The Fall of Icarus

君のそばから離れたくない

僕は本当に愛しているよ

//

      Илья чувствует себя таким счастливым ребёнком, когда примеряет на себя образ Наруто. Этот оранжевый костюм, повязка на лбу, грим. Быть на льду не собой, а своим любимым героем, тем, кого любил и обожал с самого детства — прекрасно, очень захватывающе. Илье кажется, что счастье теперь струится у него из сердца, блестит сиянием глаз, тёплой улыбкой, звонким смехом.       На всех последних шоу в Осаке он просто сиял — невозможно, безмерно, без конца. Всего несколько выступлений уже подарили ему столько счастья и свободы, что теперь, кажется, шум и боль в груди почти насовсем растворились. Выступления в Японии помогли снова вспомнить, что значит получать удовольствие от фигурного катания, от любви публики.       Сегодня Илья готовится к шоу в Токио. В гримёрке он смотрит на себя в зеркало — короткие волосы, образ подростка Наруто, улыбка такая довольная и глаза горят. Сердце почему-то бьётся так быстро, так хорошо, всё внутри — в нежном предвкушении, в ожидании. Илья выходит, оставаясь в закулисье. и вышагивает из одного угла в другой. Руки сжимают телефон.       Илья открывает слишком знакомое, почти родное окно диалога. Пальцы давно выучили каждое движение. Он быстро набирает лишь пару сообщений, отправляет, а после торопливо убирает телефон. ilia_quadg0d_malinin woke up in the morning with an urge to kiss you, what do i do? 16:46                  не прочитано tomorrow is your birthday. you’re not going to celebrate? 16:46                  не прочитано       Илья суетится, немного тревожится, когда думает сегодня о Пете. Время летит так быстро, апрель несётся с бешеной скоростью. Все последние дни Малинин с волнением перебирал варианты того, как можно поздравить Петю с днём рождения, как вообще порадовать его, находясь на таком расстоянии. Что хуже всего — Петя теперь тоже гастролирует с шоу, ездит там, где-то далеко-далеко по России, почти каждый день он в новом месте, в новом городе. А так хочется до него дотянуться, хочется подарить ему что-нибудь памятное, что-нибудь очень нелепое и одновременно важное. Поздравить, быть рядом в этот день — и не просто раздражающими буквами в сообщениях, а по-настоящему, реальному. Илья любит дарить подарки, он очень любит радовать, продумывать сюрпризы, устраивать вечеринки. Он любит радовать, хочет радовать — особенно Петю. Вот бы обнять его, задуть с ним свечи у праздничного торта, вот бы просто… быть нормальной парой? Ха.       Но Илья всё же готовит кое-что — очень осторожно, тихо, намёками и маленькими вопросами. Он уже выведал, где Гуменник будет находиться одиннадцатого апреля и в какой отель заселится вся команда шоу Этери Тутберидзе. Он уже обсудил всё со своим менеджером, попросил помощи, выведал, какие службы доставки есть во Владивостоке и как вообще можно поступить. Теперь весь оставшийся день Илья ходит в каком-то немного колючем, но таком счастливом предвкушении. Только бы всё с подарком получилось, всё вышло хорошо.       Перед тем, как окончательно убрать телефон в закрытый шкафчик, Илья набирает последнее сообщение: ilia_quadg0d_malinin now we’re closer to each other than we’ve been since the Olympics. Tokyo and Vladivostok are close to each other, aren’t they? wow 16:55                  не прочитано       Организаторы объявляют, что начинают запускать людей в зал, нужно подготовиться. Илья не может успокоить искры счастья у себя в груди.       И счастье это — всегда такое странное, истерическое, будто с одновременной примесью грусти, как сладкая карамель с морской солью. Илья знает, что не должен всё это чувствовать, не должен, потому что такая влюблённость — это рискованно и безумно до тошноты. Илья понимает всё, он всё ещё не вытащил из своей головы гадкую мысль о том, что их отношения обречены. Он помнит об этом. Но ещё он вспоминает о Пете, вспоминает умный взгляд его глаз, его смиренную улыбку и прикосновения пальцев, его невероятный, невозможный разум, в котором так хочется тонуть, — и всё, всё внутри отключается, кроме этой смешной влюблённости.       — You’re so happy recently, I’m glad that you… Have recovered after the Olympics, — говорит Эмбер, когда большинство артистов уже собрались за кулисами. Осторожные слова, с паузой, мягкая улыбка.       Илья не отвечает, только кивает в ответ совсем смущённо. Аккуратно он выглядывает из-за угла, наблюдая за тем, как постепенно со стороны входа проходят люди, заполняют трибуны и лестницы. Становится шумно, всё наполняется голосами, шагами. Илья любит такие моменты. Сердце ещё сильнее заводит свои механизмы.       Эмбер ни о чём не спрашивает, ничего не требует рассказать. Она отводит взгляд, поправляет шнурки на коньках и готовится к выходу. А Илья замирает на месте. Он впервые ощущает в себе резкий, сильный укол — ему внезапно хочется рассказать Эмбер обо всём. Рассказать ей про то, что творилось в номерах Олимпийской деревни, про то, как себя разрушил и разломал по частям, как Петю всего наизусть выучил. Сказать ей, почему весь апрель ходил такой счастливый, почему улыбка вечно такая глупая, когда смотришь в телефон, почему жить снова хочется. Может, она бы смогла понять, ведь Эмбер — близкая, может быть, самая близкая из всех людей, что сейчас рядом. Она бы удивилась, когда осознала, насколько далеко всё зашло, она была бы в полном шоке, но… Поняла бы? Да, наверное, да.       Илья сомневается. Мысленно он откладывает на потом решение о том, стоит ли вообще рассказывать хоть кому-то. Петя — это ведь не просто короткий олимпийский роман, теперь это кроткая, ранящая тайна, секрет, запертый среди рёбер. Говорить о нём вслух — это страшно.       У японцев с организацией всё идеально, каждая минута — просчитана. выверена. Они не ругаются в очередях, не шумят и не толкают друг друга. Нет хаоса, нет суеты. Каждая деталь идёт по плану. Свет софитов направляют на лёд, поправляют последние детали в декорациях. Трибуны наполняются людьми, свободных мест не остаётся.       Илья в последний раз поправляет повязку Наруто на своём лбу, снимает чехлы с лезвий и выходит на лёд.       Малинин погружается в шоу, плавно он наполняется эмоциями, преображается и меняет себя. Всё его смущение, неуверенность и скованность исчезают, он снова становится кем-то другим. Своей лучшей версией, успешной, сияющей, становится тем самым богом четверных прыжков, которого все так любят и ждут. Илья в шоу, на льду — это всегда артист, поглощающий, пожирающий собой. Он так сияет, так прошибает своей огромной, гигантской энергией, что отвести взгляд невозможно.       И сегодня Илья особенно хорош. Он счастлив, он впервые за долгое время наконец ощущает себя правильным. И сил в теле очень много, и все движения выходят идеальными и лёгкими. Вступление, начало шоу — и Илья уже искрится. Его голубые глаза просто светятся. Он прыгает, он улыбается без конца. Энергия и пламенная искренность.       Японская публика всегда реагирует сдержаннее, чем европейские и американские зрители, к которым Илья привык. Но это всё ещё радостные улыбки на лицах людей, плакаты на японском и английском, это любовь, которую Илья невольно ощущает, находясь на льду. Многие фигуристы не любят шоу, находят в этом лишь изнурительный способ заработка, но, чёрт возьми, Илья это обожает. Он просто плавится в этом, плывет, он ощущает себя так свободно и легко. Сегодня кажется, что даже лезвия особенно идеально движутся по льду.       В своём номере Илья продолжает бесконечно улыбаться. У него самый счастливый, самый юный и безмятежный Наруто. Вкус детства, беззаботность, лёгкость в каждом прыжке. Малинин радуется, он так любит, когда всё выходит столь правильно, будто само по себе. Будто каждый прыжок и каждое движение — это не отрепетированное, выученное действие, настроенное и просчитанное, а выполненное не задумываясь, без напряжения. Будто подпрыгнуть и закрутить самого себя в четверном прыжке — это уже что-то простое, не требующее мощности, не отнимающее силы.       Илья выполняет вращения, он повторяет поставленные хореографами дорожки и движения руками. Всё идеально, всё точно, всё — просто филигранно, потрясающе. Илья ликует. Он готов взорваться. Мозг его медленно отключается, сердце отбивает оглушающие удары, пульсирует в висках. Люди хлопают, люди ликуют. Музыка гремит — но сердце в груди громче.       