Там, где исчезают тени.

Тонкий пар над чашкой, густой, как дым после выстрела. Я пью чёрный кофе — сладкий, но горький, крепкий, но обжигающе нежный. Искусство… Оно такое же. В нём есть эта горечь — правда, которая режет по живому. И сладость — тот миг, когда ты понимаешь, что в этом хаосе есть что-то прекрасное. Чёрный кофе не прощает слабости: либо ты его принимаешь целиком, либо отставляешь в сторону. Так и искусство — оно либо бьёт тебя в грудь, либо проходит мимо, оставляя лишь пустоту.   Я сижу у окна, в руках — дымящаяся чашка. За стеклом — мир, который слишком яркий, слишком громкий. Но здесь, в этом углу, где звучит *Black Metal* и пахнет жжёными зёрнами, есть тишина. Та самая, в которой рождаются стихи, картины, музыка. В которой боль становится песней, а одиночество — сюжетом.   От этих мыслей меня отвлекает телефон. На экране — «Мама». Вздох.  Она была сильной, как-то по своему. Не в том пафосном смысле, как в кино, а в тихом, повседневном — как стена, которая держит дом, даже когда фундамент трещит. Отец пил. Не каждый день, но достаточно, чтобы в квартире пахло перегаром и страхом. Мама никогда не плакала при нём. Только стиснутые зубы, быстрые руки, убирающие бутылки до того, как он проснётся. И её голос, резкий, когда она говорила: «Иди в свою комнату». Я слушался. А ещё иногда отец устраивал скандалы. Бил. Мать, сестру, иногда меня. Не часто — но я запомнил каждый раз. Запомнил звук удара, запах страха, немые слёзы, которые нельзя было показывать. И именно я, с ранних лет, вставал между отцом и матерью. Маленький, напуганный, с колотящимся сердцем — но стоял. Потому что кто-то должен был. Потому что если не я, то никто. Мне так казалось.  В детстве я доставлял ей мало хлопот — не дрался, не убегал, не огрызался. Помогал, защищал ее, старался быть тихим. Просто сидел в углу, рисуя чёрные круги в тетрадке. Но когда болел — она злилась. Не потому что не любила, а потому что боялась. Болезнь — это слабость, а слабость в нашем доме была  недопустимой роскошью. — Опять температура? — её голос звучал так, будто он специальноподхватил вирус.   — Я не специально… — Никто не болеет «специально»! Но потом, ночью, она всё равно приходила — ставила градусник, давала таблетки. Молча. Без нежностей. Но он знал — это и есть её «Я тебя люблю». Потом, после поступления и переезда в другой город, я стал реже приезжать. Сначала — раз в месяц. Потом — раз в полгода. Не со зла. Просто было легче дышать на расстоянии.   Мы любили друг друга, но никогда не говорили об этом. Палец провёл по стеклу.   — Привет. Голос с той стороны тёплый, но слегка напряжённый — будто она уже знала, что он не в духе.   — Сынок, ты не забыл? Через неделю… — Не забыл. Приеду. Пауза. Она хотела сказать больше, но сдерживалась. Он это чувствовал.   — Ты… как? — Нормально. Работаю. — Хорошо… Ещё тишина. Потом осторожно:   — Аня так ждёт. Говорит, без тебя не начнёт. Уголок рта дёрнулся. Аня. Его старшая сестра — солнечный ураган в семье, где он был тёмной тучей. Та, кто смеялась громче всех, знала каждого в городе и умела превращать даже похороны в праздник. Как тот парень в прошлый четверг — тот самый, Эл. Может поэтому он завоевал мое внимание? В нем есть то, чего нет во мне.  Тут же, в голове проносятся все воспоминания. Я всегда был тихим. В детском саду сидел в углу, рисуя чёрным фломастером на всём, что попадалось под руку: обои, столы, свои же ладони. Воспитатели вздыхали: «Странный мальчик».А Аня — напротив. Её выгоняли из группы за то, что она залезала на шкафы, убегала на улицу или устраивала «концерты», стуча ложками по кастрюлям.   Когда мне было 12 я выгуливал собаку — старую дворнягу, которую подобрала мама. Одежда — чёрная толстовка, чёрные джинсы. «Нестандартно»,— сказали бы взрослые. «Странный пацан»,— решили гопники.   Они окружили меня у гаражей. Двое, с сигаретами и тусклыми глазами.  «Чё, гот?» — фыркнул тот, что постарше. Я не ответил. Тогда меня толкнули. Собака зарычала, но один из них пнул её ногой.   И я позвонил Ане. Через десять минут во двор влетела её компания — три парня на мопедах и она сама, с развевающимися волосами, в косухе и с кулаками. «Это мой брат, — сказала она просто. — Извинитесь». Гопники извинились.   Потом, когда они ушли, Аня обняла его и прошептала: «Ты же знаешь, что я всегда приду?» Я знал.   Сейчас мы почти не общались. Жизнь, расстояния, моя замкнутость, её бесконечные дела. Но когда мама сказала, что Аня выходит замуж, в груди что-то ёкнуло.   Я представил её — в белом платье, смеющуюся, окружённую людьми. Такой же ураган, каким она была в детстве, окружённую людьми, которые любят её за то, чего нет в нём. И почему-то это не злило. Даже наоборот.   «Не пропущу», — подумал он. Потому что, даже если они стали чужими, где-то внутри всё ещё жил тот мальчик, для которого сестра была супергероем. И он всё ещё любил её.   Даже если больше не звонил, и не говорил этого вслух. — Я сказал — приеду. — уверенно произнес я, после долгих раздумий.  — Ладно… Ты поел хоть? — Мама. — Хорошо, хорошо… Береги себя. — и ты. Гудки.   Телефон упал на диван. Я потёр переносицу. Аня выходит замуж за того самого рыжебородого гитариста из её группы. Весёлый тип, вечно что-то горланит, хлопает всех по плечам. Полная её противоположность. Хотя… нет. Как раз полное соответствие.   Я взглянул на календарь. Выходные. План на день висел перед глазами — прямо на холодильнике. Уборка. Нужно срочно прибраться. Квартира напоминала поле после битвы — не иначе.  Работа. Нужно отдать клиентам их заказы. Эскизы готовы, но в последний момент он переделывал каждый по три раза. Учёба. Подготовится к лекциям. Хотя бы пробежаться глазами. Бокс. Последнее заставило его разжать челюсти. Челюсти, которые он сам не заметил как сжал — просто привычка, когда в голове слишком много шума. Тренировка. Там, в душном зале, где пахнет потом и железом, я мог хотя бы на секунду, Наконец-то перестать думать. Не то чтобы я все время занимался боксом. Нет. Я пришёл туда недавно. Бокс действительно помогал. Не тем, что учил защищаться — хотя и этим тоже. А тем, что давал право злиться. Право уставать до состояния, когда мысли перестают иметь значение.  Я потянулся за сигаретами, но передумал. Вместо этого — чашка кофе. Чёрного.  Аня выходит замуж. Надо будет купить ей что-нибудь ужасно яркое. *** Я шагал быстро, почти агрессивно, будто пытался убежать от собственных мыслей. В наушниках визжали Burzum — идеально совпадающие с его настроением. Прохожие инстинктивно сторонились, будто чувствуя исходящую от него волну ”не трогайте меня". В голове назойливо крутилось:   - Анина свадьба... Чёрт, надо купить ей что-нибудь необычное, чтобы задевало всю ее сущность, и вытягивало на поверхность все ее чувства. И господи Почему в этом городе даже ночью нельзя побыть в одиночестве? А еще Алиса, и ее заявка в друзья, Лера с ее «красиво», и анонимные сообщения, я все еще не решил, как к этому относиться. Не могу избавиться от этого странного ощущения беспомощности, когда кто-то проявляет к тебе интерес, и ты начинаешь копаться в их мотивах. И запутываешься еще больше.  Настойчиво. Назойливо. Постоянно бьет в голову все эти вопросы: Зачем?  В чем смысл?  