The Fall of Icarus

если бы я был твоим морем

я б никогда бы не был спокоен

//

      Илья долго смотрит на собственное сообщение, перечитывает его несколько раз. Он отправил его вчера. И больше не прислал ни слова.

ilia_quadg0d_malinin

312 Broadleaf Dr NE, Vienna, VA 22180

15:55                  прочитано

      Что-то больно ударяет его, когда он снова думает об этом. Первая реакция — это кривая усмешка и какое-то сомнение. Да нет, не может быть, что Петя правда приедет сюда, это какая-то шутка. Почему-то хочется смеяться и одновременно плакать навзрыд. Малинин долго смотрит в экран, думает, переворачивает и меняет слова в голове, пытается понять, стоит ли написать что-то вновь.       Нужно многое сказать, очень многое. О том, что будешь очень рад, если Петя приедет, что это здорово, классно и потрясающе. И что дома — чертовски паршиво и тяжело, что очень нужно куда-то уйти, спрятаться от сочувствующих взглядов. Но Илья почему-то молчит. Он ненавидит чувствовать себя слабым, он буквально презирает себя сейчас. Чужая поддержка и помощь ощущаются, как жалость — такая липкая, очень скользкая, неприятная до жути. Илью тошнит.       И он отстраняется от всех, закрывается — лишь бы в чужих зрачках, в чужом сочувствии не видеть собственного жалкого отражения. Может, именно поэтому он перестает писать много сообщений Пете, поддерживать связь, развивать переписку. Страшно и в общении с ним ощутить это тошнотворное ощущение.       Поэтому Илья ничего не пишет больше. Телефон на коленях, коляска, мягкий плед. Колёса со скрипом скользят по паркетному полу.       — А у тебя нога под этой штукой не чешется? — детский звонкий голос, скачущая рядом счастливая Лиза. Она подскакивает к Илье сзади, схватив легко коляску за ручки и с напряжением толкая вперёд, из кухни в гостиную.       — Не-а, не чешется, — тихо отвечает Малинин, лишь слегка улыбнувшись уголками губ.       — Ну ты и тяжеле-е-енный, — протягивает она немного хрипло, когда катит Илью куда-то дальше по первому этажу. Илья, вообще-то, не собирался куда-то ехать, но с сестрёнкой спорить не хочется. У неё очень добрые голубые глаза, ловкие руки, всегда полные энергии движения и детско-вредные привычки. Она часто спорит с Ильей по разным глупым поводам, записывает смешные видео, много болтает обо всём на свете, шутит и много смеётся. Илья обожает её. Особенно сейчас, в эти дни, когда все смотрят на него, как на раненое несчастное животное и только Лиза, кажется, не понимает всей серьёзности случившегося. Ей не понять, что такое лишиться крыльев, замереть в инвалидной коляске и возненавидеть себя. И это, кажется, самое спасающее, исцеляющее в ней.       Лиза выкатывает Илью на задний двор. Там папа воюет с очисткой бассейна. Уже наступают жаркие, тёплые дни, самое время привести воду в порядок. Скорняков выливает в бассейн что-то из пары крупных бутылок, издалека Илья не может разобрать название, но в воздухе резко чувствуется хлористый запах.       — Ты как? Уже пришёл в себя? — интересуется папа, когда подходит поближе. Терраса залита солнечным светом, сегодня очень тепло, небо совсем ясное — чистый голубой без единой примеси.       Илья не знает, что ответить. Он просто пожимает плечами. Сидит, немного ссутулившись, пальцы сжаты в замок на коленях, голова опущена. Лиза скачет рядом, убегает назад, в дом, и быстро возвращается с недовольной Мисти на руках.       — Она по тебе очень скучала! И Миу-миу тоже, но Мисти больше, — болтает она, протягивая кошку Илье. Та плавными элегантными движениями приближается к Малинину и мурчит, уткнувшись ему куда-то в шею. Илья немного улыбается.       Быть снова дома — это хорошо, очень. Родные стены, знакомые комнаты, возможность выходить на свежий воздух. Можно снова есть вкусную мамину еду, засыпать в собственной удобной кровати, а не на жестком больничном матрасе. Все эти удобства хороши, но… Илья всё ещё чувствует себя виноватым. Каждый раз, сталкиваясь с каким-то неудобством (лестницей на второй этаж, скользким полом в душе, высокими полками на кухне и ещё чередой проблем), Илья злится. Конечно, родители всегда помогают, все стремятся помочь. Но как же это бесит, как же это достало.       — Пап?       Скорняков возится с сачком, отчаянно вылавливая мелкие листья и мусор из бассейна. Он оборачивается, услышав чужой голос.       — А?       — Я же ещё вернусь на лёд, да?       Илья впервые вслух задаёт этот вопрос. Он думал об этом — все последние недели, долгие часы по ночам, во время завтраков, во время поездок в машине, в аэропорту и в самолёте. Думал об этом каждый раз, когда колено адски простреливало болью.       Роман сразу отвлекается, роняет сачок из рук. Тот медленно погружается на дно, поглощённый мутноватой хлористой водой. Скорняков снова подходит ближе, вдруг опускается перед Ильей на корточки. Обеспокоенный взгляд, блестящие глаза, приподнятые брови. То самое сочувствующее выражение, тот самый взгляд, от которого Илья снова хочет исчезнуть.       — Конечно, Илья. Дату твоей операции уже утвердили, всё пройдёт хорошо. У тебя лучшие врачи, всё под контролем, — голос звучит уверенно, с нотками теплоты. Илья выдавливает из себя улыбку и отворачивается в сторону.       Когда через несколько дней Петя пишет дату и время своего прилёта, Илья снова не верит. Вернее, не может поверить. И одновременно внутри загораются искры надежды. Это правда? Петя будет здесь? Не может быть, не может, так не бывает, Гуменник бы не стал, он ведь всегда так занят, у него своя жизнь, он из другого мира… Вдруг становится очень счастливо, очень глупо. Искры и вспышки, картинки, сценарии в голове. Если Петя правда приедет, то куда с ним можно сходить, что ему можно показать в родном городе, как быть, как его встретить, порадовать… Много мыслей и идей.       И реальность даёт резкую, хлёсткую пощёчину. Илья же в коляске. Он ничего не сможет. Он — слабые скрипучие колёса, блестящий металл рамы, жёсткие подлокотники. Он — неподвижная, несгибаемая нога, десять килограмм боли и торжество самоненависти. Хах.       Илья думает, что должен Петю встретить. Если он правда прилетит, то оказаться в чужой стране, в незнакомом аэропорту, среди иностранной речи и непонятных улиц — худшее, что может быть. Илья должен встретить его. Объятие в аэропорту, улыбки друг другу издалека, сладость встречи. Это так важно.       Малинин пялится на свои ноги, нервничает и кусает губы, когда пытается в сотый раз продумать какой-то план. Рассказать родителям — не вариант. Они не поймут. И зададут слишком много вопросов, полезут под кожу. Нет, так не пойдёт.       Илья открывает и закрывает туда-сюда переписку с Эмбер, сидя в своей комнате. Очередная компьютерная игра стоит на паузе, экран светит в лицо. Илья нервничает. Не выдержав, он всё же набирает первое сообщение.

