Там, где исчезают тени.

Я влетел во двор и сначала даже не понял, что меня зацепило. Обычный шум. Кто-то спорил, кто-то смеялся, преподаватель что-то говорила из-под дерева. Но через пару шагов я замедлился. Слишком знакомая интонация. Так не смеются, когда всем весело. Так смеются, когда весело не всем. Я поднял голову. В центре небольшой толпы стоял Макс. Странно. Сам по себе этот факт уже заставил насторожиться. Рядом кто-то держал мольберт. Кто-то смотрел через плечо. Несколько человек откровенно бросили работу и наблюдали за происходящим. Я ещё не понимал, что именно происходит. Но напряжение чувствовалось даже отсюда. По тому, как люди стояли. По тому, как молчал один человек и говорили остальные. По тому, что никто не расходился. Я машинально пошёл медленнее. Макс стоял у мольберта Артёма чуть вразвалку, засунув свободную руку в карман. Со стороны могло показаться, что ему откровенно скучно, но глаза выдавали другое — он наслаждался вниманием. Вокруг уже собрались несколько человек. Не толпа, но достаточно, чтобы разговор перестал быть разговором один на один. Лист с этюдом он держал двумя пальцами за край, словно боялся испачкаться. — Слушай, — сказал он наконец, разглядывая работу, — ты это серьёзно собираешься сдавать? Артём тут же потянулся к листу. — Мы это ещё... — Да я не про «ещё», — перебил Макс легко, даже добродушно. — Я про сейчас. Сейчас это не работает. Он развернул этюд так, чтобы его увидели стоящие рядом ребята. — Вот здесь всё плывёт. Тут объём потерялся. А здесь вообще непонятно, что происходит. Кто-то из девчонок негромко усмехнулся — коротко, нервно, будто не хотел, но не сдержался.  Не потому что было смешно. Просто Макс говорил уверенно. А уверенность всегда собирает согласных. Я подошёл позже, чем надо. Обычно в такие моменты всё уже либо заканчивается, либо начинает катиться под откос. Я остановился рядом и несколько секунд просто наблюдал. Макс говорил спокойно. Он даже не посмотрел в мою сторону — слишком был занят своей значимостью. Артём же уже почти не отвечал. Именно это мне и не понравилось. — Макс. Он поднял взгляд. Без удивления. Без раздражения. Только чуть приподнял бровь, будто ждал продолжения. Я посмотрел на Артёма. Тот стоял с напряжёнными плечами и стиснутой челюстью. Не спорил. Не защищался. Просто ждал, когда всё закончится. Слишком знакомое выражение лица. Я видел этот взгляд раньше. У себя. — Слушай, — сказал я Максу, стараясь, чтобы голос звучал ровно,— давай без этого. — Без чего? — спросил он, и в голосе скользнуло притворное недоумение Я кивнул на лист. — Без вот этого разбора с видом, будто ты здесь самый умный.  Уголок его рта дёрнулся. И он усмехнулся — открыто, нахально, но без злости. — Я ему на ошибки указываю. — Как бы обозначив границу и пожав плечами, он оглянулся на своих, намекая: «ну вы видели? Я тут делом занимаюсь, а меня ещё и критикуют». Я медленно выдохнул. Внутри уже появилось знакомое раздражение. То самое, которое всегда начиналось одинаково. Сначала лёгкое. Потом вязкое. Потом становилось поздно. — Ну да, — сказал я. — По ощущениям ты сейчас больше самоутверждаешься. На секунду стало тихо. Пауза повисла в воздухе, как топор. Макс посмотрел внимательнее. Уже не как на случайного прохожего. Он смотрел — изучал, прикидывал, оценивал. Как будто только сейчас понял, что я не шучу.   Его голос оставался спокойным, но так же в этом ощущалась настороженность.  — Ты сейчас про что вообще? — Про то, что ты перегибаешь. Он перевёл взгляд на Артёма. Слишком быстро. Слишком показательно. Я сразу понял, что он делает. — Тебе нормально, что мы обсуждаем работу? Вот оно. Старый приём. Найти поддержку в аудитории. Или у самого человека, которого только что поставили в неудобное положение. Потому что большинство людей в такой ситуации не скажут: «Нет, мне неприятно». Они скажут что угодно, лишь бы конфликт закончился. Чтобы показать: «Смотри, даже он не против. Ты один здесь такой чувствительный». Артём растерялся. Бросил взгляд сначала на Макса, потом куда-то в сторону. — Да, просто... И замолчал. Макс тут же кивнул — медленно, торжественно, будто только что выиграл в суде. Будто этого было достаточно. Будто вопрос закрыт. — Вот. Ему нормально. Я невольно усмехнулся. Господи, как же жалко это выглядело. — Серьёзно? — спросил я. — Он просто не понимает, как тебе ответить. Макс коротко хмыкнул. Его поза снова стала расслабленной — но теперь это было притворство. — Ты сейчас его адвокатом работаешь или тебе просто не нравится, что кто-то говорит прямо? Попал. Не смертельно. Но попал. Я почувствовал это сразу. Усмехнулся — криво, невесело, чувствуя, как уголки губ идут вверх сами, без моего разрешения. Без радости. — Прямо? Ты сейчас серьёзно считаешь, что это «прямо»? — А как это ещё назвать? Я сам не заметил, как чуть подался вперёд. Буквально на пару сантиметров. Но тело уже включилось в конфликт раньше головы.  — Ну не знаю, — сказал я. — Может, это просто ты любишь слушать свои речи и по ночам потом дрочишь на эти воспоминания. Повисла короткая пауза. У кого-то за спиной вырвался смешок. Даже не понятно чей. Макс несколько секунд просто смотрел на меня. И в этот момент я впервые увидел, что его действительно задело.  Совсем немного. Его лицо оставалось неподвижным, но я видел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих лист. Как дёрнулся кадык — он сглотнул. Потом он усмехнулся. Не так, как раньше — натянуто, с усилием, будто надевал маску, которая уже не сидела как надо. Но достаточно, чтобы перестать играть в снисходительного старшекурсника. Он не отводил взгляд. И не торопился отвечать. Словно примерял на себя мои слова и никак не мог решить — обидеться на них или посмеяться. Потом коротко хмыкнул. Не зло. Скорее с удивлением, будто наконец решил что-то для себя.  — Слушай... ты сейчас реально вот это сказал? Он чуть повернулся к ребятам рядом. Совсем немного. Почти незаметно. Но я слишком хорошо знал такие вещи. Теперь он разговаривал уже не со мной. Он разговаривал со всеми. Именно так люди выигрывают подобные сцены. — Мы вообще-то работу обсуждаем, — сказал он громче, чем раньше. Его голос приобрёл ту самую ноту — слегка уставшую, слегка снисходительную Солнце било в мольберты. Где-то над головой жужжала муха. Несколько человек уже окончательно бросили свои этюды и смотрели только на нас. Я же внимательно наблюдал за Максом. — Я ему говорю, что у него с формой проблема, а у нас тут внезапно какой-то психоанализ начался. По группе прокатились смешки. Не потому что шутка была хорошая. Просто Макс умел задавать настроение. Это был талант, пусть и мерзкий: он чувствовал, куда нужно нажать, чтобы все окружение задышало в его ритме.  