The Fall of Icarus

перестать тебя смущаться и робеть, и потерять

просто выплетать из груди свою к тебе красную нить хочется тебя коснуться, так хочется тебя касаться но лучше все-таки говорить давай все-таки говорить

//

      Карту чужого тела помнить лучше любых созвездий, к звёздам-родинкам прикасаться губами. Илья проводит пальцами по чужой коже, улыбается и вызывает улыбку в ответ.       — Как ты себя чувствуешь? — вопрос почти шёпотом, очень мягко, согласные чуть вибрируют в горле. Петя смотрит в глаза — всегда так спокойно, его умиротворённый взгляд. Одна кровать на двоих, скомканное одеяло и смятая простынь.       — Всё хорошо, — Илья отвечает уже без раздражения, без нервозности от своей боли. Он старается лечь аккуратно набок, со стороны своей здоровой ноги, чтобы прикасаться к Пете вновь, учить его, изучать, играться с лёгким смущением. Нужно вновь обжигать сиянием и осторожно любить в тишине.       В глазах у Пети тонет солнце. Тянется своими лучами сквозь панорамные окна, заставляет радужки отливать полупрозрачной зеленью и золотыми нитями. Илья помнит эти глаза — они отпечатались в сердце так глубоко, что забыть их уже не выйдет. Петя выглядит очень расслабленным и сонным, все движения немного замедленные, тела не уставшие, но расплавленные в томительной сладости.       Илье очень хочется заурчать и прижаться ближе, быть ласковым до тошноты. Но ещё — нужно обжигать, кусаться, царапаться, быть колюче-резким и дразнящим. Малинин тянется рукой вперёд, чтобы сжать чужую ладонь, поднести её мягко к своим губам.       — У тебя красивые руки, — Илья говорит это и тонет в очаровательной улыбке, смущается сам от себя. Ему нравится в Пете всё, абсолютно всё — каждая деталь, разбитая и склеенная, каждая мелочь в его теле и в его душе. Хотя его душа — это вообще ещё что-то недостаточно познанное, таинственное и огромное, почти пугающее своей грандиозностью и мощью. Илья чувствует себя каплей, погружающейся в бесконечный океан. Любовь строится из желания познать другого, отдать себя ему.       Петя не отвечает, лишь улыбается чуть стеснительно, уголки мягких губ пляшут вверх. Он выхватывает свою руку из чужой хватки, чтобы потрепать Илью по волосам.       — Покажешь мне город? — просит Гуменник прежде чем выпутаться из плена кровати и подняться на ноги.       — Да, — Илья тоже улыбается в ответ.       Освежающе-мятный вкус зубной пасты, холодная вода, стекающая по лицу. Они умываются, глядя в одно и то же зеркало. Пете нравится это тихое и прекрасное утро, начало нового дня, в котором уже не будет ни тревоги, ни соревнования, никаких плохих событий, ничего. Только они вдвоём, тишина этого маленького американского домика, узкие зелёные улицы этой провинции. Ничего не нужно больше.       Илья настаивает на том, что хочет надеть и поехать не в своей, а в Петиной футболке, так что он забирает себе одну из черных футболок Пети с логотипом «Cannibal Corpse». Они выбираются на улицу уже после двенадцати дня, счастливые, болтливые и слишком довольные реальностью. Илье очень нравится чувствовать на себе чужой запах — это приятно до невозможности, это напоминает о попытке ещё сильнее впечатать в себя другого человека, раствориться в нём, забыть самого себя.       — Так, а что ты хочешь увидеть? — Малинин спрашивает, перебирает варианты маршрутов в своей голове. — Можем поехать в центр города, в музей, но вообще город очень маленький, здесь не так много интересного…       Петя крепко сжимает ручки коляски, плавно толкая её по ровному асфальту. Сегодня снова солнечно, но ветер немного прохладный, солнце сжигает не так беспощадно.       — Нет, Илья, я просил не об этом… — и Гуменник тепло усмехается, — я хочу, чтобы ты показал мне твой город. Твои любимые заведения и места, куда ты чаще всего ходишь. я хочу увидеть Вену твоими глазами.       Илья скрывает в себе новую волну смущения. Он опускает голову, задумывается глубоко, пальцы сцеплены крепко в замок на коленях.       — Я нечасто куда-то хожу, только на тренировки и домой, но… — и идеи падают и разгораются, а потом Илья смотрит уже с довольной, лисьей хитростью и указывает Пете дорогу.       