ilia_quadg0d_malinin

will you be very busy on this Friday?

22:35                  прочитано

i’m gonna need a little help

22:35                  прочитано

      Прочитано — почти сразу же. Илья вздрагивает, издаёт какой-то нервный, тихий звук, а потом судорожно набирает ещё одно сообщение. Нужно всё же уточнить, в чём дело.

ilia_quadg0d_malinin

i’ll need you to come to the airport with me, to pick someone up

22:36                  прочитано

      Эмбер всегда отвечает довольно быстро, откликается на любую просьбу, идёт навстречу. Она — как старшая сестра, на которую всегда можно положиться. amberglenniceskater anything for you, no problem 22:36                  прочитано       Илья видит сообщение — и становится легче дышать.       Родители Ильи любят Эмбер. Она всегда уважительная, учтивая, с такой мягкой и тёплой улыбкой, всегда — с твёрдостью характера, с аккуратной силой, с глубиной ума. Они с Ильей знакомы уже слишком давно, дружат семьями, так что… Нет ничего подозрительного в том, что Илья захочет провести с ней время, вернее, что так он скажет своим родителям. Ничего такого же, да?       Илья тревожится и перебирает идеи. Он старается всё продумать, каждую мелочь учесть: что сказать Эмбер, что наврать родителям, как добраться до аэропорта, как уехать потом назад. И всё равно — это всё ощущается такой невозможной глупостью, идиотской ситуацией, будто предаешь самого себя, будто вынужден из себя изображать кого-то другого. Илья всё это ненавидит.       Но правду сказать родителям — это просто кошмар. И дело даже не в каминг-ауте, не в отношениях и не в страхе вдруг стать отвергнутым и непринятым. Дело в том, что Петя — это Петя, и родители точно видят в нём соперника, странного русского фигуриста с Олимпиады, непонятного аутичного мальчика. Они точно не видят Гуменника так, как его теперь видит Илья.       Малинин вспоминает слова отца, сказанные тогда, давно, ещё среди декораций в виде Олимпиадных колец, среди торжества спорта, в феврале.       «Лучше держись от него подальше» — старые, полузабытые слова отца.       Илье хочется истерически расхохотаться, когда он думает об этом.       Он чувствует себя магнитом, притянутым, связанным. Держаться от Пети подальше давно уже не получается.       За ужином Илья потерянно копается вилкой в своей тарелке. Он мало ест и пытается скрыть волнение.       — Я так устал быть дома… Хочу провести выходные у Эмбер, — говорит он немного тихо, не поднимая головы и потом нервно кашляя.       Мама сразу отвлекается от еды и с удивлением поворачивает голову. Она хочет что-то сказать, но будто останавливает себя на полуслове — только её голубые глаза поблескивают какими-то мыслями. Илья хочет понять, что она подумала, понять, что у мамы в голове и как от её вопросов отделаться, что сказать.       Но Татьяна почему-то молчит, пожимает плечами. Она смотрит на Илью тем взглядом, каким всегда смотрят родители, когда точно поняли больше, чем могут сказать. Малинин сжимается и царапает ногтями подлокотники у своего кресла.       Скорняков рядом хмурится в первую секунду, но потом его взгляд наполняется пониманием.       — Может, будет неплохо, если ты отдохнёшь и проведёшь с ней время… В последние дни ты совсем из своей комнаты не выходишь, — бормочет Роман. Он отставляет столовые приборы в сторону, долго о чём-то думает в густом молчании.       Илья снова чувствует себя ребёнком, который вынужден отпрашиваться у родителей на ночёвку к друзьям. Как же неловко и неприятно, лёгкое раздражение скользит по коже. Вот он, минус того, чтобы продолжать жить с родителями. Они очень любят Илью, но иногда их любовь и забота ощущается, как контроль и невидимая удавка на шее. Илья не обязан отчитываться, объяснять свои планы, рассказывать о делах. Он ведь уже взрослый парень, может жить так, как ему захочется. Но почему-то он всё ещё невольно продолжает играть в эту игру: всегда оставаться с родителями на связи, делиться, куда и с кем пойдёт, с кем проведёт время. Отдалиться и сепарироваться пока не выходит.       — Ну вот, а я думала, что мы устроим барбекю в воскресенье, — слышится недовольный голос Лизы. Она цепляет стручковую фасоль на вилку и не поднимает головы. Илья слышит нотки обиды в её интонации. Чёрт.       Было бы здорово себя разделить на три части — одну отдать своей семье, одну — льду и фанатам, третью — Пете. Если бы было можно, Илья сделал бы это сразу же. Жаль только, что самому себе ничего не останется.       — Ты только с ногой осторожнее, ты же помнишь всё, что говорили врачи? — мама только начинает говорить, а Илье уже хочется закатить глаза. Но он подавляет это в себе, кивает и соглашается. Он помнит про всё: про таблетки, компрессы со льдом, ограниченность движений, осторожность.       — Да, не забывай про предреабилитацию, береги колено, — добавляет Скорняков, — а барбекю и так устроим, ничего.       — Может ещё и без операции обойдётся, кто знает, — Татьяна говорит это с улыбкой, глядя на Илью. Тот только кивает в ответ.       — Эмбер заедет за мной завтра вечером, всё будет нормально, — поясняет Илья.       Можно немного выдохнуть — кажется, первый шаг дурацкого плана удался.       Иногда Илья всё ещё искренне удивляется тому, какая Эмбер на самом деле сильная. Мощь у неё в руках, натренированное тело, совершенно спокойная улыбка. Она легко помогает Илье во всём — сесть в машину правильно, убрать коляску, поддержать. Малинину приходится ехать на заднем сидении, немного полу-боком, чтобы не сгибать колено, так что всю дорогу он почти не видит лицо Эмбер, а только её затылок и немного глаза в зеркале заднего вида.       — So, who are we going to pick up? — Гленн почти сразу задаёт этот вопрос, стоит только немного отъехать от дома Ильи. В её машине очень чисто, удобный салон. Погода сегодня пасмурная и Илья очень радуется отсутствию солнца и духоты.       Малинин знал, что она спросит, это было очевидно. Но в её голосе, в этом вопросе будто не прозвучало никакого желания подковырнуть, что-то узнать, выведать. Даже любопытства нет — вопрос звучит лишь чтобы начать, завязать диалог.       Илья прекрасно понимает, что может не говорить. Если бы он сейчас осторожно сказал, что не хочет это обсуждать, что это неважно — Эмбер бы всё поняла. Она бы ничего не уточняла, ничего бы больше не спрашивала. Даже позже, увидев Петю в аэропорту, — она бы просто тактично промолчала. Потому что такая она — очень уважительная к чужим личным границам, отзывчивая, понимающая порой без слов.       Но Илья выдыхает глубоко воздух, репетирует фразу в своих мыслях, морально готовится к чужой реакции и резко выдаёт:       — Petya decided to come to me… Gumennik.       Эмбер не сразу отвечает, замолкает ненадолго, и Илье кажется, что, может, она не расслышала. Но машина останавливается на светофоре, Малинин всматривается в зеркало заднего вида. Он рассматривает обрывок, осколок чужого образа, ищет во взгляде у Гленн какое-то отторжение, шок и непонимание. Но ничего непонятно.       — So you… Stay in touch? Still? — только спрашивает Эмбер немного потерянно, тихо. Она сжимает руками руль, чуть хмурит свои брови. Её глаза ненадолго будто становятся темнее, мысленно она пытается вспомнить дни Олимпиады, припомнить того самого Петра. В её памяти облик этого высоченного, статного русского парня давно уже стал немного размытым, забылся.       — Yeah, but…       — I thought you two were just fucking, — говорит она немного резко и отвлекается на дорогу. Машина снова трогается с места.       Слышно, как на заднем сидении Илья усмехается. Ему правда хочется смеяться с ситуации, с самого себя. Он по-настоящему осознаёт, как всё случившееся могло выглядеть со стороны, в глазах людей, в глазах Эмбер. Они с Петей, прячущиеся вместе по разным углам Олимпийской деревни, гуляющие вместе, закрывающиеся в номерах и считающие это достаточным уровнем осторожности. Выглядели ли они влюблёнными? Заметил ли кто-то ещё?       — I think that I’ve fallen in love with him. And he’s fallen in love with me, too. You can hit me if you want, I know that it’s stupid, but…       — What? — Эмбер на секунду отвлекается, повернувшись и бросив за Илью совершенно шокированный взгляд. А Илье всё ещё хочется смеяться.       — No-no, wait. Explain in to me in the way it makes sense. What the hell, Ilya? You know that he’s from Russia, right? Have you heard about their laws? Holy crap, — громкий голос и много эмоций. У Эмбер немного расширенные глаза, она говорит быстро, слова и вопросы сами валятся с языка. А потом — она вдруг замолкает. Резко, мучительно она осознаёт всю ситуацию. Факты, образы и чужие слова в её голове плавно складываются в одну единую картину. Она сворачивает на повороте, стараясь внимательно следить за дорогой, хотя больше всего ей сейчас хочется остановиться, пересесть к Илье ближе, поговорить.       — Understand how screwed I am now? — шутит Малинин и тихо смеётся. Он говорит уже абсолютно спокойно, с мягким смирением. Отношения с Петей больше не ощущаются, как катастрофа.       — You two are crazy, — только добавляет Эмбер, уже в совершенной растерянности.       У Ильи в груди бьётся идиотское желание рассказать обо всём подробнее. И про первый поцелуй в олимпийской раздевалке, и про долгие разговоры по ночам, про рассказы про Икара и Властелина колец, про голос Пети, от которого всегда внутри всё так сладко клокочет и одновременно успокаивается. Про то, что у Гуменника — самые невероятные глаза на свете, пальцы с самыми нежно-сильными прикосновениями, кожа — созвездия родинок и теплоты, невозможный ум, в котором всегда получается утонуть… Рассказать обо всём, до малейшей детали, просто чтобы освободиться, выдохнуть, не таскать это больше в себе, как какой-то жуткий секрет и тайну, от которой зависит вся жизнь.       