В такие минуты всегда начинает казаться, что ты можешь всё. Олимпиада уже позади, поражение ненадолго забылось, осталось где-то далеко. Сейчас Илья — бешеный, он хаотичный, в нём сил и энергии, радости становится так много, что эти чувства теперь — почти ненормальные, будто нечеловеческие, неестественные.       Илья больше не вспоминает о возможности падения. Он помнит только о возможности полёта.       Прыжок, ещё прыжок. Румянец на щеках, улыбка, сбившееся дыхание. Илья лишь набирает скорость, чтобы прыгнуть вновь. Он заходит на аксель и идеально приземляет четверной. Кошачья мягкость, хорошая техника, всё под контролем. Прыжок выглядит так хорошо, что кажется чем-то лёгким, чем-то очень простым, выполненным почти без усилий. И Илья всё ещё чувствует, что в теле слишком много сил. Всё в нём трепещет, всё кричит. В конце программы он решает выполнить ещё несколько прыжков. Бабочки, сальто назад — просто потому что это весело, довольно просто. Любые прыжки — это всегда адреналин, всегда огромный риск, Илья больше всего любит каждый раз играть в эту русскую рулетку с приземлениями. Он уверен в себе, он стабилен, тело ещё в детстве научилось падать правильно. Да и падения здесь больше не страшны, ведь судей нет и нет соперников.       Неудачный прыжок — это больше не страшно. Илья вообще больше не ощущает страх. В эти минуты своего выступления в нём, кажется, окончательно что-то щёлкает, отказывает, перестает срабатывать. Защиты нет, разума нет. Только бешенство юности, нечеловеческие силы, божественная уверенность в самом себе. Прыжок, ещё прыжок — уже просто удовольствия ради, ради криков людей, ради видео, ради ликования.       Несколько сальто назад подряд. Это всегда получается у него особенно хорошо и стабильно. Мир вращается, Илья на секунды застывает в воздухе. Всего несколько мгновений вниз головой. Одна, две, три секунды — кажется. что они длятся вечность. Илья прикрывает глаза, тело движется в перевороте, тело движется и… Всё резко затмевает боль.       Илья приземляется на прямые ноги, туловище резко отклоняется назад, всё рушится, блаженные секунды полёта оборачиваются жёстким приземлением. Адская боль в колене возникает сразу же, Илья почти чувствует, как внутри что-то буквально ломается, рвётся. Он услышал бы треск, если бы не шум вокруг. Нога подкашивается, полностью лишая возможности стоять. И Илья падает.       Смешно, что падение, как и полёт, тоже длится лишь секунды.       Удар об лёд. Затылок обжигает холодом. Вспышка белого света мелькает перед глазами, волна электричества расходится напряжённой, острой нитью вдоль всего тела — от головы к мышцам. Илья пугается. Он дышит, он царапает руками лёд, пытаясь встать. Колено не сгибается, нога не движется.       Шок. Илья не слышит звуков. Только сердце продолжает катастрофически барабанить в груди. Мир расплывается, двоится, Илья видит закреплённые осветительные приборы, видит чёрную крышу спортивной арены. Попытка пошевелиться, попытка встать. Он приподнимает голову — но мир движется, мир весь перемещается, всё кружится. Люди, трибуны, белая поверхность льда. Илья продолжает попытку, он почти поднимается на ноги, сгибает спину, старается, считает время.       У фигуристов нет права лежать на льду, никогда не было. После любого падения ты всегда должен встать, ты должен продолжать, ты должен, должен, так же всегда учили. Илья встаёт, тут же схватившись за колено. Крик боли — новое падение.       Лёд вокруг будто движется. Илья с трудом слышит чужие голоса. Английский, смешанный с японским. Незнакомая речь. Крики. Кто-то повторяет его имя, кто-то прикасается к плечам и к голове, кто-то прощупывает шею. Илья ничего не понимает. Он помнит лишь последние секунды перед приземлением, он помнит чувство счастья.       Носилки? Боже, неужели он докатился до такого? Илья усмехается, когда видит японских врачей. Он почему-то почти смеётся. Истерически, с болью. Всё продолжает повторять — я сейчас встану, нет-нет, какие ещё носилки, всё нормально, я в порядке, не надо, нет.       