Почему сейчас? Хотя, кажется я слишком заморачиваюсь. Это же просто заявка в друзья, не думаю что мы станем лучшими друзьями, мы уже целый год учимся вместе, почему бы и не добавить, спрашивать о расписании, или других вещах касающихся учебы. Почему бы просто не начать относиться проще к этому? Но с каждым шагом к залу мысли становились тише. Тренер — грузный мужик с носом, сломанным не меньше трёх раз, — встретил его привычным кивком. Сидел на скамье, обматывая руку бинтом, даже не поднимая головы. Я опаздывал. Всего на пять минут, но в этом зале пять минут считались вечностью. — Опять задерживаемся? — голос хриплый, прокуренный, но без злости. Скорее привычка: так спрашивают каждый раз, даже если пришёл вовремя. — Я пришёл вовремя, — ответил я, стягивая толстовку. — Пришёл бы вовремя — уже бы работал, — он кинул мне перчатки, не глядя. Я поймал — уже не в первый раз. Я усмехнулся. Перчатки. Бинты. Старый ритуал, который не менялся годами. Эластичная лента туго обматывала костяшки, пальцы, запястья — движения доведены до автоматизма. Привычный запах кожи и пота, скрип груши, тусклый свет ламп под потолком. — О чём думаешь? — тренер шлёпнул его по затылку — не больно, по-отечески. Я дёрнулся, сбил бинт. — Спроси о чём попроще, — усмехнулся я, поправляя ленту. — Значит, ещё не всё потеряно, — подмигнул он. В его глазах мелькнуло что-то живое. Я закатил глаза, но улыбнулся. Груша. Первый удар — вялый, разминочный, будто прощупывающий воздух. Второй — злее, с хриплым выдохом. К пятому уже не было мыслей — только движение. Лица всплывали сами: те, кого нельзя ударить в реальности. Те, кто остался без ответа. Осуждающие взгляды. Люди, которые никогда не знали всей истории, но всегда были готовы вынести приговор. Тренер молча наблюдал, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Следил за каждым движением — за корпусом, локтем, дыханием. Потом оттолкнулся от стены и подошёл вплотную. — Сегодня ты дерёшься как сопливая девчушка, — сказал он с лёгкой усмешкой, но без привычной жёсткости. Я ожидал злости. Протеста. Привычной реакции. Но только усмехнулся, вытирая бинты о ладони: — Если честно… я себя ей и ощущаю. Тренер замолчал на секунду. Посмотрел внимательнее. — Тогда бей не как девчонка, — сказал он спокойно. — И не как мужик, который что-то доказывает. Он кивнул на грушу: — Бей так, как будто тебе вообще не нужно никому ничего объяснять. — А если я не умею так? Он пожал плечами: — Тогда сегодня научишься. Или просто выдохнешься. Тоже вариант. Он чуть наклонился ближе, уже тише: — Только не извиняйся ударами. От этого ты бьёшь слабее. Я посмотрел на грушу. — Я, может, и правда всё время извиняюсь, — сказал я. Тренер коротко усмехнулся: — Вот. Уже честнее. Давай. Хватит думать. Я стоял посреди зала, чувствуя, как пот стекает по спине, как горят лёгкие, как пульсирует ссадина на костяшке. И думал о том, что, может быть, он прав. Я натянул перчатки. Сжал кулак. Вдохнул. И начал бить. Груша прыгала, как живая — цепь скрипела, кожаный мешок ходил ходуном. Я вкладывал в удары всё тело, весь вес, всю накопленную злость и усталость. Кровь стучала в висках, дыхание рвалось, мышцы горели — но становилось легче. С каждым ударом — легче. Когда силы закончились, я опустил руки и прижался лбом к холодной коже. Стоял, пока дыхание не выровнялось. После тренировки тренер молча сунул бутылку воды. — Спасибо, — сказал я. — Не за что. Сам отработал, — ответил он, не глядя, и встал рядом. Мы стояли в молчании. Без лишних слов. Без обещаний. Только выдох и кивок. *** Я шёл по мокрому асфальту, сжимая в руке бутылку воды и наполовину съеденную шоколадку, и чувствовал, что сегодня — впервые за долгое время — я сделал всё правильно. Не идеально. Не достаточно. Просто правильно. Для себя. Городские огни расплывались в уставших глазах, превращаясь в размытые пятна. Я механически перебирал треки в наушниках, пока не наткнулся на знакомые гитарные переборы - Aikko "Поеду домой".  ”И я поеду домой..." Шаги автоматически подстроились под ритм. Сегодняшний день прошел как в тумане. Слишком много дел для его интровертной личности, и слишком много людей вокруг с их разговорами. ”…так устал от людей." Пальцы сами потянулись к телефону. ВК. Алиса. Почему? Из любопытства? Из жалости? Или... ”Не зовите с собой, не пишите нигде..." Он резко ткнул на профиль Алисы, и просмотрел страницу. Обычный профиль. Нужно Просто перестать думать об этом. Просто чтобы... Мысль оборвалась.  