Там, где исчезают тени.

В сознание, будто внезапный удар, ворвалась мелодия  — «Привет, я тебя очень ждал Я столько хотел сказать Слова как страницы листал Чтоб просто молчать» — и голос, знакомый до мурашек. Я резко нахмурился, еще не понимая, откуда звук, но тело уже реагировало: пальцы судорожно заскребли по простыне, выискивая телефон.   Сон цеплялся за меня липкими остатками грёз, но я силой разлепил веки, открыв один глаз. Комната плыла в полумраке, очертания мебели расплывчаты, как акварель, залитая водой. Одеяло, тяжелое и непослушное, спуталось между ног, а подушка, будто живая, норовила придавить голову обратно к матрасу.   Я ворочался, глухо ругаясь сквозь зубы, а мелодия звенела в висках назойливым эхом. Где же чертов телефон? В кармане вчерашних джинсов? На тумбе? Под одеялом? Руки метались впустую, а в груди уже поднималась знакомая волна раздражения — этот проклятый ритуал пробуждения, когда мир требует немедленного включения, а тело еще приковано к остаткам сна.   Наконец, под подушкой — холодное стекло экрана. Мелодия оборвалась, оставив после себя лишь тяжелое дыхание и ощущение, будто я только что пробежал марафон, даже не вставая с кровати.   На экране горели цифры — 08:30 и один пропущенный звонок. Я замер, ощутив в груди странное сжатие. Такого просто не могло быть.   Я — не тот человек, которому звонят. Я — остров, крепость, человек-невидимка. Мой телефон молчит неделями, если не считать спама и автоматических уведомлений. Даже в день рождения я получаю лишь формальное СМС от оператора — и то, если не забудут.   Родные? Мы давно разучились разговаривать. Одногруппники? Я для них пустое место, призрак, мелькающий на задних рядах. Друзья? Ха. Сарказм и страх — вот мои единственные спутники.   Так  кто, черт возьми, мог позвонить мне в 8:30 утра?   Я провел ладонью по лицу, оставив на коже след от слишком горячего сна. Взгляд скользнул по незнакомому номеру - и тут же, одним резким движением, я смахнул уведомление. Телефон глухо шлепнулся на одеяло, потом соскользнул на пол.   ”Черт бы побрал эти утренние звонки..." Спать больше не хотелось - это чувство было знакомо, как старый шрам. Я поднялся с кровати, и тело отозвалось тяжестью, будто каждую кость на ночь засыпали песком. Первые шаги к умывальнику были неуверенными, как будто я заново учился ходить.   Зеркало в ванной встретило меня мутным отражением - красноватые глаза, всклокоченные волосы, след от подушки на щеке. Холодная вода обожгла кожу, но не смыла это странное ощущение - будто этот звонок был маленькой трещиной в моей привычной, наглухо заколоченной реальности.   Я вытер лицо и посмотрел в зеркало снова.   ”Ну и кому ты вообще мог понадобиться?" - усмехнулся я своему отражению. Вода капала с подбородка, оставляя темные пятна на футболке. Сомнения грызли меня изнутри, как голодные крысы. Всё во мне кричало: «Не лезь, не отвечай, не впускай». Годы одиночества выковали железное правило — держать всех на расстоянии. Любой, кто пытался заговорить, познакомиться, втереться в доверие, натыкался на глухую стену. Мой мир был мал, тесен и безопасен — я привык к этому.   Разум подсказывал рациональные объяснения: мошенники, банк, спам. Наверняка. Стоит перезвонить — услышу бездушный голос робота или навязчивые предложения о кредите.   Я потянулся за сигаретой, налил кофе — густого, горького, как мои мысли. За окном копошилась черная ворона, клевала что-то на промерзшем асфальте. Пейзаж за стеклом был серым, будто выцветшим — ни красок, ни смысла.   «Докурю — и позвоню», — решил я, хотя каждый нерв в теле сопротивлялся.   Сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы. Я поднялся, нашел телефон, упавший на пол, и вернулся к остывшему кофе. Палец дрогнул над экраном...   «Последний набранный номер» Выдох. Нажал.   Тишина перед грозой. Перед тем, как чужой голос — живой или механический — ворвется в мой маленький, замкнутый мирок и, возможно, ничего не изменит.   Или изменит всё.   *** Дождь стучал по асфальту монотонным ритмом, словно отбивая такт той песне, что глухо звучала в моих наушниках. «Мы себя сами загоняем в тиски...» — голос певца хрипло вторил моим мыслям, будто вытаскивал наружу всё, что я так тщательно прятал.   Я шагал, автоматически переступая лужи, чувствуя, как холодная влага пробирается сквозь тонкую подошву кроссовок. Серая оверсайз-толстовка, слишком просторная, словно пыталась укрыть меня целиком — от дождя, от чужих взглядов, от самого мира. Капюшон, натянутый почти до бровей, под ним черная бейсболка - были моей второй кожей. Я машинально поправлял его, когда порыв ветра пытался сорвать это последнее укрытие. Видно было только нижнюю часть лица — острый подбородок, сжатые губы, иногда мелькающий оскал зубов. Руки глубоко в карманах, плечи слегка сгорблены, будто под невидимой тяжестью. Взгляд уперся в трещины на асфальте, в мокрые следы ботинок, в окурки — куда угодно, только не в лица прохожих.   Лишь изредка, когда ветер бил в лицо или чей-то смех резал слух, он чуть приподнимал голову. На мгновение из-под козырька бейсболки проглядывал взгляд — быстрый, острый, как лезвие. Но тут же, будто спохватившись, он снова прятал глаза в тени, опускал подбородок, уходил в себя.   Шаг был быстрым, но не беглым — не трусливым, а скорее... намеренным. Я не избегал мира, а просто не считал его достойным своего внимания.   «… и умираем по ночам от тоски» — строчка проскользнула в сознание, заставив сжать зубы. Я резко дернул челку, упавшую на глаза, и углубил взгляд в мокрый асфальт, по которому шагали десятки таких же теней — невыспавшихся, угрюмых, спешащих на первую пару.   Универ маячил впереди, серый и безликий, как и всё вокруг. Несмотря на утро, на тот звонок, на странный разговор, который так и не дал ответов — я шёл вперёд. Потому что другого выхода всё равно не было.   Резкий толчок в спину — и правый наушник с хлопком вылетел в лужу. В тот же миг пространство вокруг взорвалось чужим смехом, криками, топотом. Я даже не успел подумать. Не успел испугаться, удивиться, сгруппироваться — ничего. Просто секунда пустоты, а потом тело среагировало раньше, чем мозг включился. Разворот. Кулаки сжаты. Пальцы впиваются в ладони так сильно, что ногти оставляют белые полумесяцы. Сердце уже колотится где-то в горле — глухо, тяжело, как кувалда по бетону. Передо мной стоял какой-то высокий парень в потрёпанной ветровке, руки в карманах, плечи расслаблены — вид такой, будто он ничего особенного не сделал. Рядом ржала компания друзей — человек пять, все с мобилками, все с сигаретами, все с улыбками, которые хотелось стереть с их лиц одним быстрым движением. — Блять, смотри, сейчас убьёт, — заржал кто-то за его спиной. Голос высокий, противный, как дрель на холостом ходу. — Да я случайно его задел! — парень в ветровке даже не обернулся. Говорил в мою сторону, но с таким видом, будто объяснял очевидное. — Очень убедительно звучит, — хмыкнул другой голос, ниже, с хрипотцой. Я нагнулся. Медленно, не сводя с них глаз — чтобы видели: я их вижу, я не боюсь, я просто забираю своё. Ладонь коснулась мокрого асфальта — холодно, противно, пальцы сразу замёрзли. Наушник лежал в луже, чёрный