Чистый

      Дежурство? А, да, точно, дежурство. По другой причине телефон в два часа ночи у меня б не разрывался.              — Сергей Александрович, заедем за вами через сорок минут.              Безгранично рад.              Так. Главное опять не вырубиться прям с телефоном в руке. Подъ-ём. Поспать мне сегодня уже вряд ли удастся.              ***              Ммм… подгнившие уже, прям всё, как я люблю. Почему Ткачёву на выездах достаются молоденькие приличные суицидники, а мне заблёванные алкаши из таких притонов, что потом боишься тараканов домой притащить? Как-то несправедливо. Это он у нас после ординатуры и должен пороху нюхнуть, а не я. Я своего нанюхался: и гнилых, и утопленников, и эксгумированных, спасибо, вселенная, можно на этом всё?              ***              Вселенная шлёт меня нахуй, и после алкашей мы едем на ЖД-травму. Пожалуйста, пусть там будет декапитация, а?              Пиздец.              Перелом всей бабки.              Куда ж ты полезла, старая? Жилось, что ли, слишком спокойно? Решила на старости лет нервишки себе пощекотать? Или хотела через пути пройти и сократить пять минут своего драгоценного времени? Сократила? Больше никуда не торопишься? Говоришь им, говоришь. Талдычишь-талдычишь, а они всё как об стенку горох. Люди, вы когда поймёте, что жизнь у вас одна и потерять её легче, чем вам кажется?              ***              Захожу в квартиру как раз в тот момент, когда часы на руке начинают вибрировать, сообщая о том, что пора просыпаться на любимую работу.              Нет, ну работу я реально люблю всем сердцем. Но почему же, сука, только у нас нет отсыпного после дежурства? Надо постараться всё самое важное часов до двух сделать, я же после обеда точно носом клевать начну.              А что у меня сегодня важного в планах? А в планах у меня сегодня скинуть все вскрытия на Егора и заняться отстойной неинтересной документацией. Так и поступим.              ***              Сижу в кабинете и слышу бодрый подростковый голос вперемешку с очень уверенными шагами. Кого это к нам нелёгкая принесла? Обычно даже по ошибке не заходят, замечая большую табличку на двери.              — Тебе кого, ребятёнок? — спрашивает Егор, останавливая мальца.              — Здрасте. Я к заведующему, к Серёге. То есть это… к Сергею Александровичу.              Внезапно. Какому такому наглому детю я мог понадобиться?              — Постой здесь, у нас тут кому попало прогуливаться нельзя, — туда его Егорка. Всё правильно, молодец. Ладно. Пора прекращать подслушивать. Всё же там меня требуют.              Выхожу в коридор. Гляжу на пацана с густыми растрёпанными каштановыми волосами, пухлыми губами, что сейчас расплываются по лицу в придурковатой улыбке, большими синими-синими глазами и вот вообще его не узнаю. Так. Сын есть только у Витали. Но мини-Виталику сейчас пять, и максимум, на что он способен, — это позвонить мне по своим модным детским часам, которые были подарены ему на недавний день рождения. Вывод — это точно не мини-Виталик. А кто тогда? Взгляд скользит чуть ниже по растянутому свитеру с катышками и цепляется за принт фиолетовых языков пламени. Сука. Аж передёргивает. У меня же теперь этот свитер только с передозом или ломкой ассоциируется.              — Ты кто?              — А Макс не звонил? — отвечает вопросом на вопрос, искренне удивляясь. — Я к тебе. Или к Вам. Как лучше?              — Ну это смотря к кому ты, к Серёге или к Сергею Александровичу, — киваю на дверь, показывая, чтобы проходил, а Егору машу рукой, чтоб не переживал. Тревожненький он у меня иногда.              Пацан проходит в кабинет, плюхается на стул, вздыхает и сидит край свитера теребит, не поднимая взгляд.              — Ну?              Поторапливаю парня, который непонятно на кой хрен припёрся. Для ординатора ещё маловат, а для санитара худоват. Не, такой точно не вывезет трупы под сто тридцать килограмм с каталки на стол перекладывать.              — Спасибо, — выдыхает тихо, одновременно с этим расстёгивая чёрный рюкзак, лежащий на коленках. — Я тот день херово помню. Мне Макс потом рассказал. Короче, спасибо. Если б не ты, я б у той поликлиники так и подох.              А? Да ну нахрен? Это реально вот тот бледный тощий чахлый полутруп, которого я к Максу привёз? Нихуя себе.              Они там что с людьми за две недели делают? Какой целебной водой их отпаивают? Смотрю на него и поверить не могу, что такого конченого торчка реально в порядок привести можно. Сидит напротив меня румяный, весёлый, даже щёки небольшие наел.              — Ну-у… пожалуйста.              