная, сука. Бетон, наверное. Через толстовку продрало аж до костей. Я поежился, отлип от стены, переступил с ноги на ногу. Руки засунул в карманы поглубже, сжал пальцы в кулаки — они уже начали деревенеть. Натянул капюшон почти на глаза. Обожаю эту херню. Чувствуешь себя как в коконе. Типа, меня нет, и всем похуй, кто я такой и откуда взялся. Можно просто дышать и не ждать, что кто-то начнет задавать вопросы, на которые у меня нет нормальных ответов. Я выдохнул, пар изо рта пошел. Холодрыга. Достал телефон, глянул время — без десяти девять. Сунул обратно. Ждал то ли классного руководителя, то ли знака, что можно развернуться и нахер свалить отсюда. Время тянулось — хоть жопой жуй. Достал уже в сотый раз мятый листок с номером кабинета — 406. Бумага раскисла от пота в кармане, цифры еле читаются. Развернул, провел пальцем по строчке. Вроде правильно всё. Форму мне так и не выдали, так что я торчал здесь в старой серой толстовке, как белая ворона. Хотя какая я, нахрен, белая ворона? Скорее серая мышь. Волосы у меня самые обычные — темные, вечно встрепанные, сколько ни причесывай. Вспомнить бы себя с родным цветом волос… Я поправил капюшон, потер лицо ладонями. Чистый лист. Смешно. Этот лист давно уже в крови, которую мы таскаем за собой, как чемодан без ручки. Пять минут. Десять. Я постучал носком кроссовка по полу. Тишина, только лампы гудят, как дохлые мухи. Еще и жрать хотелось. Утром только кофе успел выпить, пока батя собирался на работу. Он ушел рано, оставил ключи на столе и записку — «Удачи». Я эту записку в карман сунул, теперь она там вместе с листком про кабинет. Наконец появился мужик. Лет сорока пяти, высокий, в наглаженной белой рубашке — прям до скрипа. Галстук затянут ровно, ни складки. Шагал спокойно, не спешил. Лицо спокойное, без этой школьной строгости, от которой скулы сводит. Остановился напротив меня, глянул на листок в моей руке, потом на меня. Смотрит так, будто всё понимает. Или просто отрабатывает зарплату — хер разберешь. — Итадори Юджи? — спрашивает ровно. Я выпрямился, сдернул капюшон с головы. Кивнул. — Ага. Это я. — Я твой классный руководитель, Ацуя Кусакабе. — Он чуть улыбнулся уголком рта. — Пойдем, отведу тебя в класс. Я пожал плечами, закинул рюкзак на плечо и двинулся за ним. Внутри было пусто. Как всегда в первый день. Хотя вру. Немного мандраж был. Просто после двадцать четвертой школы подряд уже как-то стыдно самому себе в этом признаваться. Типа, сколько можно? Пора бы уже обрасти броней, а я всё еще жду чего-то от каждого нового места. Мы шли по коридору, Кусакабе молчал, я тоже. Только наши шаги отдавались эхом. Он остановился у двери, глянул на меня через плечо — типа, готов? Я кивнул. Кусакабе открыл дверь, и я шагнул внутрь. Класс замер. Вот прям реально, как в дешевых фильмах про школу — все головы повернулись синхронно, будто по команде. Я аж поежился. Двадцать пять человек уставились все разом. — Тихо все! — голос Кусакабе разнесся по классу, и несколько человек вздрогнули. — К нам перевелся новый ученик. Представься, Итадори. Я вышел к доске. Встал посредине, руки в карманы засунул — куда их еще девать? Вытащил обратно, скрестил на груди. Опять в карманы убрал. Обвел взглядом класс. Двадцать пять пар глаз. Двадцать пять человек, которым на меня, в общем-то, похуй, но ритуал есть ритуал. — Итадори Юджи, — начал я. — Восемнадцать лет. Родился в Иокогаме. Приехал из Канады. Последние десять дней живу в Кобе. «Из Канады». Враньё привычное, уже почти не режет язык. Мы вообще-то беглецы. Три года мотаемся по странам, меняем города и документы. Батя когда-то взял деньги у одного босса — не у банка, не в долг, а именно взял, без спроса. Девять стран, двадцать четыре города. Иокогама, Тбилиси, Тэгу, теперь Кобе. Попробуй запомни, где твой настоящий дом. Мать слилась, когда я был мелким. Даже лица её не помню. Отец один тянул. Научил простым вещам: никому не верь, не светись, говори красиво, только если прижмёт. Хотя… была бы у меня мама. Даже не представляю, каково это. А друзей у меня настоящих — один. Друг? Друг. В Батуми остался. Больше года там прожил — рекорд. Футбол гоняли до темноты, в приставку рубились, тайком пиво пили на берегу. Два года прошло, а он до сих пор пишет: «Юджи, когда вернешься? Я скучаю». А я хз, что отвечать. Не пишется «никогда». И не пишется «я бы всё отдал, чтобы вернуться». Поэтому я просто шлю смайлики и меняю тему. Дружба на расстоянии — это когда ты учишься врать даже тем, кого любишь. Класс встал и поклонился. Я тоже неловко поклонился в ответ. Отвык уже от этих японских церемоний. — Приятно познакомиться, — буркнул я, выпрямился и пошел к свободной парте. Место было у окна, рядом с девчонкой. Темно-зеленые волосы — цвет прикольный, необычный. Но сама она сидела, подперев щеку рукой, и смотрела в окно так, будто весь мир ей до лампочки. Явно на уроки положила с прибором. Даже не обернулась, когда я плюхнулся рядом. Я поставил рюкзак на пол, открыл, достал тетрадь и ручку. Закрыл рюкзак, задвинул под парту. — Привет, — бросила она, не глядя. И всё. Даже голову не подняла. Я лица толком не разглядел. Только прядь зеленую, спадающую на плечо, и острый подбородок. «Ну и ладно», — подумал я. Не очень-то и хотелось. Открыл тетрадь, написал на полях дату, зачеркнул — не та. Училка начала объяснять новую тему по алгебре. Я слушал пару минут — она писала формулы на доске, мел скрипел. Переписал пару строчек в тетрадь. Поднял голову, вчитался в доску — и чуть не заржал в голос. Мы это проходили месяца три назад, в другой школе, в другой стране. Серьезно? Я черканул что-то в тетради для виду и уставился в окно. Какой кайф, что не придется по-новому заучивать. Спиной чувствовал взгляды. Обернулся — несколько человек уткнулись в тетради. Девчонка телефон под партой держит, мой инстаграм ищет. Думает, я не вижу. И тут дверь открылась. С ноги. БАМ — в стену вмазалась. Я вздрогнул, ручка выпала. Гул в классе сдох мгновенно. Ввалился парень. Высокий, белые патлы во все стороны. Глаза ярко-голубые. Редкое сочетание. Одет во всё чёрное. Рюкзак швырнул на стол — будто гвозди им забивал. Прошёлся взглядом по классу, как по своим владениям. С прищуром, надменный такой. Я чуть не скривился. Выглядел так, будто весь мир ему разрешает быть мудаком. Наверняка папаша какой-нибудь шишки. — Годжо, ты серьезно? — устало выдохнула училка. Руки у нее опустились, мел в пальцах хрустнул. — Урок почти закончен. Сколько можно? Он даже не посмотрел на нее. Плюхнулся на стул, откинулся на спинку и руки за голову закинул, как в шезлонге. Стул скрипнул, он поерзал, устраиваясь поудобнее. — Я от директора, — лениво так протянул. Глаза закрыл, потом открыл, уставился в потолок. — Он сам задержал. Так что я, по сути, жертва обстоятельств. Я чуть не фыркнул. Жертва, ага. Жертва собственного эго. Я даже отвернулся к окну, чтобы не палиться с улыбкой. — И в чем заключается твоя «жертвенность»? — съязвила училка. Мел отложила, скрестила руки на груди. Годжо повернул голову, и я заметил, как он обвел взглядом класс — проверял, смотрят ли на него. Смотрели, конечно. Он выдал с такой ухмылкой, что мне сразу захотелось чем-нибудь в него запустить: — В том, что я вас не слушаю. Каждый раз одно и то же. Мо-но-тон-но. А алгебру я, кстати, знаю лучше вас. Без обид. Класс тихо прыснул. Кто-то хрюкнул в ладошку, кто-то закашлялся. Училка побелела. Прям реально — лицо стало белое как мел, который она держала. — Вон. К директору. Немедленно. — Так я ж от него, — Годжо развел руками, прям весь из себя невинный. Даже брови домиком сделал. — Это он во всем виноват. Не я один тут долбо… ну, вы поняли. И всё. Урок умер. Училка просто сдалась и отвернулась к доске. Стукнула мелом так, что он сломался пополам. Начала писать дальше, но по лицу было видно — ей плевать уже. Видно, этот клоун здесь такое каждый день вытворяет, и все уже забили. Удобно устроился: школа — его личная сцена, учителя — массовка, а мы — зрители, которые должны аплодировать. Я сидел и думал: «Ну и петух». Сбежал со съёмок дешёвого сериала. Но девчонки смотрели на него с надеждой. Боже. Прозвенел звонок, и я выдохнул. Громко так, с облегчением. Закинул тетрадь в рюкзак, ручку в пенал, застегнул молнию. Хотелось просто встать и уйти куда подальше, но ко мне тут же подлетел какой-то парень. Улыбка до ушей, лицо открытое, доброе. Прям реклама жвачки «всё будет хорошо». — Итадори! Я Такума! — выпалил он и аж руки потер от нетерпения. Я улыбнулся. Быстрый. Обычно люди хотя бы день ждут, прежде чем знакомиться. — Рад, — я пожал ему руку. И тут меня кто-то хватает за запястье. Крепко так, требовательно. Я повернулся. Парень с длинными волосами и абсолютно спокойным лицом. Глаза такие — ни злые, ни добрые. Просто смотрит. Изучает. Волосы светло-голубые, собраны в низкий хвост. — Пойдем, — говорит тихо. — Познакомишься с