Всё быстро сужается до тошнотворного ощущения в горле и оглушающего звона. Много прикосновений, много суеты и очень много страха. Илья чувствует, как все вокруг напуганы. Все смотрят на него, спрашивают что-то, все выглядят так, будто он умирает на льду. Но это лишь одно падение. Он столько раз ударялся головой с самого детства, он столько раз падал — не пересчитать. Сейчас получится встать, сейчас-сейчас, простите, что всех напугал. Чьи-то чужие руки его останавливают, больше не дают подняться.       Илье закрепляют воротник на шее, переносят его на носилки, уносят со льда. Илья смотрит вверх, мир всё ещё продолжает вращаться, губы шевелятся и повторяют без конца — я сейчас встану, я в порядке, я смогу идти, я…       Илья находит себя в машине скорой помощи. Он с трудом понимает, что происходит, кажется, мозг удалил из памяти последние минуты. Реальность всё ещё кружится.       — Did I fall? What happened? I’m fine, hey, why are you… Can I stand up? — и вновь глупая попытка приподняться. Голова ощущается слишком тяжелой, какой-то совершенно неправильной. Боль расходится пульсирующими волнами — от затылка по всему черепу. Кажется, что черепная коробка готова взорваться, разломаться на куски. Будто мозг — это гигантская, тяжелейшая бомба.       Илье не позволяют встать. С ним говорят, но очень коротко, с серьёзной резкостью. Пугает японский язык. Кричащая сирена скорой кажется невыносимой. Яркий свет причиняет боль. Резкие повороты машины вызывают тошноту. Малинин остаётся лежать, он пытается закрыть своё лицо руками. Колено не сгибается, пошевелить ногой невыносимо больно. В какой-то момент Илья начинает чувствовать себя пустой марионеткой в чужих руках. У него не остаётся сил сопротивляться. Машина останавливается, вокруг — японцы и японки в белых халатах, нервная речь, серьёзность. Илья бы хотел знать, о чём они говорят, знать, насколько всё плохо. Страха нет — только какая-то совершенно гигантская, больная обреченность.       Врачи действуют по протоколу, перемещают Илью вновь — на каталку в больнице. К нему впервые обращаются, светят в глаза, прикасаются, что-то проверяют, прощупывают. Илья ничего не понимает, он совершенно растерян.       — I don’t speak Japanese, I don’t understand, what’s going on?       — What is your name? — строго спрашивают у Ильи, мужчина переходит на английский язык.       — Илья… Илья Малинин, — и голос почему-то такой тихий, в произношении сквозит русский акцент.       — What season is it now?       — S… Spring. What?..       Несколько других вопросов, на которые Илья отвечает немного медлительно. Слова вязнут где-то на языке, во рту сухо и просто двигать челюстью становится тяжело. Илья старается смотреть по сторонам, лишь сейчас он замечает среди врачей знакомые лица — своего менеджера и одного из организаторов шоу. Они о чём-то строго говорят с врачами, разобрать слова слишком трудно.       Всё проваливается в какое-то тяжёлое болото. Мутно Илья понимает происходящее — врачи проверяют уровень его сознания, прощупывают ногу, действуют очень быстро. Именно эта скорость, резкость и серьёзность пугает больше всего. КТ головы, рентген — но даже в моменты процедур Илья всё ещё не осознаёт, что случилось. Это не он, это не он упал на льду, прямо на глазах у зрителей, посреди шоу. Это был не он, это был кто-то другой, кто-то слабый, неправильный. Илья не мог допустить такую глупую ошибку, он не мог, всё это не может быть реальностью, это просто какой-то кошмарный сон.       Илья не запоминает, что происходит дальше. Действия врачей, слова, процедуры и снимки. Он — всё ещё потерянная, поломанная кукла. Каждый раз, когда Илья думает о своей ноге и пытается пошевелиться, страх и боль поднимаются и захлёстывают в какой-то агонии. Жуткое состояние, отвратительное.       Илья не очень хорошо разбирает слова врачей — мешает японский акцент, хаос и спутанность происходящего. Кажется, они говорят что-то о тяжёлом сотрясении мозга? Что ж, это почти классика, он ведь в сознании, он мыслит, соображает, всё хорошо. Насчёт ноги врачи решают не спешить, лишь с какой-то сухостью сообщают, что перелома, смещения или блокады сустава нет.       Колено фиксируют каким-то бандажом, жёстким ортезом — и это окончательно звучит для Ильи, как катастрофа. Как полное поражение, чудовищный провал.       