кабель извивался, как маленькая змея. Я поднял его. Грязь, вода, мелкий песок прилипли к пластику. — Ты совсем охуел? — спросил я. Голос прозвучал ровно — даже для меня самого неожиданно. Ни крика, ни угрозы. Просто констатация факта. Парень моргнул. Будто не ожидал такой реакции. Или такой интонации. Его брови чуть приподнялись — на долю секунды, но я успел заметить. — С добрым утром, — сказал он. — Я серьёзно. — А я нет, — он чуть улыбнулся, и от этой улыбки захотелось врезать ему ещё сильнее. Его друзья снова заржали. Кто-то присвистнул. Кто-то сказал «ой, жёстко». Кто-то просто хрюкнул, давясь сигаретным дымом. Я шагнул вперёд. Совсем немного — полшага, может, чуть больше. Но достаточно, чтобы компания замерла. Улыбка с лиц половины присутствующих исчезла — просто испарилась, как будто кто-то стёр её влажной тряпкой. Привычка. Люди хорошо чувствуют, когда человек действительно готов ударить. Не пугать, не угрожать, не играть в грозного — а именно ударить. Когда внутри нет сомнений. Когда решение уже принято. Я не был уверен, что ударю. Но я был уверен, что могу. Парень тоже почувствовал. Видел, как напряглись его плечи — неуловимо, но я заметил. Как его глаза скользнули к моим рукам, оценивая расстояние. Но почему-то не отступил. Наоборот — посмотрел внимательнее. Словно только сейчас меня увидел. Не как «парня, которого он задел плечом», а как кого-то отдельного, сложного, заслуживающего разглядывания. — Слушай, я правда случайно, — сказал он, и его голос стал чуть тише. Не извиняющимся — спокойнее, что ли. — Угу, — ответил я, не разжимая кулаков. — Правда, — повторил он, и в этом повторе не было настойчивости. Просто усталость. Та самая, когда человек уже тысячу раз объяснял, что не хотел никого задеть, и устал оправдываться. — Обычно так и говорят, — сказал я. Он шумно выдохнул. Потом вдруг усмехнулся — не зло, не насмешливо, а скорее с каким-то странным удивлением. Его пальцы выскользнули из карманов, он скрестил руки на груди. — Тебя часто бьют, что ли? — спросил он. Я замер. Вот теперь уже удивился — по-настоящему. Такого поворота я не ожидал. — Чего? — переспросил я, хотя отлично расслышал. — Ну ты как-то слишком быстро включился в драку…, — пояснил он, кивнув на мои сжатые кулаки. — Словно ждал повода. За его спиной кто-то прыснул — тот самый, с низким голосом. — Эл, отстань от человека, — сказал он лениво, но в этой лени чувствовалось предупреждение. — Я ничего не делаю, — отозвался парень, не оборачиваясь. — Ты существуешь. Для тебя это уже «ничего не делаю». Он отмахнулся от друзей — отмахнулся, как от назойливых мух, даже не поворачивая головы и не сводя с меня своего взгляда. — Наушник жалко, — сказал он. — Спасибо за соболезнования, — ответил я. — Всегда пожалуйста. Я прищурился. Он издевался. Это было очевидно. Но как-то странно — без злобы, без желания унизить или показать свою крутость. Будто ему реально было интересно разговаривать. Будто он видел во мне не мишень для шуток, а что-то другое. Что само по себе выглядело подозрительно. Потому что обычно такие типы просто лезли в драку или уходили, бросив на прощание пару дежурных угроз. Этот стоял. Смотрел. Ждал чего-то. — Ладно, — сказал он наконец. — Мир? — Нет, — ответил я. — Почему? — Потому что я тебя не знаю. — Логично. Он протянул руку. Ладонь раскрыта, пальцы расслаблены — жест, который невозможно не заметить. Старый, дурацкий, почти детский жест примирения. — Эл, — сказал он. Я посмотрел на его руку. Потом на него. Потом снова на руку. Длинные пальцы, чистая кожа, никаких колец или браслетов. Такая