остальными. — Руку отпусти, — я даже не повысил голоса, просто глянул на его пальцы у меня на запястье. Он сразу разжал пальцы. Отступил на шаг, убрал руки в карманы. Уже легче. Значит, не полный отморозок, раз понимает границы. — Как зовут-то? — Махито. — Ладно. И куда идем? — Не в буфет, — он чуть усмехнулся. Развернулся и пошел к двери, не проверяя, иду ли я. Ну, блин, заинтриговал. Мы вышли в коридор, поднялись по лестнице на верхний этаж. Ступени были вытертые, кое-где краска облупилась. Я считал этажи машинально — привычка. Дверь на крышу была приоткрыта, сквозняк гулял. Я сразу понял — что-то тут нечисто. Чутье не подвело. На крыше стояла компашка из нашего класса — человек семь. Ветер трепал волосы, кто-то курил, пуская дым в сторону, кто-то сидел на бетонном бортике и болтал ногами. И этот Годжо стоял в центре, руки в карманах, и лыбился. — Ну что, новенький, — протянул он. Кивнул кому-то за моей спиной. Меня слегка подтолкнули вперёд. — Рассказывай о себе. — Сейчас тебя ударят в живот, — объяснил кто-то. — Устоишь — свой. Не устоишь — ну, сам понимаешь. Я чуть не заржал. Прям в голос. Даже губу прикусил, чтобы сдержаться. — Вы серьезно? Это что, ритуал посвящения, как в дурном фильме про школу? — Я обвел их взглядом. — Вы бы еще клятву на крови придумали. Или тайное рукопожатие. Годжо скалился, аж глаза блестели. Голубые, зараза, прям светятся на фоне серого неба. Сунул руки в карманы, качнулся с пятки на носок. — А ты догадливый. Бить будет Юта. Самый у нас слабый. Среднего роста парень шагнул вперед. Я даже заметить не успел, откуда он вышел. Просто отделился от группы и встал напротив. Я хотел что-то сказать, может, даже рот открыл. Удар — четко в живот. Жестко, коротко, без замаха. Воздух вышибло нахрен. Я согнулся пополам, упёрся ладонью в бетон. Внутри будто кирпич провернули. В ушах звон. Попытался вдохнуть — не вышло. Ещё раз. Горло сжато. Три секунды, четыре, пять. Сосредоточился на холоде — ветер ледяной, задувает за шиворот. Шесть. Горло отпустило. Я хрипло втянул воздух. Медленно выпрямился. Одернул толстовку. Живот горел. Но я стоял. — Если он слабый, то я Роналдо, — выдавил я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. Внутри, правда, всё кипело. Какого хера? Посмотрел на него. Годжо уже не лыбился. Стоял, сунув руки в карманы, и смотрел на меня с прищуром. Изучающе. Типа, не ожидал, что я не сломаюсь. Я вытер губу тыльной стороной ладони — сам не заметил, как прикусил. На пальцах ничего не осталось, но всё равно. Поднял глаза на Годжо. — Годжо, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — После уроков. За спортзалом. Ты и я. One на один. Без этой массовки. Если есть какие претензии к новеньким, давай порешим нормально. Тишина повисла такая, что даже ветер, кажется, стих. Слышно было только, как где-то внизу хлопнула дверь и засмеялись школьники. Он молчал пару секунд. Потом ухмылка вернулась, но другая. Не ленивая, а какая-то… довольная? Пиздец. — Договорились, — бросил он. — Только не опаздывай, новенький. Я кивнул, засунул руки в карманы и пошел к двери. Проходя мимо Махито, глянул на него — он стоял, скрестив руки, и смотрел на меня. Ничего не сказал. Живот болел — просто жесть. Каждый шаг отдавал тупой болью. Давно я не чувствовал ничего похожего. — Итадори! — окликнул меня Махито, когда я уже взялся за ручку двери. Я обернулся, придерживая дверь плечом. — Ты норм? — Норм, — кивнул я. — Жить буду. Он хмыкнул и почему-то показал мне большой палец. Я махнул рукой и вышел. Я спустился в класс, когда звонок уже прозвенел. Кое-как доковылял до своей парты, стараясь не морщиться. Сел осторожно, на полусогнутых, потом выпрямился. Поморщился от боли в животе — резкое движение, зря. Соседка моя, та, с зелеными волосами, лежала на парте, уткнувшись в руки, и даже ухом не повела. Хотя она и не должна. Чёт веду себя как гг, на которого все должны обращать внимание. ХАХАХАХАХА. Я достал тетрадь, открыл. Подумал и решил всё-таки заговорить. А чё, сидеть как пень весь год? — Привет, — начал я негромко. Подвинулся чуть ближе, чтобы не орать через парту. Она подняла голову медленно, как будто я ее от анабиоза оторвал. Сначала показались глаза — сонные, прищуренные. Потом нос, губы. Лицо красивое, но такое… пустое. — Чё? — хрипловато спрашивает. — Привет, говорю, — я аж усмехнулся. — Меня Юджи зовут. Она моргнула. Медленно, как сова. — А. Привет. — Она зевнула, не прикрывая