Илья медлит и сомневается, но всё же поддаётся этому желанию.       Вся дорога становится одним большим рассказом, машина пропитывается словами и образами. Многое Илья оставляет только себе — он не говорит о тяжёлых разговорах с Петей, не рассказывает о том, как себя постоянно хотелось разорваться на части. Двое людей в полутьме отельного номера, шепчущие друг другу о любви, говорящие прикосновениями, — это теперь очень личное, будто сакральное и святое. Илья помнит всё, помнит каждый день и каждую ночь Олимпиады, он не сможет забыть. Он оставляет память об этом одному себе.       Вместо слишком личных деталей Илья много болтает про то, как всё началось. Шутит, смеётся почему-то постоянно, звучит как-то чуть истерически.       — I was the one who kissed him first that time, in the locker room. After that time when I lost my free skate. At that moment I thought that it was just in the heat of the moment, that nothing would come out of it, huh. But everything just escalated so fast, so intensely… — Илья впервые вспоминает обо всём произошедшем так явно, впервые говорит об этом вслух. Во рту будто снова вкус того солёного первого поцелуя.       Эмбер много молчит, но Илья то и дело видит в зеркале, что она улыбается. И в её глазах — нет больше непонимания.       — And do you remember that moment when you said that you saw Petya in my room’s window? After that day we really did try to be more discreet. But it seems I spent more nights in his room than in mine. Or he spent more nights in mine… — Илья немного хмурится, пытаясь посчитать, сколько раз вообще оставался ночевать в одиночестве в Олимпийской деревне. Детали и даты уже стали мутными, память всё же стирает мелочи.       — So it wasn’t just a situationship, huh? You two are really together, — очень осторожно уточняет Эмбер уже ближе к концу пути. Слишком много новой информации, кажется, поступило её в голову за последние полчаса. Она старается всё принять, но почему-то сделать это чудовищно трудно.       Представить Илью рядом с таким человеком, как Петя… Такие пары бывают в реальности? И почему-то не выходит прекратить относиться к Пете с какой-то настороженностью, жёсткой требовательностью. Илья звучит влюблённым, но что там — с другой, Петиной стороны… Точно ли он чувствует то же самое? Кто он? Какой он? Не ранит ли он Илью? Эмбер думает об этом, когда снова помогает Илье перебраться с заднего сидения в кресло.                     В аэропорту Илья начинает по-настоящему нервничать. Он постоянно проверяет время, открывает-закрывает переписку с Петей. Быть среди людей так некомфортно. Илье кажется, что все вокруг вечно смотрят на него — и взгляды эти всегда очень жалостливые, противные. Все обращают внимание на коляску, на эту тупую ногу в странном ортезе, смотрят ему в лицо, будто узнавая. Больше всего Илья боится, что кто-то сейчас узнает его облик, прокричит имя, сфотографирует, привлечёт внимание. Малинин хочет спрятаться и убежать. Волнение — тошнота комком в горле, во рту сухо и тело напряжено, почему-то холодно.       Малинин бесконечно поправляет капюшон своей серой толстовки, нервозно постукивает ногтями по подлокотникам инвалидного кресла и смотрит по сторонам. Люди просто проходят мимо — незаинтересованные, все занятые своей жизнью.       — Fuck, I don’t even know what to say to him… — вдруг начинает тихо говорить Илья. Он опускает голову, потирает себе переносицу. Эмбер стоит позади и подходит поближе, чтобы лучше расслышать Илью.       — Just be yourself, — отвечает Гленн с лёгкой улыбкой на губах. Она прикасается, чуть массируя Илье плечи, пытаясь его поддержать. Хотя она и сама почему-то начинает сейчас волноваться, не подавая вида.       — I should’ve warned him, should’ve made a nameplate for him, or done something, anything. Oh my god, I am such an idiot… — продолжает бормотать Илья, но резко отвлекается и замолкает. Он видит знакомый силуэт вдали.       У Пети такой уставший, измотанный вид. Он идёт, катит небольшой чемодан позади, волосы чуть закрывают его лицо. Снова это милое лицо, смешная футболка с логотипом какой-то рок-группы, узкие джинсы, неуверенные шаги.       — There he is, it’s him, him… — и слова сразу путаются в голове. Илья зачем-то снова поправляет себе капюшон и волосы. Он нервозно сглатывает слюну.       Эмбер напрягается и, схватив крепче ручки коляски, шагает и катит вперёд Малинина.       Всё ощущается нервным и странным сном.

