Там, где исчезают тени.

«Сегодня, я всё ещё…» Будильник взвыл, как сирена, трижды, прежде чем я с размаху врезал по телефону. Экран мигнул: 8:17. Черт. Первая пара через сорок минут, а я даже не умылся. Выдернул зарядку, споткнулся о вчерашнюю футболку, валявшуюся на полу. В ванной зеркало безжалостно показало лицо, смятое сном, с торчащими во все стороны волосами и красными глазами. Прелесть, ничего не скажешь. Чистил зубы одной рукой, второй листал ВК. Уведомление: 1 новое сообщение. В верхней строке — единственный диалог, который я вообще открываю: Сова: — Ты живой? Near: — Смотря с какой стороны посмотреть. Сова: — Значит, проспал. Near: — Почему все уверены, что я постоянно просыпаю? Сова: — Потому что когда ты встаешь вовремя, тебя не существует в интернете до обеда. Near: — Звучит как научное исследование. Сова: — Хах. Да. Пишу диссертацию о тебе. Near: — И как успехи? Сова: — Материал богатый. Объект наблюдения регулярно не спит, опаздывает и питается чем попало хахаха Я фыркнул, сплюнув пасту в раковину. Алина — единственный человек, с которым я вообще разговариваю в последнее время. Ну, если переписку в ВК можно назвать разговором.  Near: — Ладно, раскусила. Через двадцать минут пара. Сова: — И ты все еще дома. Near: — Не нагнетай. Сова: — Даже не собиралась. Просто морально готовлюсь к сообщению: «Стрельцов меня убьет». Near: — Он меня не убьет. Сова: — Да. Сначала прочитает лекцию на сорок минут. Я тихо рассмеялся, представив это лицо. Near: — Вот теперь верю. Сова: — Кстати, ты хоть спал сегодня? Near: — Это допрос? Она помедлила с ответом ровно настолько, чтобы я успел дополоскать рот. Сова: — Это забота, балбес. Я невольно улыбнулся. В груди стало тепло и как-то спокойно.. Near: — Часа четыре. Сова: — Ужас. Near: — Бывало хуже. Сова: — Именно это меня и пугает. Несколько секунд чат молчал. Я смотрел на три точки — она печатала, потом стирала, потом снова печатала. Сова: — Ладно, беги. Пока ты тут шутишь, время идет. Near: — Есть, мам. Сова: — Не наглей. Near: — Уже бегу.  Я усмехнулся, выключая экран, и на секунду задержал взгляд на её аватарке. Алина, так ее зовут, всегда обо мне заботилась — иногда слишком громко, иногда слишком тревожно, но от этого никуда не деться. Я сжал телефон в кулаке, сунул в карман джинсов, схватил рюкзак, натянул кроссовки и вылетел из квартиры, чуть не сбив Бегемота, который лениво потянулся на пороге. *** Старый корпус пахнет масляной краской, скипидаром и пылью. Солнечный свет, пробивающийся сквозь высокие окна, выхватывает из полумрака гипсовые бюсты, драпировки и мольберты. В воздухе висит мелкая взвесь угольной пыли.   Нам задали композицию из гипсового орнамента и драпировки, сказав сделать разбор по тону, и на все дали 3 часа.  Преподаватель — седая женщина с вечно закатанными рукавами — ходит между рядами, поправляя постановки. Ее замечания звучат как приговоры:   «У тебя свет не там. Ты плоско мыслишь. Опять рисуешь линией, а надо пятном.» Класс жил своей обычной жизнью. Я уже знал, как он будет звучать в такие моменты: сначала скрип стульев в начале — громкий, привлекающий внимание, будто пятнадцать человек одновременно пытались устроиться поудобнее и сдавали свои позиции дереву, которое уже устало от этой войны. Потом постепенный шум разговоров — приглушённых, ленивых, таких, которые не имеют значения и забываются через секунду после того, как сказаны. Потом все снова утыкаются в работу, делая вид, что время идёт продуктивно, хотя каждый знает: половина из них сейчас думает о том, что будет на ужин, а не о светотени. Ничего нового. Я работал молча, почти не поднимая головы, погрузившись в линии и тени, которые наконец-то начинали ложиться так, как я хотел. Карандаш