Сова, как всегда, была онлайн: Сова: Ну что, великий отшельник, сдаёшь позиции? Near: Жалею уже. Сова: Врёшь, я же тебя знаю Near: Вот это уже звучит довольно тревожно Сова: И? Near: Что "и"? Сова: Зачем добавил? Near: Любопытство Сова: Ого. Пора открывать шампанское! Не думала, что доживу до дня, когда тобой будет руководить любопытство, а не паранойя Near: Мне просто интересно, зачем ей это. Сова: А вариант, что человек просто захотел добавить тебя в друзья, совсем не рассматривается? Хаха Near: что за глупые вопросы? Конечно же нет! Сова: Конечно, и зачем я спрашивала? иногда мне кажется, что ты ищешь скрытый смысл даже в расписании пар Near: Потому что он там есть, на секундочку!  Сова: Боже, какой ты душный. Я усмехнулся. Затем открыл новый диалог. Алиса. Что написать? "Привет" звучало банально.  Пальцы вывели: Near: Я чувствую подвох. Отправил и тут же пожалел - слишком странно. Я всегда чересчур странный, когда дело касается незнакомых людей, просто так выходит. Но назад пути не было. В наушниках завывало: ”Я беру выходной, так устал от тебя..." От всех этих игр. От постоянного анализа каждого слова. От самого себя. Подъезд. Лифт. Дверь. Кот, недовольно мяукнувший у ног.  ”Наверно, не навсегда..." Я снял куртку, бросил рюкзак в угол и рухнул на диван. Телефон молчал.  ”…надеюсь, не навсегда." Бегемот устроился у меня на груди, урча, как старый двигатель. "Ты же не предашь?" — прошептал я, царапая его за ухом. Кот ответил укусом. Справедливо. *** Темнота комнаты казалась густой, почти осязаемой. Я лежал на спине, чувствуя, как прохладная простыня холодит босые ноги. Потолок, покрытый трещинами, образовывал странные узоры - то ли древесные ветви, то ли кровеносные сосуды. Лера. В пятницу она смеялась над какой-то шуткой, и этот смех заставил его на мгновение забыть, где он находится. Ее пальцы, поправляющие выбившуюся прядь волос - тонкие, изящные, испачканные углем. Тут же всплыл в памяти Эл. Его наглая ухмылка, будто бросающая вызов. "Ты же хочешь ударить меня, да?" - читалось в его взгляде. И самое страшное - он был прав. Но не потому, что я его ненавидел. Просто по другому я не умел.  Ворочаясь в кровати, я понимаю что через неделю ему придется надеть рубашку, улыбаться, делать вид, что он часть этого праздника. Но разве радость можно изобразить по заказу? Когда я стал таким? - мысль ударила внезапно. Вспомнилось: семилетний мальчик, забившийся в угол с книгой, пока другие дети играли во дворе. Потом - первый раз, когда его предали. Потом - сотый. Каждый раз стена становилась толще, выше, неприступнее. Теперь он сам не мог найти в ней дверь, даже если бы захотел. А еще эти странные звонки и смски, номер я все таки заблокировал еще вчера. И с тех пор, ничего странного больше не происходило. Но меня мучает лишь один вопрос «кто это был и зачем он мне пишет?» В голову не приходило ничего внятного. Я никому не мешал, не переходил дорогу — давно уже жил тихо. Школа и лагеря остались далеко позади. Сомнительно, чтобы кто-то из бывших одноклассников, спустя четыре года, вдруг вспомнил старые «забавы». Да и откуда бы им узнать, кого я рисую? С кем общаюсь или ругаюсь? Может я уже просто сошел с ума? И все это плод моего воображения? От этих мыслей меня сковал страх. Я снова вспомнил отца … Еще раз повернувшись, попытавшись удобно устроиться на кровати, я просунул руку под подушку. Те странные звонки. Может, это и правда было плодом его воображения - еще один способ самоистязания? Телефон на тумбочке вздрогнул, заставив сердце учащенно забиться. Алиса. Алиса:   А я чувствую, что ты сейчас анализируешь заявку в друзья как минимум по пяти пунктам. Я невольно усмехнулся.  Near: Уже по семи. Алиса:   Тогда я вовремя написала, ты должен быть мне благодарен Я перевернулся на бок, телефонный экран освещал его лицо в темноте. Почему-то с Алисой было... легко. Может, потому что она не требовала от него быть другим..   