Уже позже, в палате Илья цепенеет. Он лежит на больничной койке, смотрит в потолок. Взгляд выглядит стеклянным и пустым. Мир прекратил вращаться, но бомба в голове всё ещё кажется слишком тяжёлой. Медсёстры стараются говорить с ним на английском, проговаривают слова со своим милым японским акцентом. Илья чувствует себя одновременно опустошенным, злым и… виноватым.       Его оставляют под наблюдением — минимум на ближайшие 24 часа, но скорее всего — дольше. Менеджер говорит, что родители прилетят в Токио как можно быстрее. Илья хочет исчезнуть.       — My stuff… my phone, can I…       — No, Ilia, sorry. Bright light will be harmful to your brain. No books or television either. You must rest in silence.       А Илья ненавидит тишину. Он ненавидит собственные мысли — всегда слишком громкие, очень яростные. Мысли о том, что ошибся, что всегда хорош недостаточно, что на Олимпиаде провалился с треском, разочаровал всех, разочаровал себя, что влюбился не в того человека не в то время не из той страны. Мысли, которые всегда так ломают, разрастаются нитями, лезут под кожу, рушат, кричат, разрушают.       — Try lying down with your eyes closed. Please, rest, — добавляет медсестра. Илья слегка поворачивает голову, чтобы взглянуть на неё — милая девушка, очень тонкая и худая, смотрящая с каким-то искренним, пронзительным сочувствием. Она улыбается совсем стеснительно, суетливо отходит в сторону и закрывает шторы. Комната погружается в лёгкую полутьму.       — You have a nurse call button, press it if you need anything. You will be approached right away, — добавляет медсестра прежде чем коротко кивнуть и покинуть палату. Дверь закрывается.       Илья с трудом понимает, сколько сейчас времени. В его голове сразу быстро заводятся мысли. Он думает, думает. О том, что всех ребят на шоу подвёл, зрителей напугал до чёртиков, да не только зрителей, а вообще всех. Наверняка повсюду уже куча видео с его падением, с его провалом. Как же стыдно. И родители не находят себе места, ещё и летят сюда, это столько часов в самолёте… Илья продолжает думать — и чем больше он думает, тем сильнее ненавидит себя.       И Петя — чёрт возьми, как он там. Илья так хотел отправить ему поздравление ровно в полночь — он бы записал видео, смущал бы, болтал какие-нибудь глупости, комплименты. Всё было бы хорошо. Но вот он здесь — в какой-то больнице в Токио, в отдельной палате, в одиночестве, совершенно никого вокруг не зная. Он — с чёрт-его-знает-какой ногой, с коленом, которое отказывается двигаться, с смертельно-бешеными мыслями, от которых хочется просто себя разорвать.       И даже использовать телефон, написать всем, что в порядке, что справляешься, держишься — нельзя. Не получится по привычке улыбнуться на камеру и сказать всем, что обязательно быстро и легко восстановишься, что всё произошедшее — не так уж страшно, не плохо, что всё нормально.       А нормально ли? Илья старается не думать о том, что будет дальше. Врачи обещали подробнее исследовать колено уже утром, когда сойдёт отёк. Придётся, наверное, дождаться официального переводчика, так здесь положено. Ещё родители уже прилетят, а может и личный врач тоже. Придётся что-то решать, думать.       А Илья хочет просто спрятаться. Сжаться, исчезнуть, не быть больше живым, не быть настоящим. Мысли остаются слишком громкими.       Малинин закрывает глаза. Грудь медленно вздымается. Одиночная палата оказалась отдалённой, здесь довольно тихо и спокойно, но именно это и добивает больше всего. Илья старается прислушиваться, иногда он различает чужие шаги и неразборчивую, тихую японскую речь где-то в коридорах. Илья думает о том, как давно оказывался в больнице — вот так, настолько беспомощным, слабым.       Во рту сухо, врачи запретили пить много воды. Илья кусает губы, закрывает руками лицо. Он пытается убежать куда-то — сбежать хотя бы мысленно, в пространстве своего больного черепа, в своей памяти отыскать место, куда можно уйти, где можно быть в безопасности, себя самого спасти.       