открытая, незащищённая ладонь, которую можно было бы ударить или не заметить. — И что мне делать с этой информацией? — спросил я. — Для начала не пытаться меня убить, — ответил он, и в его голосе проскользнула усмешка. — Подумаю. — Уже прогресс. Он рассмеялся. Легко, как будто мы обсуждали погоду или говорили о том, что сегодня на обед. Как будто не было толчка, не было напряжения, не было секунды до драки. Потом просто развернулся — резко, по-своему — и ушёл к своим. Его друзья что-то загалдели, кто-то хлопнул его по плечу, кто-то толкнул локтем. Их голоса смешались с ветром, и через мгновение они уже скрылись за поворотом. Я остался стоять с мокрым наушником в руке и совершенно идиотским ощущением. Потому что обычно после таких столкновений люди либо лезли в драку, либо посылали меня нахуй, либо просто уходили, бросив презрительный взгляд. Этот зачем-то решил познакомиться. «Эл», — прокрутил я в голове его имя. Короткое. Односложное. И какое-то… знакомое, что ли? Я вытер наушник о край толстовки, сунул в карман. Ветер холодил спину. Впереди ждали пары, преподаватели, чужие взгляды и целый день, который, кажется, начинался слишком странно. — Псих, — бросил я в пустоту. И пошёл. Но почему-то обернулся. Никого. Только пустая дорожка, лужи и серое небо. *** Четверги... Ненавидел четверги. Именно по этим дням нас, "худграфовских отщепенцев", сгоняли в главный корпус - массивное, напичканное техникой здание, где царили свои, "технарские" законы.   Наша мастерская монументальной живописи располагалась в старом корпусе на окраине города - там, где пахло масляными красками и скипидаром, где стены были испещрены эскизами прошлых поколений. Наш мир.   Но физра и эти проклятые занятия по 3D-графике... Они всегда выдергивали нас из привычной среды, заставляя пробираться сквозь враждебные коридоры, где мы чувствовали себя чужаками. Где каждый взгляд технарей словно говорил: "Чего это богема здесь забыла?"   Я ускорил шаг, мысленно уже представляя, как в очередной раз буду сидеть на задней парте в компьютерном классе, стараясь не привлекать внимания. Как всегда. Компьютерный класс в главном корпусе напоминал камеру для допросов — холодный свет люминесцентных ламп, мертвенное сияние мониторов, запах пластика и пыли. Вентиляция гудела, как умирающий шершень. За соседними столами копошились технари — кто-то строчил код, кто-то ржал над мемами, кто-то откровенно спал.   Мои одногруппники из худграфа ютились у дальних компьютеров, будто стесняясь своего присутствия. Девчонки шептались, пересылая друг другу скетчи в телеграме, парни делали вид, что вникают в задание. Я занял свое обычное место у окна — подальше от всех.   Преподаватель сухо, и монотонно, глядя в экран проектора начал объяснять нам сегодняшнее задание: — Сегодня моделируем архитектурный элемент в ZBrush. У вас есть три часа, чтобы создать барельеф в стиле ар-деко. Требования: полигональная чистота, грамотное использование альфа-кистей, продуманный силуэт. Готовые работы загружаем на сервер до 15:00.   Он щелкнул презентацией — на экране замелькали образцы. Кто-то застонал:   — Да мы же не 3D-шники, нам бы в Фотошопе хоть разобраться...   Преп поднял бровь:   — В современном искусстве без цифровых инструментов — как без рук. Вперед.   Справа от меня уселся паренек в очках — из местных, технарей. Его взгляд скользнул по моему экрану, где я уже набрасывал эскиз.   — О, монументальщики и тут отметились, — фыркнул он, нарочито громко. — Че, кисточками тут нельзя?   Я продолжил работать, стилус скрипел по графическому планшету.   — Эй, ты чё, глухой? — он толкнул мой стул ногой.   Я медленно повернулся, удерживаясь от того, чтобы врезать ему тем же стилусом в глаз.   — Видишь вон ту альфа-кисть? — показал я на экран. — Сейчас я ей проработаю детализацию. А потом, если не заткнешься, продемонстрирую, как она работает по твоей роже.   Он замер, явно не ожидая такой реакции. В классе на секунду воцарилась тишина.   Преподаватель не отрываясь от своего ноутбука очень грозно проскрипел:  — Коваленко, если не можете работать тихо — выйдете. И да, угрозы физической расправы — это повод для отчета в деканат.   Технарь буркнул что-то себе под нос и развернулся к своему монитору. Я продолжил лепить форму, чувствуя, как пальцы дрожат от адреналина.   Я выбрал сложный мотив — стилизованную маску с переплетением геометрических и растительных элементов. Работа шла туго: ZBrush казался чужим, враждебным пространством. В мастерской я бы уже вылепил это из глины, почувствовал бы материал... А здесь — только холодные пиксели.   Вжавшись в угол, где меня было почти не видно за мониторами и спинками кресел. Стилус прыгал в пальцах, выводя очередную кривую на планшете. Я даже не поднимал головы, когда в аудиторию ввалилась группа опоздавших студентов — их голоса сливались в общий гул, мешаясь с музыкой в наушниках, и я просто сделал звук громче. Надеюсь, больше никто не сядет рядом. И тут кто-то ставит рюкзак. Прямо на соседний стул. С глухим, тяжёлым стуком — будто кирпичей туда накидали. Соседний стул — мой личный щит от человеческого общения — был оккупирован. Я замер. Стилус замер. Даже музыка в наушниках будто запнулась на секунду. Парень — тот самый, Эл — плюхнулся на стул, не спрашивая, не здороваясь, как будто мы знакомы сто лет. Он поднял голову, достал один наушник из уха и уставился на меня с ленивым любопытством. — Из всех мест в аудитории ты выбрал именно это? — спросил он, кивая на свой рюкзак, который уже начал расползаться по моей территории. — А тут свободно, — не к месту выпалил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно холоднее. — Теперь нет, — сказал он, и его губы дрогнули в лёгкой усмешке. Я снова уткнулся в компьютер. Стилус снова запрыгал по планшету. Я надеялся, что на этом всё закончится. Что он просто поиграет в свою игру, убедится, что я неинтересен, и пересядет к друзьям. Что этот дурацкий разговор иссякнет сам собой. Не закончилось. — Наушник выжил? — спросил он, чуть наклонившись в мою сторону. Я посмотрел на него. Стилуус замер в миллиметре от экрана. — Что? — Наушник. — Он кивнул на мои уши. — В луже утонул. Ты говорил, что проверишь. — А, — протянул я, чувствуя, как внутри что-то дёргается. Он запомнил. Он запомнил про чёртов наушник. — Ну? — Он подался ближе, и я почувствовал запах его парфюма — что-то резкое, цитрусовое, с горчинкой. — Работает, — ответил я сухо, возвращаясь к планшету. — Отлично, — выдохнул он с театральным облегчением, откидываясь на спинку стула. — Теперь я могу спокойно спать. — Попробуй прямо сейчас, — буркнул я, очерчивая очередную грань модели. — На компьютерной 3D-графике? — В его голосе проскользнула насмешка. — Особенно на ней, — сказал я, не поднимая головы. И вдруг он замолчал. Не так, как обычно замолкают люди, когда им нечего сказать — а с каким-то напряжённым, выжидательным молчанием. Я чувствовал его взгляд на себе. Даже не глядя, чувствовал — тяжёлый, изучающий. — Ты всегда такой? — спросил он тихо. Я медленно повернулся. Стилус выскользнул из пальцев и покатился по столу, стукнулся о клавиатуру и замер. Я даже не стал его поднимать. — Какой? — Будто тебя насильно привели, — сказал