Повернуть налево, долго-долго идти прямо по солнечным и ухоженным улицам. Илья всё ещё ощущает себя смущённым, немного неловким. Воспоминания о прошедших днях немного путают мысли, будто всё это было просто каким-то сладким сном и мечтой, а не реальностью. Петя здесь, в Америке, так близко — достаточно лишь протянуть руку, чтобы прикоснуться. Мир ещё никогда не казался таким полным света.       — Сюда, вот вход, — указывает Малинин пальцем на едва заметный магазинчик. Петя не сразу понимает, что это, щурится, чтобы прочитать название.       — Секонд-хэнд? — осознает Гуменник и усмехается.       Илья сам даже не понимает, зачем привёл Петю именно сюда. Это не совсем секонд-хэнд, а скорее небольшая барахолка. Маленькое помещение, все стены в разных плакатах, повсюду стенды и стойки с одеждой, полки заполнены блестящей бижутерией, яркими браслетами из бусин, брелоками, значками и игрушками.       Петя вообще не особо любит покупать новые вещи и ходить по магазинам, но в этом месте он почти сходу прилипает к полкам со старыми книжками и читает названия с побледневших от времени корешков. Редкие издания, полузабытые произведения, пыльные пожелтевшие страницы.       Илья чихает, когда Петя открывает одну из таким книг и с интересом пытается понять первые абзацы — английский язык медленно тонет в его голове.       — А ведь когда-то эти книги принадлежали кому-то, да? — добавляет Гуменник, глаза бегут по книжным строчкам.       Илья же толкает свою коляску и останавливается у одного из столиков. Проводит пальцами по украшениям, металлические кольца и серьги стукаются друг об друга с лёгким звоном. Всё мерцает разными камнями, стеклышками разных форм и цветов. Какие-то браслеты выглядят совсем новыми, какие-то потемневшими и искажёнными от времени. Илья пытается распутать и вытащить из этой кучи и хаоса одну из подвесок — кулон в виде сердца, пустой внутри, что-то родом прямо из нулевых.       Петя подходит поближе и помогает достать.       У этого кулона чуть потемневшая металлическая поверхность и выгравированный чёткими линиями рисунок ангела на обратной стороне. Илья рассматривает, а потом всё же убирает назад, в сторону на столик. Пальцы теперь немного пахнут металлом, как от старых монеток в детстве.       — Так вот, где ты берёшь свои… странные наряды, — тихо говорит Петя, когда позже они вдвоём уже потерянно бродят по магазинчику дальше, рассматривая вещи на вешалках.       — Hey, they’re not weird, — Илья изображает лёгкую обиду на лице, а потом очень тепло смеётся. — Но да, я иногда покупаю тут что-нибудь. Здесь бывают интересные вещи.       Побывать в этом месте — в каком-то смысле тоже впустить в своё сердце, даже если это просто крохотная барахолка с нелепыми старыми вещами и глупыми безделушками. Петя снова чувствует себя очень счастливым и очень принятым. Он находит на одной из полок ковбойскую шляпу — бежевую, чуть изогнутую, с маленьким вышитым рисунком быка спереди — и надевает на себя.       — Woah, it suits you so well, — восторгается Илья, глядя на Петю. Гуменник улыбается в ответ, стеснительно отводит взгляд.       Илье нравятся здесь мягкие игрушки — кудрявые мишки, зайцы с длинными ушами, динозавры разных цветов. Он прикасается к некоторым просто чтобы ощутить, как приятно-мягко ощущается их материал наощупь. Петя наблюдает за этим со стороны, внутренне плавясь от умиления и отчаянно это скрывая.       У полки с открытками и разными закладками Петя берёт себе парочку, просто так, без задней мысли. Маленькие сувениры, которые можно будет увезти с собой, сохранить на память об этой внезапной поездке. Илья думает, что одну из этих открыток обязательно нужно будет подписать для Пети позже.       — Usually I just like rummaging in all these things and accessories looking for something special. У каждой вещи есть своя история, если подумать, — размышляет Илья вслух, когда они уже вновь гуляют по улицам. Петя говорит мало, но старается запоминать — слова Ильи, его голос, дома вокруг. Хочется запомнить абсолютно всё, всё в себя впитать. Будто внутренне всё ещё как-то боишься, что всё это счастье растворится в любой момент.       