Он кивнул в мою сторону. — Он пришёл и начал объяснять мне, что я, оказывается, "давлю". Короткая пауза. Идеально выверенная. Он знал, что делает. Я будто наблюдал спектакль одного актера. — Серьёзно? Уголок его рта дёрнулся. — Ты сейчас себя слышишь вообще? Артём неловко переступил с ноги на ногу. Подошва скрипнула по гравию. Он смотрел в землю, потом на меня, потом снова в землю. Но все таки решился вклиниться. — Да всё нормально, ребят, я просто... — Вот. Макс даже не дал ему закончить. Сразу поймал эту реплику и поднял как знамя. — Смотри. Он сам говорит — нормально. Он обвёл взглядом зрителей, собирая реакцию. Кто-то кивнул, кто-то просто молчал, но молчание это было красноречивее любых слов. Потом снова повернулся ко мне. — Но ты почему-то решил, что лучше знаешь, как ему себя чувствовать. Он сделал полшага назад. И этим простым движением превратил разговор в маленькое представление. Будто открывал сцену для зрителей. — Классно вообще. Пришёл человек и такой: "Сейчас я объясню вам, как у вас тут атмосфера устроена". Я почувствовал, как внутри что-то дёрнулось. Не мысль. Не решение. Скорее рефлекс — тот самый, старый, выученный за годы. Тот самый момент, когда понимаешь, что уже злишься. И именно поэтому нужно заткнуться. Но уже поздно. — То есть ты устроил публичную порку, — ответил я, демонстративно усмехаясь. — Не знаю, может по причине своих фантомных месячных. Собрал зрителей себе в поддержку и теперь удивляешься, что кого-то это не устраивает? — я удивленно поднял бровь. Несколько человек переглянулись. Я видел их лица — кто-то приоткрыл рот, кто-то, наоборот, сжал губы.  Я слышал собственный голос и понимал, что начинаю перегибать. Но остановиться уже не мог. — Что, возможно, ну так сложилось — посмеиваясь продолжил я — у кого-то эмоциональный интеллект чуть выше, чем у зубочистки. А твой эмоциональный интеллект, очевидно, как у зубочистки. Тогда в чём проблема? — саркастично почти что выплюнув ему в лицо, мой голос становился все жестче и демонстративнее — Ты объясняешь ему, как правильно рисовать, а я объясняю тебе, как правильно с людьми общаться. На секунду повисла тишина. Макс смотрел на меня. Потом усмехнулся. На этот раз уже зло. Не ярко. Не открыто. Но зло. Его глаза потемнели, лицо будто застыло, и только ноздри чуть раздувались — быстро, мелко. Он медленно покачал головой. Так качают люди, которые увидели наконец подтверждение давней теории и теперь разочарованы. Или удовлетворены. Или и то, и другое сразу. — Ты нихуя не попутал случайно? Кто-то за моей спиной тихо присвистнул. Макс снова повернулся к остальным. Конечно повернулся. Он всегда чувствовал аудиторию.  — Я человеку про работу говорил, — в его голосе слышалась почти обида, почти праведное возмущение, — а мне тут устроили лекцию про эмоциональный интеллект. Он посмотрел обратно на меня. — Ты сейчас сам понял, как ты звучишь? Я сжал челюсть. Он заметил.Я был уверен, что заметил. И поэтому добил. Уже тише. Так, чтобы пришлось прислушаться. Но услышали все. — Ты пришёл, назвал это публичной поркой, зрителями, манипуляцией... из-за этюда. Блядь. Он усмехнулся. — Ты просто завёлся. — торжественно заключил он. — У кого ещё из нас фантомные месячные? По группе снова прокатился смешок. Мелкий, неприятный, похожий на шорох сухих листьев под ногами. Кто-то засмеялся громче, кто-то заулыбался, кто-то просто опустил глаза, но плечи его подрагивали. Я закатил глаза. Моё любимое. Обесценивание. Сначала человека выводят из себя — провоцируют. Потом, когда он срывается, объявляют самым эмоциональным человеком в комнате. И все дружно делают вид, что так и было с самого начала. Что он всегда был истериком, параноиком, психом. Что это не реакция — это его природа. — С тобой вообще нормально разговаривать сейчас? — спросил Макс. — Или ты уже в режиме "я сейчас всем объясню, как правильно жить"? И тут в самую цель. Не в спор. Не в аргументы. Куда глубже — туда, где не заживает. На какую-то долю секунды мне показалось, что передо мной стоит не Макс. Не одногруппник, не пустозвон. А совсем другой человек. Гораздо старше. Гораздо пьянее. Гораздо ближе. Я медленно выдохнул. И почти до хруста сжал челюсть. Но держаться я умел. Слишком хорошо умел. Годами тренировался. — Я бы с большим удовольствием рассказал всем, как правильно жить, — сказал я, сладким издевательским тоном. Собственный голос показался чужим. И театрально вздохнув, в демонстративной грусти, я поджал губы, изобразив вселенскую тоску, и добавил —  Но боюсь, вы ещё не достаточно эволюционировали до нужного уровня понимания таких тонких вещей. Несколько секунд Макс просто смотрел на меня. Потом вдруг рассмеялся. По-настоящему. Без наигранности. Без злобы. И от этого стало только хуже. — Господи, Коваленко... Он качал головой и смеялся. — Ты дома перед зеркалом это репетируешь, что ли? Вокруг засмеялись уже громче. Кто-то похлопал Макса по плечу — дружески, одобрительно. Кто-то повторил: «Эволюционировали до нужного уровня», и снова смех. Макс развёл руками — широко, щедро, как фокусник в финале трюка. — Ты себя вообще слышишь? Потом повернулся к Артёму. — Артём, братан, прости за этюд.  — Его голос стал мягче, почти примирительным, и от этой мягкости стало тошно. — У нас тут, оказывается, профессор человеческих отношений пришёл. — Так. Всё. Закончили оба. Голос преподавателя прозвучал резко, как хлопок дверью. Её лицо было в тени — я видел только очертания, сжатые губы, прищуренные глаза. Она смотрела на нас устало и раздражённо. Не как на врагов — как на людей, которые мешают работать. — Макс, убери работу. Артём, продолжай. И вы оба — разговор окончен. Макс ещё секунду смотрел на меня. В его взгляде не было победы. Не было поражения. Было что-то другое — то, что я не смог прочитать. Вокруг начали расходиться люди. Смешки затихли. Кто-то вернулся к мольберту, поправил холст, взял кисть. Будто ничего и не произошло. Будто не было этой сцены, этих слов, этого напряжения, которое всё ещё висело в воздухе. А внутри меня всё ещё гудело. Я развернулся и пошёл прочь. Спина прямая, лицо спокойное, плечи расправлены. Старый навык. Если разваливаешься — делай это внутри. Чтобы никто не увидел. Совершенно забыв, что вообще-то опаздывал на пару.  — Слушай... Голос догнал меня уже возле дверей корпуса. Я обернулся. Артём почти бежал следом. Неловко, сбивчиво — он не привык быстро ходить. Он словно боялся, что я исчезну, что он не успеет. — Спасибо, кстати. — Да забей. Ответ вылетел автоматически. Как всегда. Как учили. Он мотнул головой — резко, почти отчаянно. — Нет, серьёзно. Он переступил с ноги на ногу, сжал лямку рюкзака так, что побелели пальцы. — Спасибо. Потом неловко улыбнулся — криво, облегчённо, как человек, который только что вышел из-под обстрела и не может поверить, что жив. — Когда вы начали сраться, он про меня вообще забыл. И вот тогда меня ударило по-настоящему. Не слова Макса. Не смешки. Не этот идиотский спор, не унижение перед аудиторией, не чувство, что меня вывернули наизнанку и оставили на всеобщем обозрении. А именно это. Потому что в этом и была цель. Моя цель. Не победить Макса. Не поставить его на место. Не доказать свою правоту. А забрать удар на себя. На секунду стало легче. На одну короткую, глубокую секунду я почувствовал, что всё было не зря. Что я не просто сорвался, а сделал что-то правильное. А потом почти сразу стало хуже. Потому что одновременно правдой оказались две вещи. Я действительно помог Артёму. И я всё равно сорвался. И наговорил какую-то хуйню. Я кивнул Артёму — мол, ладно, бывай — и пошёл дальше. Я смотрел на свои кеды и думал о том, что, наверное, они никогда не узнают, как это — стоять посреди пустого коридора и чувствовать себя одновременно правым и виноватым. И что нет никакого третьего варианта. Только это дурацкое маятниковое качели: туда-сюда, туда-сюда, пока не устанешь. А я устал. *** Я опоздал. Осознал это уже у двери аудитории — когда стоял перед ней, уперевшись ладонью в холодный косяк, и не мог заставить себя повернуть ручку. Стоял слишком долго, будто она могла сама решить, впускать меня или нет. Лоб прижат к дверному полотну — я даже не заметил, когда это произошло.  До этого просто шёл. Сначала быстро, почти на автомате. Потом медленнее. Потом вообще перестал понимать, куда именно я иду, потому что в голове снова и снова прокручивался один и тот же кусок. Двор. Толпа. Макс. Не целиком. Обрывками. Картинки, которые резали острее, чем сам разговор. Ухмылка Макса, когда он повернулся к зрителям. Его рука, вскинутая в театральном жесте. Артём, который смотрел в землю и молча сжимал лямку рюкзака так, что пальцы побелели. «Фантомные месячные». Господи. Я поморщился — всем лицом, как от кислого. Губы сжались в тонкую линию, брови съехались к переносице. Я даже зажмурился на секунду, будто это могло стереть слова из памяти. «Эволюционировали до нужного уровня понимания» — тут же пронеслось эхом в голове. Нет, ну это вообще пиздец. Зачем я это сказал?  И дальше, как заевшая плёнка: «Эволюционировали до нужного уровня понимания». С каждым повтором звучало всё хуже. С каждым разом я чувствовал, как кровь приливает к лицу, как загораются уши, как в груди разрастается тяжёлый, липкий стыд. Я выдохнул через нос — резко, шумно, как спортсмен перед рывком. Всё тело напряглось, плечи подскочили вверх и снова опустились. Как будто это могло выкинуть мысли из головы. Не выкинуло. Я открыл дверь. Ручка была холодной — я до сих пор чувствовал этот холод на пальцах. Скрип оказался слишком громким — таким, который делает тебя сразу виноватым, даже если ты ничего не сделал. Я замер на пороге, чувствуя, как десятки глаз впиваются в спину. В аудитории на секунду стало тише. Потом тишина распалась на взгляды. Десять, пятнадцать — я не считал. Просто чувствовал их — как физическое касание, как пальцы, которые тыкают в тебя со всех сторон. Я ненавидел это ощущение. Не страх. Скорее голую, неприятную заметность.  — Можно? — спросил я. Голос вышел ровнее, чем я ожидал. Я даже удивился — внутри всё дрожало, а звук был спокойным, почти безразличным. Борис Леонидович не сразу ответил. Он посмотрел поверх очков — медленно, нарочито медленно, с тем выражением, которое всегда означало одно: «ты сейчас прервал не просто пару, ты прервал ритм». Его палец замер на странице конспекта. Тишина затягивалась. — Опаздываем? — спросил он. — Да, — ответил я. — Похвально, что признаёте очевидное, — сказал преподаватель, и в его голосе скользнула лёгкая ирония. По аудитории прокатились лёгкие смешки. Кто-то хрюкнул, кто-то улыбнулся. Я не поднимал головы, но слышал.  Я кивнул — один раз, резко, будто отдавал честь. Прошёл внутрь. Шаг давался с трудом — ноги казались чужими, ватными. Плечи были напряжены, как будто я всё ещё стоял во дворе. Я чувствовал каждую мышцу, каждое сухожилие — они горели от напряжения, которое не отпускало уже час. Сел на последнюю парту. Металлический стул противно скрипнул под моим весом. Я откинулся на спинку, но расслабиться не получилось — спина оставалась прямой, как струна. Капюшон сам потянулся вверх — привычный жест, когда хочется спрятаться от всего мира. Но я его не поднял. Остановил руку на полпути, опустил. Руки сами нашли телефон. Я взял его, повертел в пальцах. Экран был тёмным, но я всё равно смотрел в него — просто чтобы занять руки. Чтобы не думать. Не получалось. — Итак, — голос преподавателя снова заполнил аудиторию, — мы с вами остановились на барокко. Он говорил спокойно, почти лениво — но в этой лености было что-то устойчивое, как камень. Его голос давил на барабанные перепонки, но смысл слов не доходил. Я слышал звуки, но не слова. — Барокко — это не стиль, — продолжал он, расхаживая вдоль доски. Его старые ботинки тихо поскрипывали. — Это реакция. На нестабильность мира. На ощущение, что почва под ногами у человека перестала быть надёжной. Я слушал краем уха. Одним ухом. Самым краем. И всё равно слышал другое. Свой двор. Свои слова. Своё «эволюционировали». Я нервно усмехнулся.  