Илья вспоминает свой сон — персиковое небо, весенний тёплый ветер, голос Пети. «Ты всегда всё делаешь ради других. А что насчёт тебя самого?». Тоскливое чувство счастья в груди. Прикосновения. Илья помнит себя в том сне — окровавленные крылья за спиной, желание полёта, взгляд чужих глаз. Петя смотрел с таким смирением. Он прикасался с нежностью. В его объятья, в его руки сейчас так хочется вновь спрятаться. Крылья сегодня рассыпались перьями по земле.       Илья помнит боль от падения — и не помнит полёта.       Спустя время в палату заходит один из врачей. Илья с трудом узнаёт в нём того японца, который задавал вопросы при поступлении, говорил что-то про сотрясение и осматривал снимок. Илья думает о том, сколько этот человек видел человеческих разумов — и сколько из них оказались потом мертвы.       Смущённые приветствия, неловкие фразы. Малинин зачем-то выдавливает из себя совершенно неловкую и кривую улыбку. Он суетится на кровати, стараясь приподняться и сесть выше. Мужчина тоже выглядит таким смущённым. Здесь все с Ильей так обращаются — как с фарфоровой звездой, инопланетным хрупким существом. Все такие воспитанные, чрезмерно вежливые, очень осторожные. Илья ненавидит всё это. Лучше знать, насколько всё плохо — сразу и с резкостью, чем ощущать эту постоянную осторожность в каждой чужой фразе, в каждом взгляде.       — I saw the X-ray. Bone is fine. But I saw the footage of your fall on YouTube. The mechanism was… how to say… valgus and internal rotation? ACL rupture is highly suspected. We need MRI to confirm, but you should prepare for reconstruction. We’ll have to discuss everything with your personal physician and trainer.       Илья кивает, соглашается, отвечает что-то формальное, короткое. Он в этот момент вдруг задумывается о том, каково обо всем этом будет услышать родителям. Больно.              Ночью Илья просыпается от чужого смущённого прикосновения к своему плечу. Короткое и очень лёгкое касание. Медсестра будит его, что-то очень стеснительно говорит на японском, улыбается, осторожно включает свет.       — I’m sorry, but I have to come in and check on you every few hours. Even at night. We need to make sure there’s no delayed bleeding, — поясняет девушка, Илья только кивает в ответ. Свет фонарика в зрачки, новые прикосновения, вопросы. Нет, тошноты больше нет, чувства давления тоже, да, я в больнице в Токио, упал на ледовом шоу, сегодня пятница. Илья повторяет ответы с равнодушием и усталостью.       — Please squeeze my hands as tightly as you can, — просит девушка, прикоснувшись. Илья сжимает её тёплые ладони. Он чувствует лёгкий запах её сладковато-цветочного парфюма, зачем-то запоминает карий цвет чужих глаз — светло-коричневый, как полумесяцы миндаля.       — Excuse me… — и голос звучит тихим и потерянным. Илья выпускает чужие руки из своих, он опускает взгляд. — I don’t like silence. Could you maybe… turn on some music? Not too loud. Please.       В первые секунды медсестра слегка хмурится. Она делает шаг в сторону, несколько секунд думает, будто долго принимая решение. По протоколу Илье точно положена полная тишина и покой, но она смотрит на него ещё раз, улыбается с совершенно искренней теплотой. Кивок головы, несколько очень тихих шагов на цыпочках. Девушка уходит и возвращается в палату, что-то держа в руках. Она ставит на тумбочку небольшое, старомодное радио — и включает его на слабую громкость на случайной станции.       — Спасибо, — и Илья кивает в ответ. Он провожает девушку взглядом.       Комната медленно наполняется японской речью. Илья различает голоса ведущих, радуется интонациям, что просто струятся тонкими, лёгкими волнами. Вверх-вниз, речь без понимания перевода, набор звуков, человеческие голоса.       Скоро начинается новая песня. Что-то японское, очень старое. Илья узнаёт скрипучие призвуки устаревших записей с пластинок. Мужской голос, чуть хриплый, юный. Что-то о любви. Илья знает, как звучит японское «люблю тебя».       Пустая палата с немного старомодным дизайном, старая японская песня мужским голосом, нежная и эмоциональная музыка. Илья закрывает глаза, представляя себя где-то не здесь — где-то на краю мира, среди персиковых небес. Крылья за спиной и солнце прожигает мысли.