рот, и хотела опять упасть на парту. Локти уже начали подгибаться. — Слушай, а кто у нас староста? — быстро спросил я, пока она не отключилась. Она замерла на полпути к парте. Вздохнула. — Её нет сегодня. Утахимэ. Если чё надо — у Махито спроси. — Она мотнула головой куда-то вперёд. — Он обычно в теме. — Махито — это длинноволосый… — перебил я сам себя. — Да, спасибо. Хочу в медпункт. Я не могу. Перемена была недолгой. Я дождался, пока народ рассосется, и поймал Махито у входа в класс. Он разговаривал с каким-то парнем, но, увидев меня, замолчал и повернулся. — Слушай, — я понизил голос, оглянулся — не подслушивает ли кто. — Где тут медпункт? Совру, если скажу, что мне в кайф было. — Нормально прилетело? — спросил он, и мы двинулись по коридору. Он шел чуть впереди, показывая дорогу. — Ага. Я думал, он реально несильно ударит. А он… наврали мне, да? — Да, внешне не скажешь. Но он сильный, — Махито пожал плечами. — Ты ж устоял. — Ну, устоял. Чуть не облевал весь ваш бетон, но устоял. Он хмыкнул. — Годжо тебя заметил, — сказал он после паузы. Мы свернули в узкий коридор. — Да мне как-то пофиг. — Зря. Он… не злой. Ему просто скучно. — Скучно ему, — проворчал я. — Да он просто мудак. — Слушай, — Махито остановился и посмотрел прямо. Мы стояли напротив двери с табличкой «Медпункт». — Я не шучу. Он может быть нормальным. Просто редко кто ему перечит. — Ну, значит, я буду первым, кто испортит ему настроение. Махито покачал головой, но спорить не стал. — И еще, — добавил он, понизив голос. — Маки. Девушка, с которой ты сидишь. Это бывшая Годжо. Я замер. Рука зависла над ручкой двери. Блин. Нихуя себе. — Серьезно? — Да. Они расстались полгода назад. Сейчас не общаются. Совсем. Но… шлейф остался. Имей в виду. — Шлейф? Это что значит? — Ну, люди болтали. Что она там психованная, странная, то-сё. Может, и врали. Но с ней особо никто не водится. И ходят слухи, что она через постель попала в эту школу. — Он понизил голос еще сильнее, оглянулся на пустой коридор. — Держись на дистанции. Хотя бы первое время. Я пожал плечами. — Да мне похуй. Я не из тех, кто верит слухам. Не трогает и не бесит. В этом и кайф с ней сидеть. Он кивнул и прислонился плечом к стене. — И еще кое-кого забыл, — сказал он, глядя, как я берусь за ручку. — Мегуми. Друг Годжо. Сегодня его не было. С этим лучше вообще не связываться. — А он чё, такой же пафосный придурок? — Нет. Он, по идее, не трогает. Но проблематичный. Серьезно, Итадори. Просто предупредил. — Ладно, учту. Коллекция местных чудищ пополняется. — Ну, бывай, Итадори, — Махито махнул рукой и ушел обратно в класс. Шаги его быстро затихли. Я толкнул дверь медпункта. Пахло лекарствами и чем-то mятным. Где-то тикали часы. Тетенька в белом халате подняла голову от журнала и посмотрела на меня поверх очков: — Что у тебя? — Да… на физре прилетело, — я неуклюже ткнул себя в живот. — Вроде ничего серьезного. Она вздохнула, как будто сто раз это слышала, закрыла журнал и показала на кушетку: — Ложись. Посмотрим. Я улегся, уставился в белый потолок и выдохнул. Медсестра заставила меня задрать толстовку, пощупала живот холодными пальцами, поцокала языком. Сказала, что ничего не сломано, дала мне таблетку и стакан воды. Велела полежать еще пятнадцать минут. Я закрыл глаза и провалился в дрему под тиканье настенных часов. Медсестра растолкала меня мягко, но настойчиво — видимо, не в первый раз уже звала. Я разлепил глаза и первые секунды тупо не понимал, где я. А, точно, медпункт. Живот уже не ныл. Я сел на кушетке, потёр лицо ладонями. Кожа была какая-то чужая — заспанная, припухшая. Провёл пальцами под глазами, поморщился. — Тебе лучше? — медсестра смотрела на меня поверх очков. Она уже держала в руках журнал, готовая записать, что пациент покинул помещение. — Посиди ещё, если надо, но урок уже минут двадцать как начался. — Не, спасибо, я пойду, — голос просел, горло пересохло. Встал, потянулся до хруста в позвоночнике. Все же спасибо медсестре. Придержался за край кушетки, переждал. Сунул ноги в кеды, даже шнурки не завязывая — просто заправил внутрь, и так сойдёт. Толстовку одёрнул, капюшон поправил. Вышел в коридор. Белый, гулкий, бесконечный. Достал телефон. 