он, и его глаза — серые, с каким-то странным, почти прозрачным отливом — смотрели прямо в мои. — Меня насильно привели, — ответил я. — В университет? — В жизнь. Вот теперь он замолчал по-настоящему. Его лицо на секунду потеряло эту ленивую, нарочитую расслабленность — в нём мелькнуло что-то другое, что-то, что он тут же спрятал обратно за привычной маской безразличия, на лице засияла улыбка. — Ладно, это было смешно, — сказал Эл, и в его голосе проскользнула та самая ленивая усмешка, которая начинала меня бесить. Он смотрел на меня с таким видом, будто мы вели светскую беседу на приёме у английской королевы, а не препирались из-за дешёвых шуток в компьютерном классе. — Ты очень раздражающий, — сказал я, возвращаясь к экрану, надеясь, что он наконец поймёт намёк. — Мне это часто говорят, — ответил он без тени смущения. Потом кивнул на мои руки, которые лежали на столе. — Художник? Я замер. Стилус застыл в миллиметре от планшета. — С чего решил? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Черные пальцы, — ответил он, и я почувствовал, как его взгляд скользнул по моим рукам — оценивающе, внимательно. Я посмотрел на свои пальцы. Тушь. Чёрная, въевшаяся в кожу вокруг ногтей, в трещинки на подушечках, в сгибы суставов. Я всегда забывал её оттирать. Чёрт. — Наблюдательный, — буркнул я, засовывая руки под стол, чтобы он больше не пялился. — Спасибо, — сказал он, и в его голосе зазвенела довольная нотка. — Это не комплимент, — отрезал я. — Тогда ещё приятнее, — ответил он, растягивая слова, как жвачку, и я понял, что этот диалог никогда не закончится. Я молчал. Он молчал. Но его молчание было каким-то активным, что ли. Давящим. Я чувствовал его взгляд на своём профиле — он даже не прятался, не отводил глаза, когда я поворачивался. Просто сидел и смотрел. Как будто изучал. В голове вертелся один и тот же вопрос, от которого хотелось то ли кричать, то ли встать и уйти. «Почему ты всё ещё здесь?» Почему ты не со своими друзьями? Почему ты выбрал именно этот стул, именно этот компьютер, именно это утро, чтобы сесть рядом со мной и начать этот странный, ни к чему не ведущий разговор? Я не понимал. И это бесило больше всего. — Ты всегда так долго отвечаешь? Я поднял голову от планшета. На экране застыла недорисованная грань — я крутил её уже минуты три, хотя мог сделать за десять секунд. Просто не мог сосредоточиться.  — В смысле? — спросил я. — Я вопрос задал секунд десять назад, — пояснил Эл. Он сидел, откинувшись на спинку стула, нога на ногу, и крутил между пальцами дешёвую шариковую ручку. Та прыгала, как юла, мелькая перед глазами. — Я уже второй ответ придумал за тебя. — И? — спросил я, не реагируя на его шутку. — И ничего, — он пожал плечами, и ручка на секунду замерла, а потом снова закрутилась. — Я просто успел постареть. Теперь у меня седые волосы и больная спина. Я фыркнул. Сам того не желая. Это вырвалось само — короткий, сдавленный выдох, который должен был означать «отвали», а прозвучал как смешок. Я даже губу прикусил, но было поздно. Эл тут же расплылся в довольной улыбке. Во всё лицо — широкую, почти торжествующую, как у кота, который наконец-то стащил сосиску со стола. — О, живой, — сказал он, откладывая ручку. — Не обольщайся, — буркнул я, возвращаясь к экрану. Палец дрожал — я заметил, как линия пошла волной. Стер, начал заново. — Поздно, — ответил он, и я почувствовал его взгляд — весёлый, торжествующий, как будто он только что записал на свой счёт маленькую, но важную победу. Он покрутил ручку, положил её на стол, взял снова.  — Просто обычно люди говорят первое, что приходит в голову, — продолжил он, не глядя на меня — на потолок, на доску, на дверь. — Обычно люди несут хуйню, — ответил я. — Справедливо, — кивнул он, и в его голосе не было обиды. Только спокойное, почти уважительное принятие. Мне стало не по себе. Не страшно — неловко. Я закрыл глаза. Сердце всё ещё колотилось где-то под горлом. Глупо. Он ничего не сделал. Не угрожал. Не хамил.Не пытался унизить. Наверное, в этом и была проблема. Я умел разговаривать с людьми, которые хотят ударить.С людьми, которые хотят послать. С людьми, которые ненавидят. А вот с теми, кто просто садится рядом и начинает разговор, — нет. Таких я всегда боялся больше. Эл продолжал смотреть на меня с лёгким любопытством. И я понимал, что этот диалог может продолжаться вечно — Что рисуешь? — тут же в подтверждении моим мыслям выдал он и наклонился к экрану. Слишком близко — я почувствовал запах его парфюма, тот самый, цитрусовый с горчинкой, и тепло его плеча в сантиметре от моего локтя. Моё личное пространство, которое я выстраивал годами, рухнуло в одну секунду. Я автоматически отодвинул ноутбук. Движение вышло резким, почти грубым — пальцы соскользнули с крышки, и я едва не толкнул его локтем в бок. Рюкзак с глухим стуком упал со стула, но я даже не посмотрел в его сторону. Эл замер. Не обиделся. Не сделал вид, что ничего не произошло. Не усмехнулся той своей ленивой, бесячей усмешкой. Он просто замер — на секунду, не больше, но я успел заметить, как его глаза скользнули по моему лицу, по напряжённым плечам, по руке, которая всё ещё сжимала край стола. И я понял: он заметил. Всё заметил. Вот это было хуже всего. Люди обычно либо лезут дальше — «да ладно, че ты, не ссы», либо посылают нахуй — «ой, какие мы нежные». А этот замечал. Он отодвинулся сам. Медленно, спокойно, вернулся на свою половину стола. Я знал, что это выглядит грубо. Знал, что это выглядит странно — встать и уйти посреди разговора, не закончив проект, не дождавшись преподавателя. Но я не мог оставаться здесь ни секунды. Я встал молча, собрал вещи и развернувшись пошёл к выходу быстрыми, почти бегущими шагами, чувствуя, как его взгляд сверлит спину. Вышел в коридор — пустой, гулкий, с запахом хлорки и старых стен. Прислонился к холодной штукатурке, закрыл глаза и выдохнул так глубоко, как только мог. «Почему ты ушёл? Ты вообще что-ли неадекватный?» — спросил я себя. «Человек сел рядом. Пошутил пару раз. Попытался поговорить. А я сбежал в коридор, будто аудитория загорелась.» И тут же мне ответил совершенно другой голос в голове — «Потому что он задавал слишком много вопросов. Потому что он смотрел слишком внимательно. Потому что я не знал правил этой игры. Потому что я не умел разговаривать с людьми.» *** Дождь барабанил по подоконнику. Мерно, настырно, как будто кто-то на том конце провода отбивал телеграфную строку, которую я не мог прочитать. Капли стекали по стеклу, искажая жёлтый свет фонаря, превращая двор в расплывчатое, дрожащее пятно. Я уже третий раз стирал глаза на портрете. В наушниках надрывался хриплый голос музыканта, вбивая строчки куда-то глубоко в подсознание «И если кто-то не поправит мозги. Мы себя сами разорвем на куски» Пальцы устали, карандаш скользил по бумаге, оставляя нервные следы. Получались не такими. Слишком живыми — как будто человек на экране мог открыть рот и заговорить. Спросить: «Зачем ты меня рисуешь? Что ты во мне ищешь?» Я раздражённо отбросил карандаш. Тот стукнулся о край стола, скатился на пол и замер где-то под кроватью — я даже не стал его искать. Телефон коротко завибрировал. Один раз. Тихий, почти