двигался по бумаге уверенно, без лишних движений — сегодня рука слушалась. Лера сидела напротив — как всегда, чуть собраннее остальных. Её поза не менялась часами: прямая спина, чуть склонённая голова, локти на столе, руки движутся коротко, без лишних взмахов. Она всегда так работала: без демонстрации, без попытки привлечь внимание. Просто делала. Я это знал. Как знал, что она прикусывает губу, когда что-то не сходится в композиции — нижняя губа чуть втягивается, замирает на секунду, и потом она перерисовывает, не вздыхая, не чертыхаясь, просто исправляет, как будто ошибка была частью плана. Как знал, что не любит, когда её отвлекают, даже если делает вид, что это не важно. Как знал, что у неё на мольберте всегда порядок — карандаши разложены по степени жёсткости, а ластик лежит строго справа от планшета. Я не сразу понял, в какой момент начал замечать такие вещи. Наверное, давно. Я не заметил, как пролетело время. Просто поднял голову — а вокруг уже всё изменилось. Перерыв начался незаметно. Кто-то потянулся к автомату за кофе — монеты звенели о металл, кто-то ругался, что аппарат снова не сдаёт сдачу. Воздух наполнился голосами, смехом, запахом растворимого кофе и чужих сигарет, принесённых с улицы. Лера встала позже — как обычно, без причины, просто сменить позу и пройтись между работами. Она всегда так делает: каждые полчаса встаёт, проходит вдоль мольбертов, останавливается у тех работ, которые её заинтересовали, и идёт дальше. Я даже не поднял голову сразу. Знал, что она так делает. Знал, что не надо смотреть. Проходя мимо, она бросила взгляд на мой лист. Короткий, скользящий — могло показаться, что она смотрела сквозь него, а не на него. — Красиво, — сказала она. Так, будто проверила что-то в воздухе и озвучила результат. Без интонации, без эмоций — просто слово, которое ничего не значит и значит всё одновременно. И пошла дальше. Я поднял голову уже после. Карандаш замер в пальцах. — Что? Но она уже была у другого мольберта, обсуждая работу нашей старосты — рыжей, шумной, с пирсингом, которая всегда говорит чуть больше, чем нужно. Лера кивала, поправляла что-то, говорила тихо, почти шёпотом — её слова не долетали до меня, только интонации, спокойные, ровные. Я задержал на ней взгляд дольше, чем было дозволено, поэтому сам себя одернул. Я вернулся к рисунку. Слово не должно было остаться. Но осталось. «Красиво» — она говорит это не часто. Или мне просто так кажется. Может, она говорит это каждому, чья работа хоть немного выделяется. Может, я просто не слышал раньше, потому что не слушал. Она не смотрела в мою сторону. Обычная девушка. Обычный перерыв. Обычные слова одного одногруппника - другому. Ничего особенного. Но это запустило вереницу мыслей в моей голове, от которой я больше не мог избавиться.  Из них меня выдернула Алиса, она уже была где-то рядом последние несколько минут. Я не заметил, в какой момент она оказалась ближе — здесь люди постоянно перемещаются, пересаживаются, меняются местами. Я заметил её только тогда, когда она опёрлась бедром о край соседнего стола и посмотрела на мой лист. — Осенний пленэр будет, — сказала она так, будто продолжала чей-то разговор. — Ты вроде тоже в списках. Я не сразу понял, что это ко мне. Это прозвучал так, будто мы общаемся всю жизнь. Легко, непринуждённо. Без этой странной паузы, которую обычно делают люди, когда разговаривают со мной. Я невольно дернулся — не от испуга, а скорее от неожиданности. Я давно привык, что со мной никто не разговаривает просто так. Не то чтобы я совсем не общался со своими одногруппниками — но держался особняком. Хотя все обязательные мероприятия посещал. Хоть мне и не очень нравились всеобщие сборы. Там было слишком много людей, слишком