В самом сердце американской Вены они встречают одну из достопримечательностей — старый красный вагон поезда, угловатый, не очень красивый, с квадратными окнами. Илья терпеть не может это красное чудовище, а вот Пете, похоже, нравится.       — Yeah, we have some kind of a railroading enthusiasts’ club here? It’s something a museum with various model railroads. I don’t know, I don’t quite understand this… — Илья поясняет, когда они подходят поближе. Петя тихо посмеивается, услышав лёгкое недовольство и предвзятость в чужом голосе.       — В детстве мне нравились поезда, — добавляет Гуменник с лёгкой улыбкой.       Недалеко от этого красного вагона-музея небольшой парк, вокруг много детей и родителей, люди сидят на газоне или скамейках. Шум людских голосов доносится со стороны, смешиваясь с весенним ветром и городской суетой.       — Мне это всегда казалось очень скучным, — бормочет Илья в ответ.       Петя понимает, кивает в ответ. Он думает в этот момент о своём детстве и о детстве Ильи, о том, какими разными всё же были их пути, их истории. Для Пети детство складывалось из молитв, помощи папе в церкви, клавиш старого фортепиано, бесконечных цифр и книг. Математика давалась слишком легко, формулы в голове никогда не путались, где-то в груди навсегда осел запах ладана и страх обжечься восковой свечой. Петя помнит, как правильно раздувать кадило, чтобы уголь раскалился достаточно хорошо, помнит, каково это — часами репетировать вслух строчки Часослова, чтобы потом во время службы прочитать его у клироса уверенно, благочестиво и красиво. Петя помнит, как терялся в учебниках, знаниях, как много проводил время со своей семьей, зачастую без сверстников, без друзей. Общение давалось тяжело, легче было провести время с братьями, дома — среди музыки, знакомых книжных историй, среди странных увлечений, любви к поездам, в учебниках по биологии и физике.       Для Ильи всё, наверное, было совсем другим. Детство в Америке — школа другая, что-нибудь как сериалах с нетфликс. Шкафчики в коридорах, удобные светлые кабинеты, оценки от A до F вместо цифр, клубы по интересам, игра в футбол. Илья, наверное, был популярным парнем, тратил время на шумные вечеринки и на друзей.       — А что тебе нравилось в детстве? — Петя спрашивает это совсем неожиданно, когда собственные мысли ставят его в тупик. Он видел Илью маленьким мальчиком, видел все эти детские фотографии в красивых рамках. Смешной парень в очках, очень светлый и улыбающийся, с русыми волосами и неугомонным, чуть яростным взглядом. Илья не сразу отвечает, потому что даже не знает, что стоит сказать. Он тоже помнит себя в детстве, это странные и порой не совсем приятные воспоминания. Тренировки на льду с утра до вечера, разговоры со сверстниками все какие-то очень неловкие, английский вперемешку с русским в мыслях. Бешеная энергия в теле, которую не выходит куда-то деть, невозможность на чём-то сосредоточиться, вечное ощущение скуки и отчуждённости, скачущие знания, звон собственного голоса и постоянные сальто назад и трюки на переменах. Илья был хорошим, но ещё — немного не вписывающимся. По крайней мере, так это ощущалось — стеснение вечно сковывало, застревало комком в горле, очки эти дурацкие раздражали, а без них всё перед глазами плыло, ребята вокруг смеялись над акцентом и именем — и непонятно было, как подружиться с кем-то, быть принятым и нужным.       — To be honest, it’s going to be a pretty common answer, but… Мне нравились коньки и лёд. Только в фигурном катании я смог почувствовать себя по-настоящему собой, — Илья отвечает немного тихо, но не смущается от этих слов. Улыбается, пока глаза тускнеют в пелене старых воспоминаний. — Вне льда мне бывает немного трудно. Сейчас уже легче, но было тяжело, когда я был подростком.       Петя впервые понимает это так глубоко, впервые вдруг осознаёт, что их миры — не такие уж разные, а их реальности легче совместить друг с другом, чем казалось раньше. Илья тоже был социально-неловким, стеснительным мальчиком, которому тяжело давалась дружба. — Ты всегда выглядишь таким уверенным и харизматичным на льду, это потрясающе, — зачем-то отвечает Петя, получив в ответ недовольные и смущённые звуки, тихий смех.       — Да, но мне до сих пор бывает тяжело оставаться уверенным на людях. Especially during all these interviews, I get so nervous, god, all the words just get mixed up in my head… Oh my god, is it even okay to say «oh my god» around you? — Илья говорит это немного быстро, сбивается, а к концу звонко и громко смеётся со своей глупой фразы. Петя смеётся тоже.       — Ты можешь говорить что угодно.       Илья улыбается, услышав эти слова.       День медленно плавится в повседневных вещах — пустых, но слишком милых разговорах, улыбках с счастливым блеском, вопросах и воспоминаниях. У Пети немного слов, чувств больше — все они тают там, где-то под рёбрами. Влюблённость — это больше не попытка вскрыть самого себя, а мягкое и нежное касание рук. Маленькие моменты, крохотные касания — поправить прядку волос, отдать Илье свою тёплую кофту, когда он говорит, что замёрз, помочь ему пересесть в кафе за столик. Оставаться рядом.       В маленькой городской кофейне Илья пьёт горячий шоколад и задаёт много вопросов. Ему всё ещё очень хочется, очень важно Петю понять, узнать его. Илья спрашивает Петю про братьев — каково быть самым старшим. Спрашивает про родителей и про медицину, про любимый цвет и любимый запах. Петя отвечает на всё немного медленно, в перерывах между глотками горьковатого американо.       — А какое твоё любимое русское слово? — Илья спрашивает и улыбается, постукивая пальцами по своей кружке. Сладость горячего шоколада осела на языке.       В этой кофейне чуть приглушённый, неяркий свет, всё в бордовых тонах и много живых цветов и дерева. Пахнет свежей выпечкой и немного кофейными зёрнами. Илья редко бывает здесь. Он рассматривает сейчас Петю перед собой — его лицо и нежную улыбку, длинные ресницы, глаза, чуть потемневшие в болоте мыслей.       — Хм-м-м-м, — и Петя правда задумывается всерьёз, анализируя и рассматривая в своих мыслях слоги, составляя их в слова. — Думаю, стратегия?       Илья смеётся, потому что примерно такой ответ он и ожидал.       — Strategy? В русском оно звучит, как какой-то треск. Особенно начало. Стр-стр-стрррр. — и Илья тянет звуки, но совсем не по-русски, а со своей очаровательной, мурчащей мягкостью. Петя смеётся и смотрит совсем влюблённо в этот момент.       — Ещё мне нравится слово «аберрация», — добавляет Петя, произнося это слово с чёткостью, выговаривая тщательно каждый слог.       — Как? Ещё раз, — Илья чуть наклоняется, чтобы расслышать лучше.       — Аберрация.       — Абер-р-р-р-рация, — Малинин повторяет снова, на этот раз стараясь растянуть букву «р» на русский манер, звук чуть вибрирует в горле. Петя тонет в улыбке. — Что это значит?       — Искажение или погрешность, отклонение от нормы. Аберрации бывают в оптике, астрономии, медицине… Повсюду.       Петя чуть наклоняет голову, уткнувшись взглядом в свою кружку. Он подносит её к губам, делая последние глотки — кофейная гуща на дне расплывается неясным пятном, напоминающим по форме дерево.       — Например? — Илья выглядит, как суетливый, светящийся школьник, достающий глупыми вопросами более опытного студента. Иногда он и правда чувствует себя таким рядом с Петей — у него в голове столько знаний и интересных фактов, что погружаться в это кажется настоящим приключением.       — Мне очень нравятся хроматические аберрации. Ты наверняка видел на фотографиях, особенно старых, плёночных. Цветные контуры у предметов, радужные блики, разноцветные круги… — и Петя почему-то смущается, когда говорит об этом, он вообще впервые кому-то рассказывает вслух о такой мелочи.       — Уа-а-а-а, да, это красиво. Такие фотографии выглядят более… живыми, да?       Илья вспоминает ту самую фотографию с Олимпиады, одну единственную — Илья в смешной шапке, Петя рядом с милой улыбкой. Мимолётное фото. Вспоминает, как Петя обработал её и выложил, оставив красные блики по всей поверхности. Тогда это показалось просто красивым, случайным украшением. А теперь почему-то кричать от счастья хочется. И Петя рядом сидит такой стеснительный, очаровательный запредельно. Илье очень нужно сейчас взять его за руку, провести пальцами по костяшкам, дотронуться до запястья. Приходится сдерживаться, потому что люди вокруг.       — Бывают ещё хромосомные аберрации, приводящие к генетическим мутациям. Их мне тоже нравится изучать… — Петя продолжает говорить, постукивая чайной ложечкой по кружке и собирая кофейную гущу со стенок в середину. — Всего лишь одна утрата части хромосомы может привести к необратимым последствиям и заболеваниям. Но представь, насколько хромосомы крохотные, насколько… Люди на самом деле хрупко устроены. Понимаешь?       Илья понимает, хоть и с трудом, не совсем, но очень старается. Он смотрит на Петю, на то, как в этот момент меняется его взгляд. Оттенок грусти в глазах-хамелеонах и тягучая задумчивость.       — Бывают и психологические аберрации. Ложные воспоминания, когнитивные искажения… В каком-то смысле очень многие вещи мы видим и понимаем искажённо, через призму нашего сознания и опыта, — продолжает пояснять Гуменник, поднимает голову и слегка улыбается, глядя на Илью.       Малинин сидит, опираясь подбородком на свою руку, много думает и падает, падает — сильнее и глубже в свою юную и нежную влюблённость, в катастрофу своих чувств. Говорить с Петей, узнавать его, понимать его, открываться в ответ — значит лишь вновь подступать друг к другу, делать шаги навстречу, погружаться на глубину, укреплять их искрящуюся пронзительной нежностью связь.       — А любить — это тоже значит видеть человека искажённым? — почему-то спрашивает Илья, отыскивая этот вопрос в чердаке своих бесконечных мыслей.       Петя, услышав подобное, усмехается как-то очень по-доброму и смотрит с большой теплотой.       — Я не знаю, я не психолог, но… Думаю, любить по-настоящему — это значит каждый день узнавать человека по-новому, избавляться от своих искажений и образов. И всё равно выбирать его. Каждый день. Принимать любым, — Петя говорит это как-то тихо, с паузами, будто всё ещё сомневаясь, смущаясь и лишь рассуждая вслух.       Илья понимает, кивает и соглашается. Глаза блестят и пальцы ломаются нежностью, невозможностью касаний. Илья думает, что тоже видел Петю искажённым ещё недавно — видел его сильным, непоколебимым, нетронутым воином с огромной уверенностью и силой, спокойствием невероятной величины. И, может, всё ещё видит Петю таким немного, но ещё замечает, как много в нём хрупкости, тонкой уязвимости, трагической красоты и глубины.       Петя думает, что всегда замечал, как в Илье очень много стали и ярости, и как теперь видит в нём запредельное количество мягкости и гигантской любви. Сердце у него не такое сильное, как всем кажется, но невыносимо любящее и хрупкое.       Они уходят из кофейни, чтобы снова бездумно бродить по улицам. Илье нравится то, как погода сегодня наполнена солнцем и свежестью, как ветер немного холоден и тревожит прядки волос. У Пети глаза всё ещё немного задумчивые, и мысли в голове у него всё ещё крутятся бесконечно долго. Он запоминает маршруты, дома и улицы, запоминает людей вокруг и запах весенних цветов. Так, будто всё ещё боится больше сюда не вернуться.       Когда они проезжают мимо какой-то церкви, Илья просит остановиться. Петя смотрит сначала с лёгким сомнением и непониманием, но не задаёт вопросов.       — Это пресвитерианская церковь. Хочешь, мы можем зайти? — Малинин предлагает это, чуть обернувшись назад, чтобы увидеть Петю.       Гуменник немного хмурится и рассматривает церковь перед собой. Она такая крохотная, но очень белая, белоснежная словно снег. Свет отражается от её стен, остроконечный красивый купол смотрит в небо. Нет никакого золота, серебра в её поверхности, всё простое и аккуратное — окна с небольшими ставнями, нет даже никаких крестов, лишь лаконичное название над дверью.       — Мы же можем зайти, да? То есть, ты православный христианин, а не пресвитерианин, я не совсем понимаю, как это устроено, но… — Илья бормочет это немного потерянно, он правда не понимает все мелочи и условности. Петя только улыбается в ответ и молчаливо толкает коляску ближе.       У крыльца Илья просит остановиться, чтобы рассмотреть поближе деревья — вокруг церкви повсюду что-то очень цветущее, розовое, тонкие деревья тянутся своими ветками ввысь и распускают нежно-розовые цветы. Пахнет довольно сладко, Илья вдыхает полной грудью и улыбается.       — Так красиво, — произносит Малинин с улыбкой.       — Мне кажется, это цветущий кизил, — зачем-то поясняет Петя, когда подходит к одному из деревьев ближе. Несколько розовых цветков осыпаются, лепестками плавно падая под ноги.       Крыльцо у этой маленькой церкви тоже всё в белом цвете. Пандуса нет, так что Илья осторожно поднимается сам, опираясь на тонкие перила у лестницы. Петя помогает идти.       — Никогда раньше не был в пресвитерианской церкви. Только в православной и один раз в католической, — тихо произносит Петя уж внутри.       Прихожан здесь совсем немного, время для мессы уже прошло. В самом храме тоже всё белоснежное — неф слегка обжигает белым цветом, даже все скамьи белые. Нет ни ярких икон, ни цветных витражей, ни дорогих украшений. Красные ковры, лаконичный алтарь, свет, струящийся сквозь окна.       Петя садится на одну из скамей позади и помогает Илье сесть рядом.       — Мы иногда ходим в церковь с родителями, ну, знаешь, на свадьбы, похороны, праздники… Ничего такого. Я не… не знаю, верю ли я по-настоящему. Это всё ещё сложно для меня, — зачем-то объясняет Илья очень тихо, будто бы почти шёпотом. — А ты… Православные христиане могут посещать другие церкви? Извини, я правда не понимаю.       Петя кивает с мягкой улыбкой. Он смотрит на большой деревянный крест, закрепленный под потолком, и вдыхает поглубже воздух.       — Можно посещать любую церковь, Илья. Я просто не смогу причащаться, — старается кратко пояснить Гуменник.       Илья замолкает. Он даже не знает, что делает здесь, зачем вошёл — в его голове Бог это всё ещё что-то очень неясное, странное и неосязаемое, сказка, в которую порой может и хочется, но не выходит поверить полностью.       Петя тоже молчит. Он мало что знает о пресвитерианстве, он никогда не вникал в это так глубоко. Но, может быть, это больше не имеет значения. Всё кажется очень другим. У Пети в голове, где-то на подкорке церковь и храм — это папин голос, старые молитвы, иконы святых, это лик Иисуса, распятого на кресте. Здесь же нет ничего, ничего такого. Никаких свечей и реликвий. Только белые стены, стол для причастия и крест над ним.       Петя впервые думает о том, что этого достаточно, что, может быть, вовсе не так важны стены, церковь и взгляд икон. Бог — это что-то большее, что-то внутри себя самого, в любви и в самом мире.       Илья чувствует себя очень уязвимым в этот момент. Он всегда ощущает себя так в любой церкви, но не понимает причины. Будто ощущает себя здесь самозванцем и чужаком, непризнанным нарушителем. Будто не верить — значит так же быть недостаточно хорошим для божественной любви.       А потом Илья почему-то кладёт голову Пете на плечо, закрывает глаза — и становятся так невозможно, невероятно спокойно. Петя крестится, хотя знает, что пресвитериане избегают подобного. Он тоже закрывает глаза ненадолго — не ради молитвы, не ради слов, но для того, чтобы просто выдохнуть на секунду и совсем невесомо что-то почувствовать.       — Знаешь, может, мы рождаемся в этот мир уже ранеными, и всю жизнь только и делаем, что пытаемся исцелиться, — говорит Илья шёпотом спустя время, нарушив эту приятную тишину. Петя улыбается и смотрит с любовью в глазах.       — Это похоже на попытку спасти свою душу в христианстве, — отвечает Гуменник так же тихо и чуть задумчиво. Он помнит рассказы про бессмертие души, искупление и избавление от греха, про жизнь в Царстве Божьем. Помнит, как поставил на самом себе крест и решил, что это больше не нужно. Не надо ни Рая, ни Бога, если цена этому — отречение от своего собственного сердца и от любви.       — Я мало понимаю в этом… — Илья поднимает голову, чтобы посмотреть в чужие глаза. — Петя, хоть я и не верю, наверное, никогда не смогу полностью понять, но… Я бы хотел понять тебя. Увидеть мир таким, каким его видишь ты. Расскажи мне о христианстве, о Боге. О себе.       Самая тонкая и сокровенная форма близости — неуловимое желание увидеть мир чужими глазами, понять другого. Любить не только самого человека, но и то, как он мыслит, то, как он чувствует. Любить мир сквозь чужое сердце.       