* * *

      — Можно тебя обнять?       И Илья снова поправляет капюшон на своей голове, смотрит по сторонам. Дышать тяжело и глаза почему-то становятся красными. Никаких слов в ответ, только медленное приближение друг к другу — странное, очень неловкое, неполноценное объятие. Петя лишь слегка нависает сверху, касаясь чужих плеч, прикасаясь так, словно Илья способен в любой момент разломаться на части. Несколько секунд — и быстрое отстранение.       — Идём? — спрашивает Гуменник.       — You mean «поехали»? — горестная шутка, но Илья немного улыбается. Петя смотрит с какой-то виной.       Малинин кажется немного отстранённым, почти напуганным. Он не дает толкать инвалидную коляску, а сам крутит неповоротливые и тяжёлые колёса. Всю дорогу он пытается быть самостоятельным, остаётся очень молчаливым и тихим. Будто все слова резко закончились.       — Я снял домик на несколько дней, недалеко от тебя, — поясняет Петя, показывая нужный адрес в телефоне.       Дорога кажется какой-то очень долгой, давящей. Пасмурно, дождь громкими крупными каплями бьёт по стёклам машины. Они едут на такси — Илья всё тревожно продумал заранее, заказал специальный минивэн с пандусом и водителем. Должно быть удобно, но всё равно не выходит отделаться от этого постоянного чувства раздражения, злобы на собственную беспомощность.       Петя тоже молчит, хотя мыслей в его голове наоборот очень много и все они слишком громкие.       — Не думал, что ты захочешь меня встретить, не стоило, тебе нужно отдыхать, — всё же говорит Гуменник, тихо и с осторожностью. Он сидит в кресле, сбоку от Ильи, и рассматривает его поникший и уставший профиль.       Фраза «тебе нужно отдыхать» разрезает Илью насквозь. Он закатывает глаза и немного злится, шумно выдыхая воздух.       — Нужно было тебя предупредить, прости, — короткий ответ.       Вся эта поездка — результат жуткой спешки и немного непродуманных, импульсивных решений. Петя должен больше переживать о дорожных условностях — о том доме, который арендовал, обмене валюты, деньгах, неработающих за границей картах, о куче мелких проблем. А он думает только об Илье — и о том, как его хочется осторожно взять за руку.       Наконец, наступает тот самый момент, которого Петя так ждал, о котором так много думал в своей голове — момент, когда они с Ильей вновь остаются наедине. Почему-то становится страшно. Гуменник закрывает дверь в дом, проглатывает давящие чувства.       — I still can’t believe that you’re really here, — говорит Илья в тишину, он в своём инвалидном кресле, посреди гостиной. Смотрит вниз, на свои ноги, на выпрямленное колено в раздражающем ортезе.       Петя делает шаги вперёд, ближе к Илье. Вновь его тихие, плавные движения. Он приближается, он смотрит сверху вниз и сразу опускается перед Ильей на колени. Чуть сбоку, чтобы не мешать его ноге. Рука тянется вперёд, но Петя осекает себя и останавливается.       — Я и сам не верю. Это немного… безумно, да?       Илья не отвечает, усмехается одними губами. Он присматривается, изучая вновь чужой облик — у Пети синяки под глазами, растрёпанные волосы и какой-то совершенно потерянный взгляд. Илья сам протягивает вперёд руку, остановив тёплую ладонь на чужой щеке.       Так странно впервые увидеть друг друга в иных обстоятельствах. Больше нет бело-голубой олимпийской формы, нет коньков, нет людей вокруг. Вместо отельного номера — светлая гостиная с панорамными окнами, этот маленький домик в типично-американском стиле с белым красивым сайдингом, ровным идеальным газоном и небольшим бассейном на заднем дворе.       Петя медленно моргает, на секунды мир кажется мутным. Стрела у него в сердце, давно прорезавшая насквозь глупый орган, крутится и будто окрашивает всё вокруг кроваво-красным. У Купидона ведь странные игры, а у Пети с самого начала сил и желания не было эту влюблённость из себя вытащить. Немного больно, но и одновременно очень счастливо, колюче так, будто ходишь по битому стеклу.       — Ты, наверное, так устал после перелёта, столько времени и денег потратил, мне так неловко, я не знаю, я… — Илья неожиданно взрывается словами, волнением и лёгкой дрожью. Он убирает свою руку с чужой щеки, снова тревожно прячет пальцы в рукавах. Ему так хочется сейчас спрятаться, прекратить всё, уйти. Очень хочется перед Петей извиняться, просить прощения — и неизвестно, за что. Может, за эту долгую дорогу, за то, что планета такая большая, а он умудрился жить именно здесь, в Америке, в неправильной стране, в неправильном городе, потому что правильно — это там, где Петя поближе, а не за тысячи километров и бесконечный океан.       