много голосов, слишком много взглядов, которые я не умел расшифровывать. Я не сразу ответил. Провёл линию — бесполезную, просто чтобы занять руки. — Да, придется ехать. — сказал я, попытавшись изобразить лёгкость. Не знаю, получилось ли. Скорее всего, нет. Она непринужденно пожала плечами. — Ну… кто тебя знает. — Она рассмеялась — коротко, беззлобно. — Я не удивлюсь, если ты откажешься от поездки. Я хмыкнул. Потому что она была права. Я и правда мог отказаться. Просто потому, что не хотел никуда ехать. Просто потому, что быть среди своих — не всегда значит быть с ними. Я вернулся к линии. Не поднимая головы. Слышал, как она стоит рядом — не двигается, не уходит. Её дыхание, шорох куртки, тихий звон серёжек, когда она поворачивала голову. Потом она оттолкнулась от стола. — Ладно, не буду мешать, — сказала она. И ушла туда, где Лера уже обсуждала что-то с своей подругой. Их голоса смешались с общим гулом, и я перестал разбирать слова. Только интонации — живые, тёплые, такие, какие бывают у людей, которые давно знают друг друга и не боятся быть собой. Я смотрел ей вслед, чувствуя себя ещё более потерянным, чем минуту назад. Она подошла специально? Её кто-то попросил? Или ей просто стало скучно, и она решила поболтать с тем, кто сидит один? Я не понимал. В последнее время я перестал понимать что-либо вообще. *** День растворился в чередде лекций и этюдов, оставив после себя лишь усталость, въевшуюся в кости. Я чувствовал себя выжатым, до основания.  Я плетусь через серый двор — тот самый, где асфальт давно раскрошился, обнажив потрескавшуюся землю, а ржавые каркасы лавочек скрипят на ветру, будто жалуясь на свою ненужность. Подъезд встречает меня облупленной краской, скрипом двери с вырванным глазком. Стены в подъезде испещрены надписями — одни небрежные, кривые, другие — почти художественные в своей злости. "Здесь был Витя", "Любовь = боль", "Всё тлен" — хроники чьих-то поражений, застывшие в вечности.   Пятый этаж, лифт сломан, как и всё в этом городе. Поднимаюсь медленно, ощущая, как тяжесть дня оседает в мышцах.   Ключ поворачивается с привычным скрипом.   Прихожая завалена куртками, сброшенными на вешалку с равнодушием отчаяния.   На кухне эмалированная раковина, заваленная посудой; пустая банка из-под кофе с надписью "Арабика" — последняя ложь утра.   Комната же святилище меланхолии, не иначе. Как часто вздыхает моя мать: ”Квартира у тебя, сынок, как твои картины — слишком мрачная," — разглядывая мои работы, где преобладают тени, силуэты и намёки на нечто безвозвратное. ”Почему бы не нарисовать что-нибудь светлое? Цветы, солнце… жизнь, в конце концов." А потом неизбежно добавляет, глядя куда-то мимо меня: ”С таким подходом мне внуков не видать." В прошлом году её тревога приняла иной оборот. Однажды она выскочила из-за угла подъезда, когда я направлялся к другу, и, схватив за рукав, выпалила:   ”Сынок… ты не гей, случайно?" Тогда я сомневался в своей ориентации — не потому, что чувствовал влечение к мужчинам, а потому, что не испытывал ничего определённого вообще. Но ответил твёрдо: ”Нет." Правда, это ничего не изменило.   Я никогда не целовался. Не водил девушек на свидания. Даже простых прогулок под луной не случалось.   Сейчас мне двадцать.   Я всё ещё один.  И совсем не понимаю как мне хотя бы ладить с людьми.  Честно сказать, искусство единственное что всегда разжигало во мне чувства. Тени на холсте кажутся мне честнее, чем натянутые улыбки и искусственный свет. Проходя вглубь комнаты, я замечаю кота, бегемот — массивный, как его тезка, — приподнимает голову с подушки, бросает на меня оценивающий взгляд жёлтых глаз и снова погружается в сон. И ведь даже не встретил меня, засранец.  