12:23. Последний урок кончается в 14:25. Можно было бы придумать отмазку — голова болит, живот, тошнота, да что угодно. Взрослые в таких случаях обычно не докапываются. Скажешь «мне плохо» — и ты свободен, гуляй до конца дня. Я даже почти решился. Почти. Открыл сообщения, начал набирать отцу: «Привет, я...» — и стёр. Вспомнил Годжо. Вернее, не его самого, а свои слова, брошенные на крыше. «После уроков. За спортзалом. Ты и я. Один на один». Сказал при всех. Если сейчас сольюсь — значит, можно собирать вещи и переезжать в двадцать пятую школу. Потому что здесь мне жизни не дадут. Ладно. Хуй с ним. Разберёмся. Надо было как-то убить время до биологии, и я потопал в туалет. Не то чтобы прям приспичило — просто нужно было место, где можно спокойно посидеть, ни с кем не разговаривая. Толкнул дверь и замер, как идиот. Блин. Серьёзно? Это что, туалет или вестибюль пятизвёздочного отеля? Огромное зеркало во всю стену — чистое, блестящее, ни пятнышка, ни отпечатка пальцев. Четыре кабинки из чёрного матового пластика, никаких царапин, никаких матерных надписей про одноклассниц. Я даже подошёл к зеркалу поближе, глянул на себя. Видок тот ещё: капюшон сбит набок, под глазами тени, губа припухшая, сам бледный. Умылся холодной водой, растёр лицо ладонями, снова глянул. Ну, хоть посвежее стал. Пахло чем-то нейтральным, свежим. Я зашёл в кабинку, запер защёлку, опустил крышку и сел прямо так, в одежде. Рука сама нырнула в карман, нащупала картон, вытащила подик. Покрутил в пальцах, подул на мундштук — привычка. Затянулся. Дым пошёл внутрь. Сладкое… но уже через пару секунд по телу растеклось это знакомое, почти уютное тепло. Плечи опустились, челюсть разжалась. Зависимость? Да. Я не пытаюсь избавиться. Честно — даже не хочу. Это мой способ расслабиться, когда башка идёт кругом и всё внутри звенит как натянутая пружина. Мой ритуал. Мой перекур от реальности. Открыл защёлку, выглянул — никого. Через десять минут вылез. Сидеть в замкнутой коробке надоело до чёртиков. Да и живот подвело — только теперь не от боли, а от голода. Реально, последний раз я ел вчера вечером, и то какую-то дрянь из комбини, разогретую в микроволновке. Организм требовал нормальной еды. Я прям чувствовал, как желудок прилипает к позвоночнику. Буфет. Решил глянуть, чем тут кормят. Шёл по коридору, сверялся с указателями — поворот налево, вниз по лестнице, ещё раз налево. Толкнул стеклянную дверь и чуть рот не открыл. Прям реально. Никаких подносов с выемками, никаких бабушек с половниками. Тут был полноценный прилавок, как в нормальном ресторане: стейки, рыба на гриле, какие-то салаты в стеклянных мисках. Я прошёлся вдоль витрины, разглядывая. И даже банка икры в холодильнике — я заметил и чуть не присвистнул. Всё это входит в стоимость учёбы. Ну, папа, спасибо. Кажется, я нашёл свой главный мотиватор ходить на уроки. Я уже потянулся к прилавку, уже предвкушал горячий кусок мяса, как сзади кто-то окликнул меня — резко, требовательно: — Ученик! Я обернулся и внутренне сжался. Мужчина в сером костюме. По ауре — явно кто-то, кто привык, что его слушаются с полуслова. Я выпрямился, руки из карманов вытащил. — Да? — я постарался, чтобы голос звучал спокойно. Получилось не очень, но сойдёт. — Почему не на уроке? Так, спокойно. Не дёргайся. Ты проходил это сто раз. — Я не прогуливаю. У меня живот заболел. — Я показал рукой куда-то в район желудка. — Я был в медпункте. Сейчас хочу поесть, потому что не завтракал, и от голода ещё хуже. Он сверлил меня взглядом. Я смотрел в ответ — не нагло, но и не заискивая. Где-то на грани. Чувствовал, как внутри всё поджалось: вот сейчас спросит фамилию, начнёт проверять, вызовет классного. Он скрестил руки на груди, качнулся с пятки на носок. Молчание затянулось секунд на пять. Потом он вдруг просто кивнул. — Хорошо. У вас есть справка? — Да, — я мотнул головой в сторону, как будто справка была у меня в кармане. Её не было, но я надеялся, что блеф прокатит. Руку даже сунул в карман, типа сейчас достану. — Откройте больничный. Если завтра не сможете быть — предупредите классного руководителя. Выздоравливайте. И ушёл. Просто развернулся и ушёл, шаги гулкие, спина прямая. Я проводил его взглядом до самой двери. Выдохнул. Мужик реально красава. Не стал докапываться, не начал мораль читать. Я повернулся к прилавку. Тётенька за стойкой — приятная женщина лет пятидесяти, в чистом фартуке, волосы убраны под шапочку — уже смотрела на меня и улыбалась. Видела всю сцену, но ничего не сказала. Просто ждала, пока я подойду. — Здравствуйте, — я подошёл ближе и уставился на блюда. В носу защекотало от запаха жареного мяса. Реально, я чуть слюной не захлебнулся. Наклонился