Мои пальцы сжали телефон. Экран треснул бы, если бы я нажал чуть сильнее. Борис Леонидович тем временем ходил вдоль доски — мерно, как маятник. Туда-сюда. Туда-сюда. Его тень скользила по стене, и я поймал себя на том, что смотрю только на неё. — Посмотрите на Караваджо, — сказал он. Остановился, повернулся к аудитории, поправил очки. — Свет у него — это не освещение. Это инструмент давления. Он вырезает фигуры из тьмы так, будто мир сам решает, что показать зрителю, а что оставить за кадром. Он сделал паузу. Пауза повисла в воздухе — и я вдруг понял, что перестал дышать. — И это важный момент, — продолжил он тише. — Художник в барокко не добрый рассказчик. Он скорее… провокатор. Я чуть усмехнулся уголком рта. Криво, горько, сам не заметил как. Провокатор. Ну да. Я сегодня был тем ещё провокатором. Я включил телефон. Палец сам открыл мессенджер. Закрыл. Открыл снова. Я смотрел на диалог с Алиной. Закрыл. Открыл чат с Алисой. Ничего не написал. Закрыл. — Искусство, — продолжал преподаватель, и его голос стал чуть громче, чтобы вернуть внимание тех, кто отвлёкся, — всегда связано с интерпретацией. Но важно понимать разницу между интерпретацией и насилием над смыслом. Вот это уже зацепило. Я поднял взгляд — резко, будто меня позвали по имени. Шея хрустнула — слишком быстро повернул. Борис Леонидович стоял у окна, свет падал сбоку, делая его силуэт резче, почти агрессивным. Он смотрел куда-то в конец аудитории — возможно, на меня. Я не знал. — Когда вы начинаете навязывать зрителю единственно верное понимание, — сказал он, — вы перестаёте быть художником. Вы становитесь проповедником. Пауза. — А проповедь в искусстве редко работает честно. Я снова опустил взгляд. Не выдержал. В голове всплыло лицо Макса — не полностью, кусками. Улыбка — та самая, кривая, победоносная. Разворот к толпе — театральный, рассчитанный. «Ты сейчас себя слышишь вообще?» Я сжал зубы. Челюсть свело — я почувствовал, как желваки заходили под кожей. Откинулся на спинку стула. Стул жалобно скрипнул. Плечи всё ещё были зажаты — только теперь я это заметил. Я попытался опустить их, расслабить — не получилось. Они застыли где-то у ушей, как у человека, который ждёт удара. — Караваджо, — голос преподавателя стал чуть тише, почти интимным, — не объясняет зрителю, что чувствовать. Он ставит его в ситуацию, где чувствовать приходится. Он постучал мелом по доске — коротко, отрывисто. Звук прозвучал как выстрел. — И это принцип, который многие до сих пор не понимают. Я хмыкнул про себя. Хмыкнул — и тут же пожалел, потому что кто-то рядом услышал и покосился. Да. Понимают. Телефон завибрировал. Коротко, один раз. Я не посмотрел сразу — специально выдержал паузу, будто это могло показать, что мне всё равно. Потом всё-таки посмотрел. Пусто. Спам-рассылка. Я выдохнул. Неважно. Где-то на краю сознания снова всплыло: «Ты просто завёлся». И самое неприятное — в том, что часть меня уже начала с этим соглашаться. Не потому что он был прав. А потому что я слишком хорошо знаю, как это выглядит со стороны. И знаю, что правда — где-то посередине. И что её никто не ищет. Я опустил голову. Лоб почти коснулся стола. Сжал пальцы на телефоне чуть сильнее, чем нужно — так, что пластик жалобно скрипнул. И впервые за всё утро поймал простую мысль: Я всё ещё там. Во дворе. Просто тело уже здесь. *** Я зашёл в столовую, когда там уже почти никого не осталось. Тишина была не из приятных — просто пустая, давящая. Такая остаётся после потока людей, когда всё уже сказано, съедено и забыто. Я взял омлет. Он выглядел так, будто сам не понял, еда он или ошибка. Мне было всё равно. Кофе — как всегда: горький, честный, без сюрпризов. Сел у окна. Снаружи уже темнело. Я смотрел на своё отражение в стекле — уставшее, бледное, с тенями под глазами. И чувствовал, как внутри всё ещё гудит после сегодняшнего дня. После Макса. После пар. После этого дурацкого ощущения, что я всё время не там и не к месту. Только начал есть — напротив отодвинули стул. — Можно? Я поднял взгляд. Артём. Тот самый парень, которого Макс утром разложил перед всей группой. Он стоял с подносом, и по его виду было понятно — он уже сел у себя в голове, но тело ещё сомневалось. Пальцы сжимали край подноса слишком сильно, плечи были напряжены. Он волновался. Я это чувствовал. — Садись, — сказал я. Голос вышел ровнее, чем я ожидал. Он кивнул, резко, и тут же сел — неловко, задел коленом стол, вилка звякнула о край тарелки. Он сразу сделал вид, что так и надо. Мне стало немного стыдно за него. И за себя — за то, что я не умею делать такие моменты проще. Повисла пауза. Я ел, но вкуса не чувствовал. Артём — медленнее, больше для вида, чем от голода. Он ковырял омлет вилкой, но в рот почти ничего не отправлял. — Слушай… — начал он. Я не поднимал глаз, но внутри что-то дрогнуло. — Спасибо тебе еще раз  за сегодня.  Я пожал плечами. Сделал вид, что не понял, о чём он. Хотя понял. Конечно понял. — Забей. Он просто шумный. Имя Макса отозвалось внутри коротко и неприятно. Не мысль — скорее след. Как ушиб, который уже прошёл, но если нажать — всё равно больно. Я сделал глоток кофе. Слишком горячий. Обжёг язык. Не заметил. Артём вдруг поднял глаза. В них была настороженность. И благодарность, которую он не умел спрятать. — Слушай, Я тебе вроде писал в личку… насчёт поста. Я нахмурился. Что-то кольнуло в груди — не страх, скорее тревога. Такая липкая, противная. — Какого поста? Он моргнул. Его пальцы замерли на вилке. — Ну… там в паблике. Где работы с пленэра. Твоя вроде. Я медленно поставил стакан. Поставил так, чтобы не стукнуть. Но внутри всё зазвенело. — Подожди. Какой паблик? Артём пожал плечами. Он ещё не понял, почему я так реагирую. А я уже начал догадываться.  — Не помню точно. Мне просто попалось. Там были фотки этюдов, и твой тоже был. Я смотрел на него чуть дольше, чем нужно. В висках запульсировало. В груди стало тесно. — Я ничего не выкладывал. Он перестал жевать. Уставился на меня. — В смысле? — В прямом, — сказал я. Голос прозвучал глуше, чем я хотел. Тишина стала плотнее. Артём наклонился вперёд, положил локти на стол. Я заметил, как дёрнулся его кадык — он сглотнул. — Но я точно видел, — сказал он чуть тише. — Я ещё подумал, что это официально выложили после занятия. Я провёл пальцем по краю стакана. Пальцы были холодными. — Скинь ссылку. — Да, конечно, — сразу кивнул он. Но уже смотрел иначе. Не как на случайный разговор. А как на странность, которую не ожидал. В его глазах мелькнуло что-то — понимание? Тревога? Я не хотел разбираться. Я откинулся на спинку стула. Пружины скрипнули под моим весом. Усталость навалилась с новой силой. — Ладно, забей пока. Он кивнул, но тему не отпустил. Я видел, как он перебирает в голове слова — хочет спросить ещё что-то, но боится. — Кстати… про Макса, — сказал он наконец. Осторожно. Почти шёпотом. Я поднял взгляд. Внутри снова накрыло, и в голове пронеслось «эволюционировать». — Что? Артём чуть выдохнул — так выдыхают перед тем, как нырнуть в холодную воду. — Да ничего серьёзного… просто после сегодняшнего инцидента, он меня как-то… заметил. — неуверенно сказал он — В коридоре плечом задел. Специально. И сказал, что я без других вообще ничего не могу. Он усмехнулся — коротко, без веселья. Но я видел, как побелели его пальцы на вилке. — Ну, его стиль, — подитожил я. Я медленно отложил свою вилку. Положил её на край тарелки. Подумал о том, как ненавижу таких людей. Как ненавижу их уверенность в том, что можно просто так входить в чужую жизнь и вытирать об неё ноги. — И? — спросил я. — Да ничего. Просто неприятно, — ответил он. Пауза. Потом он добавил быстрее — так быстро, будто боялся, что я не дам ему договорить: — Я сам разберусь. Всё нормально. Слишком быстро. Слишком заранее. Я знал это «всё нормально». Оно всегда означало «ничего не нормально, но я не хочу тебя в это втягивать». Я сам так говорил сотни раз. Я кивнул. Не потому что согласился. А потому что сейчас любое моё вмешательство звучало бы как «я опять лезу не в своё дело». Как всегда. Мы снова замолчали. Ложка стукнула о тарелку — громко, резко в этой пустой тишине. Я смотрел в окно, на тёмное небо, на свет фонаря, который не мог разогнать темноту. И только теперь, впервые за весь разговор, я подумал не про Макса, и не про свое выступление утром. А про то, что никакого поста я не выкладывал. И это почему-то было важнее, чем хотелось признавать. Гораздо важнее. Просто я это еще не до конца понял.  *** Мы вышли из столовой вместе с Артёмом, и в дверях почти столкнулись с Лерой и её рыжей подругой. Тесно стало сразу — поток людей сзади подталкивал, рюкзаки цеплялись друг за друга, кто-то недовольно хмыкнул. — О, — Алиса остановилась первой, как будто специально. В её глазах загорелся тот самый огонёк, который всегда появлялся, когда она чувствовала возможность подколоть. — Наш новый герой. Я не понял кому из нас двоих она это сказала, поэтому пропустил реплику мимо ушей. Она посмотрела на Артёма так, будто он экспонат на экскурсии. Тот замер, не зная, куда деть руки. Я заметил, как он сжал лямку рюкзака, но он лишь глупо улыбнулся.  — Уже проводишь экскурсии первокурсникам по выживанию? — Алиса улыбнулась, и в этой улыбке было больше любопытства, чем злости. Артём дёрнулся, не понимая, шутка это или нет. Его взгляд заметался — на меня, на неё, снова на меня. — Я… да мы просто… — начал он, пытаясь подобрать слова. Он не выглядел неуверенно, скорее больше растерянно. — Да расслабься, — Алиса махнула рукой, легко, небрежно, как будто разогнала облако дыма. Она уже протянула ладонь для рукопожатия — открыто, без игры. — Я Алиса. Это Лера. Пауза. Лера кивнула. Почти незаметно — так, что если бы я не смотрел, не заметил бы. Не приветствие — скорее фиксация факта, что ты существуешь. Её взгляд скользнул по Артёму, задержался на секунду, потом ушёл в сторону. — Не пугайся, — добавила Алиса, кивнув в сторону Леры. — Она просто выглядит так, будто сейчас кого-нибудь морально уничтожит, но это по настроению. — Спасибо, — тихо сказала Лера, даже не глядя на неё. Голос ровный, без эмоций — но я уловил в нём ту самую ноту, которую она включала, когда хотела показать, что ей всё равно. Хотя на самом деле было не всё равно. Артём пожал руку Алисе так осторожно, будто это могло что-то сломать. И неловко улыбался, он очевидно чувствовал себя не в своей тарелке. И я не понимал почему? Он не казался неуверенным парнем, скорее просто неловким. — Вы это… про Макса говорили? — выдавил он, и я внутренне поморщился. Не надо было так прямо. Не здесь. Не сейчас. Я уже устал думать об этом утреннем недоразумении, но конечно же, не подал виду. Алиса сразу оживилась. Её глаза вспыхнули, уши, казалось, даже встали торчком — она чувствовала сюжет за версту. — О, так у вас уже внутренняя драма? — Мы не… — Артём запнулся, бросил взгляд на меня — растерянный, почти испуганный. — Там просто… ситуация была. Я не вмешивался. Пока. Просто стоял, прислонившись к косяку, и смотрел, как развивается этот маленький спектакль. Сил не осталось больше ни на какую социальную коммуникацию. Внутри всё сжалось — не от страха, от предчувствия. Алиса умела разворачивать разговоры так, что они потом не сворачивались обратно. Алиса прищурилась, будто уже складывала из этого сюжет для вечернего пересказа в общаге. — Ситуация — это когда кофе пролили. А у вас там, судя по лицу, был мини-конфликт. — она кивнула в сторону улицы. И до меня медленно начало доходить.  Лера наконец посмотрела на меня. Быстро. Чуть дольше, чем случайный взгляд. Без оценки — скорее фиксация. Как будто она ставила галочку: «видела, помню, учту». Я ответил спокойно — даже слишком спокойно, на грани безразличия: — Конфликт — громко сказано. Алиса улыбнулась: — О, он ещё и скромный. Я чуть поморщился. Не то чтобы я был готов к тому, что кто-то из одногруппников застал мою утреннюю несдержанность. Я больше не мог выдерживать взгляд Леры — не злой, просто фиксирующий. Оценивающий. Поэтому я легонько подтолкнул Артёма к выходу. Как бы извиняясь. Давая понять, что наша светская беседа закончена. Артём дёрнулся, но понял — и пошёл, не задавая вопросов.  Поток людей сзади слегка толкал в спину, и расстояние между нами сократилось само собой — я почувствовал запах её духов, лёгкий, цветочный, совсем не вязавшийся с её характером. И уже проходя, Алиса бросила через плечо: — Ладно, не пропадайте. Если что — зовите, мы любим смотреть, как люди «просто обсуждают ситуации». Она засмеялась — звонко, заразительно, и потащила Леру дальше. Та не сопротивлялась, просто шла, чуть склонив голову, как будто всё это было не про неё. Лера прошла рядом со мной. На долю секунды — почти ничего. Просто движение плеча в тесном проходе, когда два человека вынуждены делить пространство, которое не предназначено для двоих. Но она чуть задела меня локтем. Не случайно и не специально — скорее слишком точно, чтобы быть случайностью. Я почувствовал это прикосновение даже через толстовку. И уже уходя, она сказала, почти себе под нос: — Тяжелое утро, да? И всё. Они ушли. Алиса что-то говорила Лере, жестикулировала, та кивала — или нет, не разобрать. Их голоса смешались с общим гулом и исчезли за поворотом. Артём ещё пару секунд стоял молча, потом выдохнул, как будто только сейчас догнал происходящее. — У вас всегда так… или это сегодня просто удачный день? — он сказал это без претензии, скорее с осторожным любопытством. Даже улыбнулся краешком губ, но улыбка не задержалась. Я усмехнулся — уголком рта, криво. — Это ещё спокойный вариант. Он кивнул, но по лицу было видно — не очень поверил. Или не хотел верить. Его брови остались сдвинутыми, пальцы всё ещё сжимали лямку рюкзака. Мы вышли в коридор, где уже становилось