А что ему ещё сказать? Больше не торчи? Херня собачья. И он, и я прекрасно знаем, куда он сейчас потопает. Это только Максим у нас святая простота, надеющаяся вылечить и избавить навсегда от данного недуга всех и каждого. Я эти розовые очки давно снял, ещё на первом году ординатуры, когда увидел количество поступающих в неделю разновозрастных наркоманов.              — Я завяжу. Реально. В этот раз точно. Я же чё в поликлинику пошёл, понял, что сам переломаться не смогу. Не соображал тогда, что мне немного в другое место нужно.              — Угу, — киваю, попутно открывая смету. Мне, если честно, все эти оправдания нахер не нужны. Ну решил завязать — молодчинка. Искренне надеюсь, что у тебя всё получится. Надеюсь, но всей душой не верю. Не может торчок с такими дорогами завязать раз и навсегда.              — А вот Макс в меня верит, — психует, со стула вскакивает, достаёт коробку конфет и кладёт на стол. — В любом случае спасибо.              — А он вообще во всех сирых и убогих верит.              — Да пошёл ты, — всё, что слышу напоследок, перед тем, как дверь громко хлопнет. Еблан малолетний. Тут тебе морг, а не вписка в притоне, чтоб так шуметь можно было.              Сука. Ну вот вывел же, аж покурить захотелось.              Выхожу на крыльцо чёрного входа и немного неловко становится. Чего он плачет сидит? Интересно, у меня получится разрядить обстановку, если я сейчас спрошу: «Что грустишь? Ненаход?». Не думаю.              — Сколько тебе лет? — интересуюсь, присаживаясь рядом на лавочку.              — Шестнадцать, — буркает, отворачивая голову и размазывая слёзы по щекам.              — Давно торчишь?              — Больше двух лет.              — На чём?              — Хмурый.              Где он его вообще нашёл? Машину времени что ли изобрёл, чтоб в девяностые смотаться? Даже в моей молодости героин уже не в почёте был.              — Какой-то ты не трендовый. Олдскульный. Все сейчас себя другим говном убивают.              — Я пробовал. Мне кажется, всё, что можно. Эйфоретики ваще не моё. Мне замедляться нравится. Нравилось, — осекается и поправляет себя тут же, прикусывая губу.              — Я не в тебя не верю. Я просто не верю, что с этой дряни слезть можно. Раз и навсегда.              — А я и не утверждаю этого. Макс сказал, что я теперь на всю жизнь наркоман. И что у меня просто ремиссия. И об этом даже через двадцать лет забывать не стоит, повторяя себе, что я не вылечился, а просто в длительной завязке.              Ох уж этот Макс. Психолог-нарколог хренов. Прям чувствуется, как в пацана всю свою душу вложил.              — Я буду рад, если всё действительно сложится так, — пихаю его несильно плечом, стараясь изобразить подобие улыбки и достаю сигарету.              — Ограблю тебя на пару штук? — кивает на помятую пачку, немного смущаясь. — Почему-то несовершеннолетнему достать наркотики иногда проще, чем купить себе покурить.              Протягиваю всю пачку и получаю благодарный кивок.              — Дай свой номер, — внезапно просит малец, выдыхая дым в сторону.              — Наху… Зачем?              — Я в рехаб сегодня вечером уезжаю. Хуй знает куда. Куда-то под Калугу, в какие-то сосновые залупки.              — А ты прям подготовился, смотрю, — хмыкаю, пытаясь не засмеяться со столь точного адреса.              — Я по другим критериям выбирал. Макс предлагал нормальный бюджетный варик, но мне хард версии захотелось. Там рейтинг полторы звезды и комментарии по типу: «Родители, не отправляйте туда своих зависимых детей. Детей там бьют, унижают, заставляют работать и жить в нечеловеческих условиях».              — Нахуя? — вот тут уже не сдерживаюсь, потому что звучит это как полный маразм. — Чтоб через неделю сбежать и сорваться? Или ты себя таким образом наказываешь за что-то?              — Короче, хочу номер твой взять и писать, что чистый и не сорвался, а ты, Серёга, иди нахрен и соси хуй со своими теориями.              Блядь. Есть что-то странное в этом пацане.              Какая-то нездоровая тяга к жизни, несмотря на ту неизлечимую болезнь, которая его убивает. Я же по сравнению с ним, несмотря на то, что практически здоров, если верить обязательной ежегодной диспансеризации, скорее существую по инерции, причём уже очень давно.              — Договорились. И чтоб сообщениями не спамил, понял меня?              — А что так? Живёшь с кем-то ревнивым?              — Дохрена личных вопросов от пацана, имя которого я не знаю.              — А. Ну так Андрей, — протягивает мне руку широко улыбаясь.              То психует, то истерит, то рыдает, то смеётся, то от счастья сияет — и это всё меньше чем за полчаса. Психика у него, конечно, в хлам разъёбана. Восстанавливать её ещё ни один год это уж точно, если вообще получится подобное сотворить.              Меняемся номерами телефонов и Андрей довольный уходит, обещая написать, правда ли этот рехаб полная жесть.