к стеклу, разглядывая. Не скажу, что впервые живу, но бесплатные такие обеды у меня ни в какой школе не давали. — Здравствуйте, — ответила она. — Что будете? Я ткнул пальцем, потому что говорить было лень: — Можно вот этот стейк и пасту. — Конечно. Пить? Десерт? — она уже взяла тарелку, приготовилась накладывать. — А что есть? — спросил я и тут же осёкся. — А, не, давайте просто чай. — Какой желаете? У нас есть сенча, матча, улун, ройбуш, жасминовый... — она начала загибать пальцы. — Дайте просто лимонад, — перебил я, чувствуя, как мозг закипает от этого списка. — Любой. Она улыбнулась и кивнула. Достала из холодильника стеклянную бутылку, поставила на поднос рядом с тарелками. Через пару минут я сидел за столом один. Выбрал место в углу, спиной к стене — привычка, от которой уже не избавиться. В буфете почти никого: две девушки в углу, что-то обсуждают, смеются, одна показывает что-то на телефоне другой, и один парень за дальним столиком, который даже не ест, просто сидит и смотрит перед собой. Я ел медленно, смаковал. Стейк — огонь. Серьёзно. Сочный, с корочкой, прожарка что надо. Я почти всё доел, оставил совсем чуть-чуть — просто потому что желудок, сжавшийся после удара, отказывался принимать больше. Отодвинул тарелку, вытер рот салфеткой. Встал, убрал поднос и пошёл обратно. Лифт был забит — толпа школьников, гвалт, кто-то ржёт на весь этаж. Пара парней толкалась, одна девушка пыталась удержать стопку книг. Я развернулся и пошёл по лестнице. Поднимался не спеша, перешагивая через ступеньку. Тело двигалось на автомате, мысли где-то далеко. Рука скользила по перилам, шаги отдавались эхом в лестничном пролёте. Зашёл в класс. Такума, тот самый парень, который сразу полез дружить, подлетел ко мне, как только я переступил порог. — Итадори! Ну ты где был? — глаза горят, брови домиком. Смешной он. Аж руки растопырил, чуть не сбил чей-то пенал с парты. — Прогулял, — сказал я и даже не стал понижать голос. Повесил рюкзак на спинку стула, сел. — Живот болел. Потом в буфете сидел. — Ты серьёзно? Кстати, новости дошли почти до всех, ты в курсе? — он присел на корточки рядом с моей партой, зашептал. — Нет. Чё за новости? — я закинул ногу на ногу и повернулся к нему. — Ты позвал Годжо один на один, — Такума аж зашептал громче, хотя вокруг и так все галдели. — Все только об этом и говорят. Ты понимаешь, что это вообще значит? — А что, прям событие года? — я усмехнулся. Открыл рюкзак, начал доставать тетради. — Я думал, тут каждый день кто-то кому-то вызов бросает. Такума помотал головой и усмехнулся: — Ну ты даёшь. Годжо никто не перечит. Вообще. Он тут главный. А ты... ты просто взял и бросил ему при всех. Это, знаешь ли, не мелочь. — Он оглянулся. — Народ реально ждёт, чем кончится. Я хотел сказать что-то вроде «да я таких, как он, пачками видел», но вовремя прикусил язык. Секрет о том, что мы бегаем уже три года, никто здесь не знает. И не должен узнать. Если узнает… то я сбегу. Поэтому я просто пожал плечами и оглянулся туда, где обычно сидел Годжо. Парта была пустая. Рюкзака нет, стул задвинут ровно. Ну и хорошо. Биология прошла как в тумане. Учительница — пожилая тётка с пучком на голове и голосом, похожим на жужжание вентилятора — что-то объясняла про клеточное деление. Она рисовала кружочки и палочки, подписывала термины. Я чертил в тетради закорючки, иногда клевал носом — глаза сами закрывались, голова падала, я вздрагивал и выпрямлялся. Иногда поглядывал в окно. Осень. Конец октября. Я нарисовал в тетради на полях маленький лист, зачеркнул, нарисовал ещё один. Когда прозвенел звонок, я выдохнул и начал собирать вещи. Тетрадь в рюкзак, ручку в пенал, пенал в рюкзак. Застегнул молнию, закинул лямку на плечо — и тут сзади кто-то наклонился к самому уху и выдохнул почти беззвучно: — Тебя ждут на крыше. Я обернулся. Махито. Уже уходит, рядом с ним какая-то девушка с тёмными волосами — я её раньше не видел, может, из параллельного класса. Он даже не оглянулся, будто ничего не говорил. Просто шёл к двери. Я замер на пару секунд, глядя им вслед. Потом перевёл взгляд на парту Маки. Её уже не было — ушла, пока я собирался. Поднялся по лестнице. Ступени кончились, я толкнул дверь плечом — и на секунду реально офигел. Народу было человек двадцать пять, не меньше. И это не только наш класс — я видел лица, которых раньше не встречал. Кто-то из старших, вон тот парень с залысинами явно из выпускного, кто-то