шумнее. Люди расходились по аудиториям, кто-то спорил возле расписания, кто-то смеялся над шуткой в телефоне, кто-то просто стоял у окна и пил кофе. Обычный вузовский фон, который обычно не замечаешь. Но сегодня он как будто цеплялся. Каждый смех казался направленным в мою сторону, каждый взгляд — осуждающим. Паранойя. Или не паранойя. Артём вдруг чуть замедлил шаг. Я тоже сбавил темп. — Слушай… — начал он, помялся, подбирая слова. — А тот Макс… он всегда такой? Я понял к чему эти расспросы, о чём он спрашивает, хотя он пытался звучать нейтрально. Слишком осторожно. Слишком быстро отвёл глаза. Я пожал плечами. Движение вышло резким, плечи напряглись снова — я даже не заметил, когда расслабился. — Нет. Не всегда. Пауза. Я чувствовал, что должен добавить что-то ещё. И добавил: — Иногда хуже. Артём коротко усмехнулся, но без радости. Так усмехаются, когда врач говорит «ничего страшного», а ты уже всё понял по его глазам. — Отлично, — сказал он, и это «отлично» прозвучало как «плохо». Мы свернули к лестнице. Где-то сверху хлопнула дверь — тяжело, басовито, — и звук разошёлся по пролёту, как удар. Я на секунду замер, но это была просто дверь. Просто кто-то ушёл с пары. Я на секунду вспомнил его лицо там, у мольберта. Слишком уверенное. Слишком лёгкое. Как будто он не людей вокруг оценивает, а расставляет предметы по степени важности. И самое неприятное — он делал это не из злости. Он искренне не понимал, почему кто-то может быть против. Артём, будто прочитав моё молчание, добавил тише: — Он просто… реально так уверен в себе, или это он играет? Я хмыкнул. Даже не хмыкнул — выдохнул с каким-то горьким звуком. — У него это не игра. Это стиль жизни. Артём посмотрел на меня сбоку — в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Или на уважение. Или на то и другое вместе. — И ты с ним постоянно так? — спросил он. Я не сразу ответил. Потому что честный ответ был: да. Но не только так. Я бы сказал у меня так со всеми, но не стал. Честнее сказать. Мы с Максом не враждовали открыто — мы просто существовали в одном пространстве, и это пространство иногда взрывалось. Как сегодня. — Не постоянно, — сказал я наконец. — Просто он любит, когда люди реагируют на него. Артём кивнул, но стало видно, что он не до конца понял. Его брови сдвинулись ещё сильнее, на лбу залегла глубокая складка. — То есть… он специально это делает? — переспросил он. Я пожал плечами. — Не думаю, что он прямо садится и планирует. Просто ему нормально, когда всё крутится вокруг него. Он не замечает, что кому-то может быть больно. Думаю, это своего рода развлечение от скуки, и не более. Артём остановился возле кабинета живописи — видимо, у него тут была пара. Я тоже притормозил, хотя внутри всё кричало: просто уйти. Молча. Свалить. Домой. Уснуть часов на двадцать, чтобы забыть этот день.  — А ты тогда… — он запнулся, подбирая слова, и я видел, как краснеют его уши. — Ты из-за меня влез? Я посмотрел на него. Слишком прямой вопрос для человека, который ещё не понял, как тут принято выживать. В этом мире никто ни за кого не влезает — каждый сам за себя. Это правило я выучил давно. Но сегодня я его нарушил. — Не драматизируй, — сказал я, но вышло мягче, чем планировал. Гораздо мягче. Он кивнул, будто принял ответ, но не до конца. Его глаза всё ещё искали что-то в моём лице — может, подтверждение, что он не один. Может, просто человеческое тепло. — Всё равно спасибо, — сказал он. Я не ответил сразу. Потому что в таких моментах всегда есть неприятная тишина — когда ты либо выглядишь героем, которого спасают на обложках, либо человеком, который просто не прошёл мимо. И оба варианта одинаково раздражают, потому что оба неправда. — Забей, — сказал я наконец и кивнул на дверь в аудиторию. Мол, пора на пару. Он понял сразу. Конечно понял. — Ну пока, — улыбнулся Артём. Коротко, виновато, будто извиняясь за то, что вообще существует. И скрылся за дверью. Та с тихим стуком закрылась за ним. И только когда он вошел внутрь, я поймал себя на мысли, что Макс в этом всем не ушёл никуда. Он просто сменил комнату. Теперь он был здесь — в моей голове, в этом разговоре, в этих стенах. И мне это не нравилось. Совсем. *** После пар я плелся, сгорбившись под тяжестью холстов и своих мыслей. Спина ныла от неудобной позы. Вечерний город дышал сыростью — лицо сразу стало мокрым, волосы слиплись, а ветер норовил сорвать капюшон, то и дело задувая за воротник ледяными порывами. Мысль о посте не давала покоя. Она сидела где-то под рёбрами. Может, я сам его опубликовал? Голова шла кругом — слишком много странностей в последнее время. Слишком много совпадений, которые не тянули на случайность. Или я просто паранойю. Конфликт с Максом забрал все мои силы на сегодня. Я чувствовал себя выжатым и пустым. На повороте к дому, возле бара, где всегда было людно и пахло жареным луком и дешёвым пивом, холст неловко зацепил плечо идущего навстречу типа в кожаной куртке. Я даже не понял, как это вышло — просто устал, просто не рассчитал траекторию, просто слишком тяжело было тащить всё это в гору. — Слепой, бля? — он резко развернулся, толкая меня в грудь. Ладонь ударила в ключицу — больно, неожиданно. Я пошатнулся, потерял равновесие, и холсты с глухим стуком грохнулись на мокрый асфальт.  Промолчать. Просто промолчать. Я чувствовал, какую-то странную пустоту, как будто во мне не осталось сил даже на злость. Я наклонился за холстом, игнорируя его слова. Спина хрустнула, колени коснулись мокрого асфальта — джинсы промокли мгновенно. Неважно. Забрать работы и уйти. Но ботинок грубо придавил край холста. Прямо на угол, где только начинался рисунок. Я замер, будто бы прислушиваясь к своим ощущениям, пытаясь найти ответ. Смотрел на эту грязную подошву на своей работе и медленно, очень медленно поднимал голову. — Ты че, немой? — его голос прозвучал резко, с издёвкой. Он стоял, расставив ноги, руки в карманах, и смотрел сверху вниз, явно получая удовольствие от ситуации. — Извиняться будешь, или как? Я медленно поднял глаза. Взгляд упёрся в его лицо — широкое, с мясистым носом и маленькими, заплывшими глазками. Ну конечно. Ещё один. Вокруг уже начали притормаживать прохожие. Кто-то остановился, кто-то замедлил шаг. Замечательно. Просто замечательно. Ещё одно шоу для скучающего стада.  — А это обязательное условие для прохода? — раздался сбоку знакомый, весёлый голос. — Или сегодня акция? Я даже не удивился. Честно. После сегодняшнего дня меня уже ничего не удивляло. Эл. Он вынырнул из толпы так, словно всё это представление устроили специально для него. Лёгкий, расслабленный, руки в карманах джинсовки. Он появился будто из ниоткуда, и я не понял, стоял ли он там с самого начала или просто проходил мимо. — Чего? — мужик нахмурился, его маленькие глазки сощурились ещё больше. Он явно не ожидал подкрепления со стороны. — Да пытаюсь понять правила, — Эл присел на корточки, поднимая один из моих холстов. Он повертел его в руках, рассматривая, потом аккуратно промокнул край рукавом, и с улыбкой и легкостью добавил. — А то я поздно подошёл.  Несколько человек усмехнулись. Кто-то в толпе хрюкнул. Мужик раздражённо ткнул в мою сторону пальцем. — Этот придурок в меня врезался. — Верю, — кивнул Эл, поднимаясь на ноги. Он выглядел таким спокойным, таким уверенным, будто разговаривал с ребёнком, который устроил истерику в магазине игрушек. — И даже не извинился. — Я его сегодня уже видел, — Эл бросил на меня короткий взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то весёлое, почти дружеское. — Он в стену аудитории чуть не вошёл. Не знаю, может вход на платформу искал. А может, он их игнорирует в принципе. И это его новая философия.  Несколько человек рядом усмехнулись. Мужик невольно хмыкнул — не хотел, но получилось. Элу явно было весело, он перевёл взгляд на меня с усмешкой: — Ты посмотри на его лицо — Эл демонстративно обвел мое лицо своей рукой, — он вообще последние лет пять ни перед кем не извинялся. — добавил он мужику усмехаясь. Кто-то хрюкнул от смеха. Кто-то уже открыто улыбался, наблюдая за этим цирком. Напряжение в толпе заметно спало — Эл разряжал его, как сапёр, который умел обезвреживать бомбы с завязанными глазами. Я прикрыл глаза, чувствуя лишь усталость. Господи. За что мне это сегодня? — Ты его знаешь? — спросил мужик, косясь на меня, потом на Эла. — Второй день. — И уже защищаешь? — Да не защищаю я его, — Эл пожал плечами, и этот жест был таким естественным, таким невесомым, что мужик на секунду завис. — Просто ты споришь с человеком, который выглядит так, будто мечтает лечь и умереть прямо на этом тротуаре. Посмотри на него, он же даже не реагирует на нас. На этот раз засмеялось уже несколько человек. Девушка сзади прыснула в кулак, парень в капюшоне покачал головой, улыбаясь. Мужик невольно усмехнулся — коротко, одними уголками губ, — но тут же нахмурился снова, будто вспомнив, что должен злиться. — Очень смешно. — Немного смешно, — Эл кивнул, не споря. — Согласись. Он кивнул на холст под ногой мужика. — А вот это уже не очень. Убери ботинок. Мужик посмотрел вниз. Секунду поколебался. Я видел, как его лицо менялось — борьба между желанием настоять на своём и пониманием, что он выглядит дураком перед толпой. Немного подумав он всё-таки отступил. Шаг назад. Ещё один. — Больно надо мне эту мазню портить, — буркнул он, засовывая руки в карманы. — Отлично, — Эл даже не улыбнулся — он сиял. — Потому что если это современное искусство, то ты сейчас случайно поднял его стоимость. На твоём месте я бы с него требовал указать тебя как соавтора. В толпе кто-то засмеялся в голос. Напряжение схлынуло окончательно — люди расходились, кто-то ещё улыбался, качая головами, кто-то уже переключился на свои телефоны. Мужик закатил глаза. Махнул рукой. — Да идите вы оба. — Уже идём, — легко ответил Эл. — Эй, — вырвалось у меня раньше, чем я успел остановиться. Эл тут же повернулся ко мне. Вся его расслабленная поза, вся эта небрежность — тут же сфокусировалась на мне. — О, живой, — сказал он, и в его глазах заплясали чёртики. Я стиснул зубы. Челюсть свело — так сильно, что стрельнуло в висках. Толпа снова засмеялась. Кто-то из уходящих обернулся. Мужик махнул рукой и растворился в вечерней толпе. Подождав, пока тот уйдёт, Эл протянул мне поднятый холст. Его пальцы были холодными — я заметил, когда взял работу. — Опять витаешь в облаках, да? — он широко улыбнулся, ни капли не смущаясь. — Вторая встреча, и ты снова с кем-то сцепился. Я мельком взглянул на него. Ничего не сказал. Не сцепился. Даже не собирался. Просто ещё один идиот решил, что ему что-то должны. Всё, что я хотел — это дойти до дома и упасть на диван.  Только вслух я ничего не сказал. Быстро собрав остальные работы — я развернулся и пошёл дальше. К дому.  Не оборачиваясь. — Слушай, ты вообще разговаривать умеешь? Я сделал ещё несколько шагов. Кроссовки хлюпали по лужам. Холмы давили на плечи, лямка врезалась в шею, но я не остановился. Ну вот опять. С утра один конфликт. Потом эта дурацкая пара. Теперь ещё этот тип в кожаной куртке. Как будто весь мир сегодня решил проверить меня на прочность. И каждый раз, когда я думал, что всё закончилось, появлялся новый — с новым вопросом, новой претензией, новым поводом заставить меня чувствовать себя не в своей тарелке. — Ладно, молчание — тоже ответ, — донеслось сзади. Шаги не отставали. Я слышал их — ритмичные, лёгкие, не такие, как мои. Мои были тяжёлыми, усталыми, нога за ногу. Его — пружинистыми, быстрыми. Я молчал. Капюшон глушил звуки — ветер, шаги, его голос, — но не до конца. Я всё равно слышал. Эл наклонился чуть ближе, и я увидел краем глаза, как он поправляет ремень рюкзака — небрежно, одной рукой, на ходу, не сбиваясь с ритма. Он был расслаблен. Абсолютно. Будто мы шли вместе уже сто лет, а не встретились десять минут назад. Я раздражённо выдохнул. Плечи напряглись ещё сильнее. Спина затекла. — Чего тебе? — спросил я, и голос прозвучал глухо, недовольно. Эл тут же чуть впереди, чтобы я видел его лицо. В его глазах плясало довольство — такое явное, что я почти закатил глаза. — О, заговорил, — сказал он, и в голосе его была победа. Маленькая, ничтожная, но победа. — Поздравляю, — ответил я, не скрывая сарказма. — Спасибо, — он улыбнулся шире, и эта улыбка почему-то бесила ещё сильнее. Не потому что была злой — она была слишком искренней. Слишком открытой.  