Желание прикоснуться — запредельное, удушающее, но ещё очень много какого-то страха, смущения. Они отвыкли друг от друга, а может и не привыкали к подобному. К такой — совершенно другой близости, иной, глубокой. Одно дело — существовать в общих реалиях, крутиться в общем кругу фигуристов, быть закрытыми на пару недель в рамках Олимпийской деревни и итальянского города. Другое — быть здесь, одни, совсем одни. Нет больше ни шума голосов в соседних номерах отеля, ни шагов в коридоре за дверью. Нет вечной спешки и адреналина, нет страха, что вот-вот кто-то может постучаться, позвонить, увидеть их. Лишь густое молчание, дом, в котором звучит эхо, и нескончаемый страх ранить друг друга.       И ещё есть коляска. Немного громкие и тугие колёса, гладкая титановая рама, жёсткое сидение. Илья её ненавидит, терпеть не может. Ему больше всего сейчас хочется встать на ноги, обхватить Петю за шею, прижать к себе. Хочется взорваться своей мощью, привычной силой, быть собой, как всегда оставаться светом и яростью. А приходится лишь смотреть в чужие глаза и смущаться, почти трястись.       Петя первый прерывает эту волну молчания и недосказанности, поглотившую их обоих. Он проводит пальцами по чужому телу — вниз от плеч к локтям и тонким рукам. Пальцы тянутся и проникают под рукава чужой толстовки, касаются с нежностью хрупких и слабых запястий. Прощупываются переплетения вен и сухожилий.       — Илья… — имя, сказанное шёпотом, два коротких и мягких, тёплых слога на языке. — Может быть, я зря приехал, может ты против, я не понимаю, но…       — Нет, Петя, нет-нет, подожди, — Илья перебивает с дрожащим волнением, — я не против, я рад, что ты здесь, правда… Я…       И Гуменник только прикасается вновь, опустив слегка голову, поднеся чужую левую руку к своим губам. Долгий поцелуй в костяшки пальцев, закрытые глаза, теплота кожи. У Ильи очень мягкие руки, пальцы немного короче и будто бы почти обессиленные. Он замирает, почти не шевелится.       — Раз уж я здесь, то хочу тебе помочь. Так, как смогу. Хоть немного, — поясняет Петя, произнося все слова почти шёпотом.       Говорить друг с другом негромко, будто всё ещё в страхе, что кто-то услышит. Прикасаться медленно, с осторожностью, вспоминая и узнавая заново.       Петя не задаёт вопросов, не ждёт слов в ответ, он лишь прикасается дальше, отпускает чужую руку и впервые касается бёдер. Лишь лёгкое, почти неощутимое, скользящее касание, никакого прикосновения к напряжённым коленям. Гуменник немного медлит, когда дотрагивается до чужих кроссовок — это у него в доме снимать обувь принято, а здесь всё иначе, в американских сериалах всё по-другому показывали. Он спрашивает одним взглядом разрешение — и получает кивок согласия в ответ.       Руки медленно прикасаются. Илья приподнимает здоровую ногу с подложки, Петя стягивает белый кроссовок. То же самое и с другой ногой, но ещё осторожнее, в страхе причинить боль. Почти так же, как в тот самый далёкий день где-то на Олимпиаде, после провала в произвольной, когда Петя помог плачущему Илье снять коньки. Странная параллель, красивая, но клокочущая болью немного. С того времени слишком многое изменилось.       Мягкое прикосновение к тонким лодыжкам, после которого Петя всё же поднимается на ноги, убирает обувь поближе к выходу, снимает влажную от дождя ветровку. Он будто не ощущает усталости, а может внезапно забывает о ней, привыкшее к нагрузкам тело лишь слегка ноет после долгих часов в самолёте.       Илья наблюдает за чужими движениям, крепко сжимая пальцами подлокотники у коляски. Он не успевает ничего сказать, когда Петя подходит сзади, за спинку, когда он хватается за ручки и плавно толкает коляску вперёд.       В другую комнату, мимо гостиной и маленькой светлой столовой, прямиком в спальню. Петя открывает окно, раскрывает в сторону плотные шторы, впускает тусклый свет в комнату. Слышится шум дождя, всё наполняется запахом влажности и свежим холодом. Илья только наблюдает со стороны.       Петя возвращается, но не опускается на колени теперь, не становится снова равным. Он вцепляется в подлокотники, чуть нависнув сверху, всё ещё осторожничая. Малинин отчего-то хочет сейчас закричать, как-то взвыть, он сейчас прикасается сам — указательный палец проводит от ключиц вверх, по чужой шее к подбородку и к плотно сжатым губам.       Аккуратный поцелуй — первый, самый нежный и грубый одновременно. Кусаться нужно, царапаться, снова растворяться в чужом вкусе, снова себя терять. Закрытые глаза, дрожащие ресницы, поломанная близость, выстроенная заново. Прикосновения все какие-то очень мягкие, сплетённые невесомыми нитями. Илья хватает Петю за футболку, тянет к себе, приближается, вытягивается весь вперёд, хотя встать нормально нельзя, но так до смерти хочется. Петя останавливает свои руки на чужих плечах, заставляя ощутить это крепкое, спокойное присутствие. Он отстраняется первым, выдыхает в губы Ильи, улыбается и целует с осторожностью в мягкую щёку и под скулой, потом плавно — в лоб и в висок. Одними тёплыми губами, долго и без слюны. Илья закрывает глаза ненадолго, пытаясь дышать.       Плакать больше не хочется, хотя, может, стоило бы. Вместо этого какое-то очень тёплое чувство под рёбрами.       — Как ты себя чувствуешь? — зачем-то спрашивает Гуменник, оставаясь в сантиметрах от чужого лица. Он плавно снимает с Ильи серый капюшон его худи, прикасается к волосам. Прядки такие другие, короткие, чуть топорщатся в стороны. Пете нравится, жутко нравится. Он целует Илью в лоб вновь.       Малинин подавляет желание снова закатить глаза. Раздражения больше нет и лгать тоже не нужно.       — Honestly, I’m tired as hell, — отвечает Илья, снова опуская голову. Спина давно затекла в этом жутком, неудобном сидении, а ноги налились каким-то ноющим, тягучим чувством. От боли в колене каждый раз хочется шипеть и вздрагивать, если выходит двинуться как-то неудачно.       Петя слегка морщится. Снова его проникновенный, сочувствующий взгляд, прозрачно-зелёные глаза с примесью золотых нитей.       — Давай я тебе помогу, — говорит он, подкатив коляску поближе к краю кровати. Но Илья противится этой помощи, он давно уже научился перемещать своё тело в любых вариациях. Он сам пересаживается из кресла одним резким движением, опираясь руками о край кровати. Петя только вздыхает в ответ.       — Ты неисправим, — и густой выдох, ворчание. Илья старается лечь удобнее, не сгибающаяся нога в этот момент кажется жуткой тяжестью. Вот бы всего этого не ощущать, снять этот идиотский ортез, боли не чувствовать. Эта травма мешает сейчас, не об этом хочется думать, не теперь, когда Петя рядом.       А Гуменник тоже упрямый до жути, потому что он помогает всё равно — лечь Илье на подушки, подложить одну из них под больную стопу, поправить скомканное одеяло. Только потом Петя вновь позволяет себе приблизиться, лечь рядом, повернуться набок, чтобы видеть Илью.       Лишь сейчас огромная усталость начинает плавно разливаться по всему телу, потому что Петя, наконец, позволяет себе немного расслабиться. Веки теперь очень тяжёлые, мозг с трудом перегоняет густые мысли из одной стороны в другую. Вопросов много — что Илья сказал своим родителям? надолго ли сможет остаться? что делать теперь? Но Петя не спрашивает, не говорит ничего. Он утыкается Илье в плечо и вдыхает знакомый запах — сладковатый парфюм с привкусом мускуса. Глаза закрываются, а дыхание остаётся спокойным.       — Я ведь сплю, да? Это не можешь быть ты, не можешь, это всё нереально, — тихо болтает Илья, всё ещё без улыбки, с совершенно искренним, бестолковым сомнением.       — Это я, это я, это я, — шепчет Петя, слегка улыбнувшись, повторяя короткую фразу. Хотя и самому всё ещё в реальность происходящего с трудом верится.       Дождь за окном становится сильнее, отбивая удары по крыше и окнам. Капли воды барабанят по поверхности стекла, скатываясь тонкими струями вниз, оставляя на земле и асфальте лужи. Комната наполняется запахом мокрого асфальта и прохладой весеннего вечера. Илья думает о том, как солнце сейчас ушло, потерялось за тучами. У него в сердце солнце тоже стало тоскливее и слабее.       — Поцелуй меня ещё раз, пожалуйста, — просит Илья вслух, в пустоту, глядя в потолок, потому что сам повернуться к Пете, на сторону больной ноги не может.       Петя приближается очень медленно, опираясь на руки и слегка нависая сверху. Новый поцелуй, приоткрытые соприкоснувшиеся губы, немного смешавшейся слюны и языки, дотронувшиеся друг до друга. Илья издаёт очень тихий, протяжный стон, потонувший в теплоте чужого рта. Каждая секунда заставляет вспоминать — о первом мокром и солёном поцелуе среди шкафчиков и скамеек в олимпийской раздевалке, о нежных и тихих ночах в запертых номерах деревни. Петя только сейчас по-настоящему, всерьёз понимает, осознает: он здесь, в Америке, Илья рядом, расстояния больше нет. С ума сойти хочется, в пропасть прыгнуть вновь.       Гуменник отстраняется лишь чтобы помочь Илье снять толстовку, стянуть её мягко через голову. Исхудавшее тело, чуть виднеющиеся рёбра, вздымающийся плоский живот. Малинин вновь почему-то хочет спрятаться, скрыть себя. Несколько недель в японской больнице превратили его в раненого животного. Клетки теперь больше нет, а силы никак не возвращаются, и кусаться от боли всё ещё очень необходимо.       Поцелуи по коже — от острых ключиц к груди. Без похоти, без желания, с одной только нуждой вспомнить друг друга. Петя замирает, вновь приближаясь к чужому лицу, смотрит в глаза Ильи. Глаза — как тонкие голубые стёклышки, льдины с туманными нитями. Слёзы замирают, но лишь на пару секунд. Илья сглатывает слюну, сжимает пальцами одеяло. Смотреть на Петю тяжело. Дышать, оставаться живым, снова чувствовать — больно и одновременно хорошо. Будто всё это время Илья был в какой-то спячке, был заморожен, от реальности выключен, отстранён. И сейчас он снова приходит в себя, снова ощущает в бешеном сердце теплоту и, похоже, любовь.       Но всё кажется теперь немного другим. Если раньше внутри всё горело безумной, сжигающей вспышкой — то сейчас стало как-то спокойнее, мягче. Илье кажется, что всё ощущается не сильнее, но глубже. Страсть медленно превращается в совершенно трепетную нежность.       