с параллели. Девушки даже — три или четыре, стоят кучкой у края, кутаясь в пиджаки от ветра, переглядываются. Одна достала телефон, навела на меня — снимает, серьёзно? И в центре всего этого — Годжо. Руки в карманах, стоит вальяжно, лыбится. Я прошёл вперёд, стараясь не показывать, что внутри всё поджалось. Какой же кринж. — Я вроде предлагал один на один, — сказал громко, чтобы все слышали. Годжо усмехнулся. Он качнулся с пятки на носок, вытащил руку из кармана, поправил воротник рубашки. — Я так и собираюсь. Ты что, думал, все эти люди пришли тебя бить? — он обвёл рукой толпу, как ведущий шоу. — Они просто зрители. Будут смотреть, как я тебя размазываю. Я хмыкнул, оглядел толпу. Двадцать человек, и все реально ждут шоу. Я повернулся обратно к Годжо и спросил громко: — Моральная поддержка нужна? Точнее — оральная? Толпа промолчала, но я был уверен, что им смешно. Парень слева хрюкнул в кулак, девушка с телефоном прыснула и тут же сделала серьёзное лицо. Но Годжо даже не повёл бровями. Стоял, смотрел на меня с этой своей ухмылкой. Потом усмехнулся — уже по-другому, острее. — У кого что болит, тот о том и пиздит, — бросил он и повернул свой телефон к какому-то парню. — Глянь, Мегуми. Чёрноволосый — Мегуми — посмотрел на телефон Годжо. Как я помню, друг Годжо. Но вроде Махито говорил, что его сегодня нет. Тот пару секунд вглядывался в экран, потом поднял глаза на меня. И улыбается. Медленно так, чуть заметно. Не зло — скорее, как будто он увидел что-то любопытное. Мне стало не по себе — не от страха, а от ощущения, что я чего-то не знаю. Что игра уже началась, а мне не выдали правил. — О чем ты? — я шагнул ближе. — Что ты там мнешься? Говори прямо. — Ой, так ты ещё не в курсе, — Годжо аж засиял. Прям реально засиял, глаза загорелись, он аж приподнялся на носках. — Открой группу класса. Там для тебя сюрприз. Я достал телефон, ткнул в экран, открыл мессенджер — и тут же вспомнил, что меня даже не добавили в эту их группу. Пусто. Я поднял глаза на Годжо, и он, наслаждаясь моментом, повернул свой экран ко мне. Я наклонился, вгляделся. На фотке был я. И Вейн. Мой единственный друг. Точнее, бывший… Мы целуемся. Фото было сделано на моём телефоне, но я давно удалил его отовсюду — с телефона, с облака, из всех чатов. Я и он. Батуми, набережная, закат. Два года назад. Как? Откуда? Кто? Я смотрел на экран и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Как? Почему? Почему сегодня? В первый же день… — Ну чё, Итадори? — Годжо сложил руки на груди, смакуя момент. Он смотрел на меня в упор, ждал реакции. — Ни одна девушка не даёт? Настолько всё плохо, что решил с мужиками лечь? Мерзко. Фу. Толпа заржала. Сначала неуверенно, потом громче. Я стоял и смотрел на него. Все же, если у человека есть власть, то ты никак не соперник с ним… — Кто слил? — спросил я тихо. — Как ты... — Судя по реакции, в точку ты, — перебил Годжо и заржал. Громко, заливисто, запрокинув голову. — Пидор! АХАХАХА! Делаю шаг вперёд. Кулак сжимается сам. Выдох. Резко бросаюсь к Годжо — готов бить. Уже замахиваюсь. Но его кореш — этот Мегуми — схватил меня за руку, сжал запястье. — Зачем? — говорит. Всё так же ровно. Будто я себя неадекватно веду. — Это же факт. Годжо, конечно, не мог промолчать: — Ну чё ты психуешь, пидор? Хотел скрыть? Не получится. Все всё уже знают. Добро пожаловать в реальность. Я дёрнул руку — Мегуми отпустил сразу. — Морально унизить хотел? — я ткнул пальцем в его сторону. — Думал, физически не вывезешь, решил по-хитрому сыграть? Решил, что если найдёшь грязь, то я сломаюсь и сбегу? — Не, — он помотал головой, всё ещё улыбаясь. Белые патлы мотнулись из стороны в сторону. — Просто мерзко. Реально. Ты настолько жалкий, что готов лечь под кого угодно, лишь бы... Я не дал ему договорить. Удар вышел злой, хлёсткий, снизу вверх. Я вложил в него всё — злость, унижение, три года беготни. Кулак впечатался ему в скулу с глухим звуком, и Годжо отшатнулся, споткнулся о чей-то рюкзак, валявшийся на бетоне, и упал на задницу. Рубашка задралась, ладони проехались по бетону. Я шагнул к нему, чувствуя, как внутри всё клокочет, и тут его друг, точнее Мегуми, снова дёрнулся вперёд. — Стоп, — я выставил ладонь перед ним. Рука дрожала. — Ты. Очередной пёс его. Не вмешивайся. Он согласился один на один. Он остановился. Посмотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Годжо, который сидел на бетоне и трогал скулу. Потом снова на меня. И отступил. Я схватил Годжо за воротник его идеальной рубашки, дёрнул вверх, заставляя смотреть мне в глаза. Ткань затрещала, пуговица отлетела и заскакала по бетону. Белые патлы растрепались, скула краснела — скоро будет синяк. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах было что-то, чего я не ожидал. Не страх. Удивление, может быть. — Слушай, белобрысый, — мой голос был тихим, но четким. Я наклонился ближе, почти к его лицу. — Ты реально думаешь, что это круто? Быть королём этой вшивой школы? Да ты сидишь здесь, в этой бетонной коробке, среди людей, которые тебя ненавидят, но боятся сказать. У тебя есть хоть один настоящий друг? Тот, кому ты не платишь? Кто с тобой не из-за денег твоего папаши? Тишина стала абсолютной. Я чувствовал, как на меня смотрят двадцать пар глаз, но мне уже было плевать. Я завёлся, и остановиться не мог. Слова вылетали сами. — Ты думаешь, с таким характером ты кому-то нравишься? Нихуя нет. Но это, уверен, ты и сам знаешь. Не хочу морали читать тебе. Но дай угадаю: ты скучающий ребёнок, которому родители купили всё, кроме любви. Тебе скучно? Так это твоя проблема. Не моя. И не этого мира. Он смотрел на меня, и улыбка наконец сползла с его лица. Он сглотнул, кадык дёрнулся, и я почувствовал, как он напрягся под моей рукой. — Я убью тебя, — сказал он тихо. Без угрозы, без пафоса. Просто сказал, как констатировал факт. А потом. — Свалите, — раздался голос сбоку. Мегуми. Толпа зашевелилась, зашепталась, начала рассасываться. Телефон опустился. Я отпустил воротник Годжо, и он остался сидеть на бетоне, глядя куда-то в пустоту перед собой. Я выпрямился, потянул плечи, размял пальцы — и тут же получил удар в лицо. Прямой, жёсткий, без предупреждения. Блять, неожиданно. В глазах вспыхнуло белым. Нос взорвался болью. Я почувствовал, как тёплое течёт по губам. Упал на колени, упёрся ладонью в бетон. Кровь закапала на серый пол — частые, тёмные капли. Перед глазами плыло. Я попытался вдохнуть через нос, но не вышло — только всхлип и новая вспышка боли. Мегуми стоял надо мной. Сел на корточки. Оказался на одном уровне. Движения спокойные. Его глаза — тёмные, полуприкрытые — смотрели прямо в мои. Ни злости. Ни жалости. Только пустота. И тихая насмешка где-то на дне. Он выдохнул. Через нос. Лениво. — Не выёбывайся, — сказал тихо. — Мне слишком лень гоняться еще и за тобой. Помолчал секунду. Посмотрел на кровь на моём лице — равнодушно, как на пятно на асфальте. — Не сдохнешь. Выпрямился, вытер пальцы о штанину и бросил в сторону, не оборачиваясь: — Уходим. Я смотрел на него, не понимая, что он сказал, зажимая нос рукой. Я попробовал запрокинуть голову, но от этого только больно дёрнуло в переносице. Я, блять, сам аж охуел оттого, что нос стал кровоточить так сильно — никогда раньше не было, чтобы прям ручьём. И пошёл. Годжо поднялся — медленно, как будто тело весило тонну. Сначала встал на одно колено, потом выпрямился, одёрнул рубашку. Бросил на меня короткий взгляд — не злой, не обиженный. Просто... странный. Задержался на секунду, будто хотел что-то сказать, но не сказал. И пошёл за Мегуми, не оборачиваясь. Я остался на коленях посреди пустой крыши. Ветер трепал волосы, задувал под толстовку, лизал холодом разгорячённое лицо. Нос распухал на глазах, боль пульсировала в такт сердцу, но внутри мне было хорошо. Реально. Я задел его. Я попал в точку. Не знаю, как, не знаю почему, но я увидел это в его глазах, когда улыбка сползла. Он не просто разозлился. Он услышал. Я откинулся на спину и уставился в серое небо. Бетон был холодный, ледяной даже, но мне было плевать. Дышал ртом, чувствуя привкус крови на губах. Вытер нос рукавом толстовки — осталось тёмное пятно. И улыбался. Просто лежал и улыбался, глядя в небо. Тучи медленно ползли, одна наползла на другую, и край стал серебристым. Я приподнялся на локтях. Крыша была пустая, только моя кровь на бетоне и чей-то забытый рюкзак у стены. Я сел, потом встал. Голова кружилась, но не сильно. Нос всё ещё ныл, но кровь вроде остановилась. Я потрогал переносицу — опухло, но, кажется, не сломано. Повезло. Сука. И сколько у Годжо таких псов, как он? Уверен, теперь он не даст мне нормальной жизни. Задетое эго. Этого не просто так забыть. Достал телефон. Экран заляпан кровью, я вытер его о штанину. Открыл чат с отцом. «Как день?» — написал он час назад. Я подумал и набрал: «Нормально. Живой». Отправил. Сунул телефон в карман и пошёл к двери.