Near: Это почему же? Пауза. Три точки то появлялись, то исчезали. Наконец: Алиса:    Потому что,  ты не успел придумать восьмой. Я тихо рассмеялся.  Near:  Тогда спасибо.  Алиса: Ты правда анализируешь даже заявки в друзья? Near: Да. Алиса: Это многое объясняет. Алиса: Если тебе станет легче, ты не единственный человек из группы у меня в друзьях. Near: Очень успокоила. Алиса: Старалась. Алиса: Хотя Лера была уверена, что ты проигнорируешь. Сердце вдруг застучало чаще. Почему Лера, вообще обсуждала с Алисой, приму ли я заявку в друзья? Near: С чего ей вообще об этом думать? Алиса: Не знаю. Алиса: Спроси у неё. Near: Очень полезно. Алиса: Обращайся. Грудь сжало странным ощущением. Я замер. «Спроси у неё». Очень смешно. Я усмехнулся — криво, одними уголками губ. Как будто люди берут и спрашивают такие вещи. Как будто можно просто подойти, посмотреть в глаза и сказать: «Слушай, а что ты имела в виду, когда сказала Алисе что вряд-ли я приму заявку в друзья? Ты вообще обо мне думаешь? Тебе есть до меня дело?» Нет. Так не работает.  Я открыл профиль Леры. Не впервые. Просто раньше это происходило реже и выглядело менее подозрительно. Раньше я мог сказать себе, что просто смотрю работы с учёбы — у неё всегда были интересные решения по композиции, грамотная штриховка, чувство формы. Несколько фотографий. Репосты художников. Работы с учёбы. Ничего нового. Те же лица, те же линии, та же Лера, которая никогда не выкладывала ничего лишнего. Её страница была как её характер — без лишних движений, без демонстрации. Просто факты. Если подумать, Лера всегда была странной загадкой. Не в романтическом смысле — просто её было трудно читать. Она не подчинялась привычным правилам.  Она могла неделю ни с кем не разговаривать, а потом внезапно полчаса спорить с преподавателем о композиции — горячо, с огнём в глазах, доказывая, что тень не может падать так, как он говорит, потому что это противоречит физике. А потом снова замолкала на неделю. Могла сидеть одна на подоконнике во время перемены и выглядеть совершенно довольной жизнью. Не жалко, не потерянно — просто хорошо. Как будто ей не нужны были люди, чтобы чувствовать себя целой. Могла сказать одно слово и уйти. Как сегодня. «Красиво». Я закрыл приложение. Отложил телефон. Потом снова взял. Открыл профиль. Потом закрыл. Этот рефлекторный жест — туда-сюда, туда-сюда — начинал меня бесить. Но пальцы не слушались. Красиво что? Работа? Штриховка? Композиция? Или она вообще сказала это машинально, проходя мимо, даже не думая о том, кому адресовано? Может, она смотрела на чью-то работу за моей спиной, а я просто оказался на пути её взгляда? Или это было мне. Я не знал. И это бесило. Если бы ей действительно было что-то нужно, она бы написала сама. Наверное. Лера не из тех, кто ходит вокруг да около. Она либо говорит прямо, либо молчит. Подкаты, намёки, игры — не её стиль. Хотя нет. Не написала бы. Она же Лера. Она вообще никому не пишет первой. Наверное. Или пишет, но как-то иначе. Одним словом. Проходя мимо. Не глядя. «Красиво». Я закрыл приложение в третий раз, засунул телефон под подушку и лёг на спину, уставившись в потолок. Потолок молчал. У него не было ответов. Если подумать, я мог бы просто взять и забыть. Перестать накручивать себя. Принять, что некоторые вещи не имеют значения — или имеют, но не для меня. Но я не умел забывать. Я умел только замечать. Слишком много. Слишком пристально. А потом раскладывать по полочкам, пока полки не начинали трещать. Может быть, проблема была не в Лере. Может быть, проблема была во мне. «Красиво». Одно слово. А я уже полчаса пытаюсь понять, что оно значит. Я закрыл глаза. И всё равно услышал его снова. «Красиво». Я резко потянулся к телефону, открыл поле статуса и набрал: ”Стены строятся годами. Но иногда достаточно одного слова, чтобы в них появилась трещина."