В своей голове Петя мысленно делит тело Ильи на зелёные и красные зоны: те, куда можно свободно прикасаться и те, до которых дотрагиваться совсем нельзя. Весь корпус и руки — зелёные, больное колено и вокруг него — красные. Он старается представить, как Илья себя сейчас чувствует, какие прикосновения будут для него лучше всего — и пальцы плавно останавливаются на чужих плечах.       Массажные, чуть давящие прикосновения от плеч к напряжённой шее, затем к груди и животу. Движения, смешанные с тёплыми поцелуями — очень мягкие касания губ, длинные пальцы, что снимают всю усталость. Петя знает, как лучше действовать — он старается помочь Илье, избавить его от отёков. Руки к рукам, массаж по чувствительным запястьям, по холодным ладоням. Медленно, немного надавливая, задерживаясь на некоторых точках. Потом — очень плавно и осторожно к низу живота, к ногам: сначала по здоровой ноге, от колена вверх очень лёгкими движениями. И так же очень осторожно — по напряжённым и уставшим бёдрам, но с чуткостью, со знанием, лишь разгоняя слегка кровь и помогая, разминая затёкшие мышцы.       Илья закрывает глаза. Он впервые за последние недели расслабляется так сильно. Грудь вздымается в глубоких и спокойных вдохах-выдохах, сердце бьется в груди в ровном и спокойном ритме.       Петя прикасается губами к здоровому колену Ильи в долгом поцелуе. Потом поднимается снова выше, мажет слегка языком по чужим острым рёбрам. Запах и вкус чужой кожи, томные обволакивающие чувства и приятная сонливость.       — Как ты это делаешь? — Илья спрашивает шёпотом, с трудом размыкая тяжёлые веки. Петя улыбается, приблизившись к лицу Ильи. Поцелуй в нос, очень милый, счастливый, очаровательный.       — А я не рассказывал, что учился на медбрата?       Илья удивляется очень искренне. Он пытается в своей голове сопоставить, встроить в старую систему новые данные: Петя очень умный, любит математику, очно учится программированию в одном из лучших вузов России, потрясающе катается на коньках, играет на фортепиано, а ещё… Медицина? Да нет, невозможно столько успеть, так не бывает, нельзя столько всего уместить в свою жизнь одновременно.       — У тебя есть маховик времени? Как ты всё успеваешь? — спрашивает Илья с улыбкой.       — А? — Петя не понимает.       — You haven’t watched Harry Potter?       Пауза, в которую Петя смешно поражается этому вопросу, отрицательно машет своей головой и ложится рядом. Илья смеётся.       — Люблю, когда ты смеёшься, — шепчет Петя, когда осторожно поправляет одеяло, поворачивается набок и смотрит на Илью.       Дождь за окном постепенно становится тише. В комнате темнеет. Остаются лишь чёрно-белые силуэты, прикосновения наощупь и тихое дыхание в тишине.       Петя старается приблизиться. Пальцами — по чужой коже, касаясь вновь плеч. Он кладёт голову на чужую грудь и слышит ровные и сильные удары — сердце у Ильи сразу ускоряется от этой близости. Есть что-то очень интимное в том, чтобы слушать чужое сердцебиение. Бам-бам-бам. Я живой. Я живой. Я живой. Чувства смешиваются с ритмом ударов. Илья кладёт руку на чужую голову, бережно запускает пальцы в мягкие волосы, вновь закрывает глаза. Беспокойный разум снова находит покой.       — Ты сможешь остаться на ночь? — Петя спрашивает шёпотом. Он поднимает голову, чтобы лечь теперь выше, на чужое плечо. Его дыхание слегка щекочет кожу.       — Да, — Илья отвечает быстро, не сомневаясь.       — Что ты сказал родителям?       — Что останусь у Эмбер, — и в словах Малинина звучит лёгкая неуверенность. Сама фраза сразу кажется немного странной, идея — опрометчивой и неправдоподобной.       — А они поверили? — и Петя улыбается, усмехнувшись с теплотой.       — Не уверен, возможно, что нет. Но они тактично промолчали.       Долгая пауза, в которую Петя снова ощущает лёгкую тревогу и волнение. Он медленно пытается понять, представить, каково было Илье всё это время. Думать об этом больно — будто зачем-то глотаешь осколки стекла. Петя старается ровно дышать, он незаметно смахивает промелькнувшие в уголках глаз солёные слезинки.       Илья молчит, он просто смотрит в потолок. У реальности, наконец, снова привкус какой-то стабильности и призрачного счастья.       — А что сказала Эмбер? Ты рассказал ей о нас? — тихо пытается Петя понять.       — Немного.       — Влад тоже знает.       Диалоги — такие неловкие. Короткие реплики, какое-то смущение в каждом прикосновении. Я знаю тебя — и я не знаю тебя. Я скучал по тебе — и я снова вижу тебя впервые.       — Мы точно поступаем правильно? — Илья спрашивает. Вопрос — куда-то в тишину.       Петя ищет наощупь чужую руку, переплетает пальцы. Сжать — без давления и силы. Ни о чём больше не спрашивать, ничего не ждать. Просто оставаться рядом.       — Я не знаю. Мне уже всё равно.       Темнота комнаты напоминает полумрак отельных номеров. Здесь всё — почти так же, но одновременно по-другому. И сердца тоже ощущаются иными.