Стены моей спальни увешаны картинами: лица с пустыми глазницами, искажённые тени, напоминающие сны лихорадочного больного. На полке — гипсовый череп (учебный натюрморт) соседствует с засохшими розами. Все картины о смерти. Она в каждом мазке, в каждой строчке любимых песен, в узоре трещин на потолке. Не мания, не страх — скорее, старый знакомый, чьё присутствие больше не пугает.   Наливаю кофе — чёрный, как мои мысли. Падаю в кресло, ставлю "Playing the Angel - сегодня я все еще” на повтор. Я мог слушать выбранные песни днями и ночами, мне казалось это чем-то успокаивающим. Бегемот устраивается на коленях, его тяжёлое дыхание — единственное доказательство, что мир ещё жив.   За окном мерцают огни — чьи-то счастья, чьи-то трагедии.   А здесь, в этой комнате, между гипсовым черепом и увядшими розами, — тишина. *** Экран загорелся резким светом, выхватывая из темноты скетчбук, разбросанные карандаши и недовольную морду Бегемота, которого я только что согнал с клавиатуры.   Уведомление в углу:  Сова: — Ты ещё не спишь? Я сидел в темноте, поджав ноги под себя, и смотрел на планшет. Экран горел бледным голубоватым светом, подсвечивая моё лицо из ниоткуда, как в дешёвых хоррорах. Часы на стене показывали без пятнадцати час. Или уже час без пятнадцати — я потерял счёт времени где-то после полуночи. Near:  — Неа  Сова: — Рисуешь? Я медленно перевёл взгляд на планшет. На экране застыл портрет — незаконченный, с размытыми чертами, которые я перерисовывал уже шестой раз. Near:  — Конечно, чем же мне еще заниматься в час ночи? Сова: — для разнообразия, можно было лечь спать хаха Но, так делают только нормальные люди. Я хмыкнул, но звук получился сдавленным, невесёлым. Нормальные люди. Интересно, сколько из них сейчас действительно спят, а не листают ленту, не смотрят в потолок, не перебирают в голове события прошедшего дня, как чётки, пытаясь найти ответы на вопросы, которых никто не задавал. Near:  — значит мы с тобой - ненормальные люди) Сова: — А то. Ты сомневался? А теперь показывай рисунок, мне интересно  Я закатил глаза. Но всё равно полез в галерею, выбрал фото, отправил. Не тот — не этот, незаконченный, с глазами-провалами. Но пусть. Она не осудит. Алина вообще редко осуждала. Она умела создать вокруг себя пространство полного принятия и понимания, я удивлялся как у нее это получается.  Несколько секунд она молчала. Я смотрел на экран. На серые галочки, которые загорелись рядом с фотографией — доставлено, прочитано. На статус «печатает», который появлялся, пропадал, появлялся снова. Она что-то набирала. Стирала. Набирала заново. Сова: — А знаешь, мне нравится. Твой стиль немного повзрослел. Раньше это были любительские срисовки, а сейчас чувствуется что ты старался передать характер и эмоции.  Я невольно улыбнулся, в груди разлилась теплота. Было приятно знать, что кто-то замечает мои старания. Сова: — Ты сам то как, вообще? Я замер. Пальцы зависли над клавиатурой. Простой вопрос — такой простой, что в нём было сложно всё. «Как ты?» — спрашивают люди, когда не знают, что спросить. Или когда знают, но боятся услышать ответ. А Алина спрашивала так, будто ей действительно было важно.  Near:  — В смысле? Сова: — В прямом, Дим  Я откинулся на спинку стула. Дерево скрипнуло под весом — привычно, по-домашнему. Near:  — Нормально. А ты как?) Сова: — Врёшь. И не переводи стрелки на меня, даже не пытайся. Я посмотрел на свои руки. На тушь, въевшуюся в кожу. На пальцы, которые всё ещё дрожали, хотя прошло уже несколько часов с тех пор, как я в последний раз держал карандаш. Да, думаю мое отстранение слишком заметно. Я пока не рассказывал Алине об инциденте с анонимными смсками. Просто мне хотелось самому, осознать происходящее, прежде чем я расскажу об этом еще кому-то. Со мной часто это происходило, обычно мы болтали без умолку обо всем и ни о чем, но в последнее время я чувствовал, что мне нужно побыть одному. Было бы странно, если бы Алина это не заметила.  