вежливый звук. Я не сразу обратил внимание — думал, уведомление от приложения, реклама, спам. Потом взглянул на экран. Незнакомый номер. Цифры, которые я не узнавал. Я нахмурился. Обычно мне никто не писал. Тем более ночью. Друзей, пишущих в два часа, у меня не было. Родственники спали. Коллеги по учёбе не отличались такой навязчивостью. Открыл. «он тебе не подходит» И всё. Одно предложение. Без приветствия, без объяснений, без подписи. Так просто — как будто я должен был догадаться, о ком речь. Как будто кто-то следил за моими мыслями и решил высказать своё мнение, даже не представившись. Я уже хотел закрыть чат. Мало ли кто это мог написать — пьяный знакомый, случайный номер, чья-то дурацкая шутка. Но пальцы сами набрали ответ, прежде чем мозг успел остановить: «вы о чём?» Отправил. И замер, глядя на экран, на серую галочку, которая загорелась рядом с сообщением — доставлено. Потом погасла. Потом загорелась снова — прочитано. Ответ пришёл мгновенно. Будто человек сидел по ту сторону экрана и только и ждал, когда я отвечу. «парень которого ты рисуешь.» У меня похолодели пальцы. Буквально — я почувствовал, как тепло уходит из кончиков, как они становятся чужими, непослушными. Телефон едва не выскользнул из рук. Я медленно поднял голову. Посмотрел на рисунок. На ночник, который всё ещё горел в полумраке комнаты, освещая моё лицо бледным, голубоватым светом. Портрет смотрел на меня — незаконченный, с размытыми чертами, с глазами, которые я никак не мог поймать. Потом я перевёл взгляд на окно. Снова на телефон. Я резко поднялся со стула — ножки противно скрипнули по полу.  Подошёл к окну. Распахнул штору — рывком, с каким-то остервенением. Прижался лбом к холодному стеклу, вглядываясь в темноту. Во дворе было пусто. Только дождь. Жёлтый свет фонаря, отражающийся в лужах. Качающиеся ветки, которые стучали по стене. Мокрая скамейка. Никого. Телефон снова завибрировал — коротко, требовательно, как удар в дверь. Я опустил взгляд на экран. «и включи свет» Пауза. Секунда, которая растянулась в вечность. «Глаза испортишь.» Я уставился на экран. На светящиеся буквы на чёрном фоне. На это «глаза испортишь» — такое простое, почти заботливое, сказанное так, будто мы знакомы сто лет. Будто этот человек имел право беспокоиться о моём зрении. Сердце вдруг ударило где-то под рёбрами. Сильно. Больно. Так, что на секунду перехватило дыхание. Потому что фотографий этого рисунка нигде не было. И показать его я никому не успел. И совершенно точно никто не знал, что я рисую сейчас, в два часа ночи, при свете одного дешёвого ночника, который купил в переходе два года назад и с тех пор ни разу не менял лампочку. Я медленно задернул шторы до основания, отошёл от окна. Подошёл к выключателю. Щёлкнул — и комната залилась холодным, белым светом люстры. Заморгал, привыкая. На столе разом проявились все детали: разбросанные карандаши, чашка с остывшим чаем, планшет, который так и не перешёл в режим сна, и портрет. Лицо, которое смотрело на меня оттуда, теперь освещённое ярко, беспощадно. Я взял телефон. Набрал дрожащими пальцами: «кто вы?» Отправил. Ждал. Смотрел на экран. На серые галочки. На часы, которые показывали половину третьего. Сообщение прочитали. Печатают... И тишина. Минута. Две. Пять. Больше ничего не пришло. Я стоял посреди комнаты с телефоном в руке и смотрел на погасший экран. Кто-то знал, что я рисую. Кто-то знал, что я не сплю по ночам. Кто-то знал, где искать меня в два часа утра. И хуже всего было даже не это. Хуже всего было то, что я уже не понимал, что в моей жизни ещё осталось только моим.