Илья говорит это очень смущенно, даже почти с волнением. А Петя улыбается с лёгкой грустью. Он не знает, что стоит рассказать, но почему-то начинает говорить о папе, о слишком знакомом храме где-то там, в Питере, о своей семье. Слов немного, но все очень искренние, осторожные, тихие.       — …Я часто помогал папе в храме, особенно в детстве, во время служб. Свечки носил, разжигал кадило, был чтецом. Помню, как часто приходилось посещать службы, я терпеть не мог некоторые, особенно утренние, они обычно слишком рано. Я всегда ворчал о том, почему их нельзя сделать попозже, — и Петя усмехается сам с себя, вспоминая. — Ещё помню, как приходилось ходить исповедаться. Подростком мне это особенно не нравилось. Представь, как тебе говорят, что ты должен покаяться в свои грехах, очистить свою душу. Нужно было рассказать о каких-нибудь плохих поступках и мыслях, а я вечно стоял и не мог ничего придумать. Вот стоишь — и в голове сразу пустота, всё забывается. Приходилось постоянно импровизировать, придумывать что-то. Мне кажется, я так пару раз нашему священнику рассказывал полнейшую чушь…       Илья расплывается в улыбке, пытаясь представить маленького Петю в церкви. Разве за душой у такого очаровательного мальчика вообще могли быть грехи?       — А ты часто молишься? — интересуется Илья с осторожностью, чуть прижавшись к Пете поближе, чтобы точно расслышать.       — Довольно редко, особенно с тех пор, как съехал от родителей. Обычно я молюсь только когда чувствую, что это правда будет очень искренне, когда чувствую, что мне это необходимо. Может это не очень правильно, нужно чаще, но… Не знаю, я всё равно не смогу быть таким, как мой отец, я не святой.       — А когда ты молился в последний раз? Ну, так, чтобы всерьёз…       Петя старается вспомнить и вдруг смущается — воспоминания наплывают резкой волной.       — Думаю, последний раз я молился Богу о тебе, Илья.       — Обо мне? — и Илья замирает. Зрачки слегка расширяются, а сердце вдруг бьётся быстрее. Он представляет себе, как Петя молится — крестится, подбирает слова, как просит у Бога прощения, искупления, силы.       — Да, незадолго до твоей произвольной на Чемпионате мира, — Петя улыбается, вспоминая те дни с какой-то горестной, приятной ностальгией.       Илья теряется и не знает, что стоит сказать. Ему вдруг становится как-то немного неловко, даже почти виновато одновременно. Неясное ощущение благодарности и боли. Малинин выдыхает, погрузившись в тяжёлые мысли, в воспоминания о том триумфе на льду и титуле Чемпиона мира. Его глаза посреди всей этой белоснежности и света выглядят сейчас особенно голубыми и чистыми, как ясное небо в весенний день. Петя не ждёт никаких слов в ответ, лишь молчаливо сдерживает в себе желание оставить лёгкий, невесомый поцелуй на чужой щеке.       Петя поднимается на ноги и подходит ближе к тому, что в этой церкви больше всего напоминает привычный алтарь. Он наклоняется к Столу Господню — маленькому аккуратному столику с льняной красной скатертью и открытой Библией. Здесь нет ни икон, ни свечей. Петя замечает лишь выгравированную на поверхности надпись «Do This in Remembrance of Me».       Петя молится — шёпотом, без заученных цитат и без старых фраз, без какой-то неискренности, без желания оказаться понятым. Говорит — в воздух и в тишину, позволяя словам смешаться с биением сердца.       — Господи, дай мне сил любить Тебя. И позволь мне любить Илью. Дай мне сил пронести в себе эту любовь на долгие годы, не как тяжкий грех, а как самое счастливое и самое чистое, что есть во мне. Дай сил Илье и дай ему счастья, которого он заслуживает. Исцели его, помоги ему и будь рядом, даже если он не может в тебя поверить. Я хочу быть с ним — так долго, как ты нам позволишь это. Прости меня, такого грешного и чужого. Прости.       На секунды мир мутнеет перед глазами, слезы-стёкла замирают в глазах. Петя выдыхает медленно, остаётся стоять на месте. Сердце в груди бьётся ровно.       Илья не молится, не умеет — лишь наблюдает за Петей со стороны.       Любовь не душит, не давит стыдливым и плохим бременем, а обнимает за плечи. Любовь помогает жить.