Near:  — Немного. Сова: — Ел хоть что-нибудь? Я перевёл взгляд на стол. Кружка с остывшим кофе — третья за сегодня. Тарелка с недоеденным бутербродом, который я сделал утром и так и не притронулся. Засохший край хлеба, который уже не спасти. Near:  — Не начинай. Сова: — Значит, не ел. Near:  — Кофе считается. Сова: — Нет. Near:  — Дискриминация кофе. Сова: — Дима. Near:  — Что? Сова: — Поешь. Я невольно улыбнулся. Уголки губ дрогнули — сами, без разрешения. Внутри разлилось что-то тёплое, такое простое, такое человеческое. «Поешь» — потому что любить — это иногда не красивые слова и не спасение мира. А просто напоминание поесть в час ночи, когда ты забыл, что вообще существуют такие вещи, кроме кофе и карандашей. Near:  — Ладно. Сова: — Вот и молодец. Сова: — Всё, не сиди до утра. Near:  — Ты не ответила на мой вопрос) Сова: — Знаю.  Я засмеялся. Тихо, чтобы не разбудить соседей — или чтобы не разбудить самого себя, потому что этот смех был слишком громким для полупустой комнаты. И почему-то стало легче. Не намного — самую малость.   Поняв, что наша переписка вроде как закончилась. Я уже собирался закрыть вкладку, когда заметил 2 новых уведомления — лайк на один из моих статусов: ”Мы все просто тени, пытающиеся казаться людьми"  Кто-то оценил. Профиль оказался пустым — ни аватарки, ни постов, ни друзей. Фейк. Или тролль. Или кто-то, кто боится показаться, но хочет быть замеченным.   …и тут ещё одно уведомление. Я просто автоматически нажал на всплывающее окно — палец сам собой потянулся, пока мозг ещё не успел включить фильтр.  Экран моргнул, подгружая страницу, и я застыл. Я смотрел на заявку в друзья дольше, чем нужно. Слишком долго — так, что телефон начал тускнеть, переходя в режим ожидания, и мне пришлось коснуться экрана, чтобы он не погас окончательно. Алиса Миронова. Я автоматически начал раскладывать это по вариантам. Привычка, от которой не мог избавиться уже много лет. Случайность — нет, слишком точно по времени. Социальный жест — возможно, но тогда почему сейчас. Мы учимся вместе уже полгода. Она могла добавить меня в друзья в первый же день. Могла на второй неделе. Могла после того, как мы пересеклись на пленэре весной. Но нет — именно сегодня. Связь с Лерой — логично, но слабое звено: Алиса никогда не действовала через кого-то. Она была слишком прямой для этого. Если бы Лера попросила её что-то выяснить, Алиса скорее всего сказала бы: «Лера просила узнать» — просто потому, что не умела врать. Или не считала нужным. Ни одна версия не сходилась полностью. Я перебирал их, как чётки, прокручивал в голове, взвешивал, отбрасывал, возвращался к первой. Две минуты. Пять. Это раздражало. Не сама заявка — а то, что я не мог найти объяснение. Не мог вписать этот поступок в понятную схему, как вписываю линии в перспективу. Потому что люди — не линии. Они не подчиняются правилам. Я закрыл телефон, так и не выбрав решение. Не подтвердил, не отклонил — оставил висеть, в этом сером, промежуточном состоянии, которое ничего не значило и значило всё одновременно. Не потому что не хотел принимать заявку. А потому что ни одна причина не казалась достаточной. Ни «да», ни «нет» не были правильными. Я откинулся в кресле, потянулся за сигаретами. И отправился на балкон — без капюшона, без бейсболки. Нужно было взвесить все, и придумать что делать с этой заявкой.  Только я, ночь и ветер в волосах. Странно, но здесь, мне не нужно прятать лицо. Может быть, потому что небо не смотрит в глаза так пристально, как люди. Балкон оказался холоднее, чем я ожидал. Осенний ветер ударил в лицо, пробираясь под толстовку, заставляя плечи сжиматься. Перила были влажными — ночной дождь ещё не высох. Я прислонился к ним спиной, не глядя вниз. Я прикурил, наблюдая, как дым распадается в воздухе. Если отбросить все версии — оставалось только одно: это просто произошло. Не по плану. Не по чьей-то просьбе. Не из-за Леры, не из-за удобного случая. А просто потому, что Алиса решила добавить меня в друзья. И всё. И именно это было самым неприятным. Потому что «просто» я не умел объяснять. «Просто» не вписывалось в мои схемы. Но рука сама потянулась к телефону.   Принять? Палец замер.   Открыл. Посмотрел на заявку. Всё ещё висела. Всё ещё без ответа. Я почти гипнотизировал эту заявку, взвешивая все «за» и «против». Холодный воздух обжигал легкие, смешиваясь с дымом сигареты. Где-то внизу, на улице, гремела музыка из баров, перекрываемая пьяными криками и смехом, мешая мыслям. Я облокотился на перила, глядя вниз сквозь дым.   И тут увидел его. Эл. Он стоял в центре шумной компании, полукругом обступившей его, как будто он был главным действующим лицом какого-то веселого спектакля. В руках у него была бутылка пива, которую он размашисто жестикулировал, рассказывая что-то, от чего все вокруг покатывались со смеху. Девушки, висевшие у него на плечах, смотрели на него с обожанием — одна даже попыталась поймать его взгляд, кокетливо запрокидывая голову.   Он улыбался. Так легко. Будто мир для него был простым и понятным местом, где не нужно прятаться за сарказмом или молчанием.   Я затянулся, чувствуя, как что-то внутри сжимается.   Вот он — настоящий. Без масок. Без этих чертовых стен. Он что-то крикнул, и компания взорвалась новым хохотом. Одна из девушек, рыжая и дерзкая, толкнула его в плечо, а он только рассмеялся в ответ, будто это была лучшая шутка на свете.   Он нравился им. Я смотрел на него и пытался понять, как он это делает. Как он входит в компанию — без стука, без паузы, без этого неловкого ощущения, когда все поднимают головы и решают, рады тебе или нет, — и через минуту все смеются. Не над ним — с ним. Будто он принёс с собой что-то, чего не хватало абсолютно всем в этой комнате. Будто без него здесь было чуть темнее, чуть тише, чуть холоднее. Как он касается чужих плеч так, будто имеет на это право. Легко, невесомо — даже не касание, а скорее тепло. То которое успевает согреть всех, к кому он прикоснется. Как будто они были своими. Как будто все люди были своими. Как говорит не задумываясь. Слова вылетают — резкие, смешные, иногда неловкие, но почему-то ни одно не звучит глупо. Даже когда шутит неудачно — все равно улыбаются. Потому что он улыбается первым. Потому что он не боится быть смешным. Как будто не боится ошибиться. Как будто никто никогда не заставлял его платить за ошибки. Я стоял у перил и сжимал тлеющую сигарету, и смотрел, как он рассказывает что-то  — жестикулирует. И все смеются — искренне, запрокинув голову. А я думал о том, сколько времени мне нужно, чтобы просто подойти к кому-то и заговорить. Сколько раз я прокручиваю в голове каждую фразу, прежде чем сказать. Сколько раз я уже заплатил за слова, которые оказались не теми. Я отвернулся, чувствуя, как внутри колотится что-то тяжёлое. Не зависть. Не злость. Что-то другое — то, для чего у меня не было названия. Наверное, усталость. От того, что быть собой — это так трудно. А у него получается это так легко. Я потушил сигарету о край пепельницы — последняя затяжка обожгла горло, но я даже не поморщился. Вернулся в комнату. Я взял телефон. Экран вспыхнул, ослепляя на секунду, и заявка снова оказалась передо мной — никуда не делась. Алиса Миронова. Та самая. Вдох. Выдох. Я нажал «подтвердить».