Я бросил на него короткий взгляд. Он улыбался. Не издевательски. Не нахально. Просто улыбался — как человек, которому хорошо. И это почему-то раздражало больше, чем если бы он ржал в голос. — Так чего тебе надо? — Да ничего особо, — он пожал плечами, снова этот лёгкий, невесомый жест. — Просто подумал, вторая встреча, а я даже имя твоё не знаю. — Дима, — сказал я, и добавил, не скрывая раздражения: — Неприятно познакомиться. Я бросил на него недовольный взгляд — всё? Теперь отстань от меня. Эл даже бровью не повёл. — Обычно люди хотя бы пытаются поддержать разговор, прежде чем послать меня, — заметил он. — Обычно люди не ходят за незнакомыми. — Мы уже почти знакомые. Я узнал твоё имя. — Два раза столкнулись, — возразил я. — Для судьбы вполне достаточно. — Он посмотрел на меня с вызовом. — Не находишь? — Господи, — выдохнул я, чувствуя, как внутри закипает что-то среднее между злостью и усталостью. Сил на этот разговор не было. Совсем. Эл рассмеялся. Легко. Беззлобно. Так, будто ему вообще никогда не приходилось думать о том, как звучат его слова. — Ты всегда такой? — спросил он. — Какой? — переспросил я. — Будто тебя существование окружающих лично оскорбляет, — ответил он, и в его голосе не было насмешки — только любопытство. Как у ребёнка, который впервые видит ёжика и пытается понять, колется он или нет. Я сжал край холста. Пальцы побелели. — А ты всегда такой? — Красивый? — он ухмыльнулся. Я посмотрел на него. В упор. Без улыбки. — Невыносимый. — Тоже принимается, — он расплылся в улыбке, и это была такая чистая, незамутнённая самоуверенность, что я почти засмеялся. Почти. Несколько секунд мы шли молча. На удивление, он не спешил заполнять тишину. Не говорил ничего, не шутил, не пытался меня разговорить. Просто шёл рядом, смотрел вперёд, и его дыхание было ровным, спокойным. Я краем глаза наблюдал за ним. Он шёл расслабленно, чуть покачиваясь, руки в карманах, взгляд ленивый. Его ботинки стучали по асфальту в такт моим — он специально подстроился или так совпало? Я не знал. — Знаешь, — вдруг сказал Эл, и его голос стал тише, без этой привычной игривости, — этот парень реально хотел подраться. — Знаю, — ответил я коротко. — А ты даже не огрызнулся. Я промолчал. — Устал. Слово вырвалось раньше, чем я успел его остановить. Я сам удивился тому, как легко оно слетело с языка — без фильтра, без защиты, просто так. Эл повернул голову. Впервые за всё время без улыбки. Без этой его вечной лёгкости. Он просто смотрел — изучал, прикидывал, взвешивал.  — Тяжёлый день? — спросил он тихо. Я поморщился. Как будто меня ударили — не больно, но неприятно. — Не твоё дело, — сказал я. — Ладно, — ответил он. И опять — эта лёгкость. Без обиды. Без попытки вытащить из меня подробности. Без «ну расскажи, я пойму». Просто «ладно». И почему-то именно это заставило меня не ускорить шаг и не послать его окончательно. Он даже не обиделся. Это раздражало. Нормальные люди обижаются. Или огрызаются. Или уходят. Этот почему-то продолжал идти рядом, чуть покачиваясь,  — как будто мы друзья с детства, а не два случайных знакомых, которые второй раз столкнулись на улице. — Тебе заняться нечем? — спросил я, не глядя на него. — Сейчас — нет, — ответил он легко, даже не задумавшись. — Друзей нет? — Есть, — он пожал плечами, и этот жест был таким небрежным, таким уверенным, что хотелось ударить. — Тогда почему ты не с ними? — я бросил на него короткий взгляд. — Потому что сейчас я с тобой, — сказал он, и в его голосе не было ни капли иронии. — Какая трагедия, — буркнул я. — Согласен, — кивнул он, и уголок его рта дёрнулся вверх. Я поморщился. Он опять улыбался. Как будто разговор шёл совсем не так, как я пытался его вести. Как будто я не посылал его, а приглашал на чай. — Ты ко всем так липнешь? — спросил я. — Нет, — ответил он. — Тогда почему ко мне? На секунду он задумался. По-настоящему — не для красного словца, не для того, чтобы сделать паузу. Я видел, как его брови чуть сдвинулись, как взгляд стал глубже. Он перебирал варианты, и это было видно. — Не знаю, — сказал он наконец. Это был первый честный ответ за весь вечер. Без улыбки, без игры, без желания понравиться или отшутиться. Просто «не знаю». Я даже не сразу нашёлся что сказать. — Не верю, — ответил я. — Я серьёзно, — он пожал плечами, и его руки чуть напряглись — Обычно люди либо пытаются понравиться, либо посылают меня сразу. А ты... — он замолчал, подбирая слово. — А я что? — спросил я. — А ты сначала смотришь так, будто хочешь убить, — сказал он, и в его голосе проскользнула усмешка. — Хорошее начало. — Потом молчишь, — продолжил он. — Ещё лучше. — Потом опять смотришь так, будто хочешь убить, — закончил он, и на его лице расплылась улыбка. Я закатил глаза. Эл рассмеялся — тихо, без издёвки, и это почему-то бесило меньше, чем должно было. — В таком случае это глупость или храбрость? — поддел я его. — Хотя я в храбрость не верю. Эл сунул руки в карманы. Его плечи расслабились, он чуть откинулся назад, будто обдумывал ответ. — А я и не храбрый, — сказал он. — Не ври, — бросил я. — Не вру, — он покачал головой. — Мне тоже страшно иногда. Я нахмурился. Смотрел на него — на его расслабленную позу, на его лёгкую улыбку, на то, как он шёл рядом, будто ничего в этом мире не могло его задеть. Признаться что тебе страшно - может только сильный человек.  — Тогда почему ты ведёшь себя так, будто тебе плевать? — спросил я. — Потому что если ждать момента, когда перестанет быть страшно, можно вообще ничего не сделать, — ответил он. Несколько секунд я молчал. Ветер трепал край холста, поднимая воротник моей куртки. — Звучит как дешёвая цитата из интернета, — сказал я. — Возможно, — согласился он. — Ненавижу такие цитаты. — Я заметил, — уголок его рта дёрнулся. И почему-то это выглядело честнее любой улыбки. Я смотрел на него и думал: кто он? Почему он здесь? Почему не уходит, когда его посылают? Почему не злится, когда на него рычат? — Ты просто не похож на человека, который чего-то боится, — сказал я. — А ты не похож на человека, который умеет принимать помощь, — ответил он. Я резко посмотрел на него. Внутри что-то кольнуло — не больно, скорее неприятно, как укол булавкой. — Это был наезд? — спросил я. — Это было наблюдение, — ответил он спокойно. — Очень умное? — Средней паршивости, — пожал он плечами. Я неожиданно фыркнул. Тихо, почти беззвучно — просто выдох через нос с каким-то гортанным звуком. И тут же пожалел об этом. Потому что Эл заметил. Конечно же заметил. Его глаза вспыхнули, улыбка расплылась от уха до уха. — Так, подожди, — сказал он, подаваясь вперёд. — Даже не начинай, — предупредил я. — Ты сейчас смеялся? — он почти подпрыгивал на месте. — Нет, — отрезал я. — Я слышал, — он ткнул в меня пальцем. — У тебя галлюцинации. — Я не могу поверить, — он прижал свободную руку к груди, изображая обморок, — ты только что добровольно издал положительный звук. — Отстань, — потребовал я. — Не отстану — мотнул он головой. — Почему? — Потому что ты снова выглядишь так, будто хочешь спрятаться от всего человечества под ближайшим кустом, — сказал он, и его голос стал тише, почти серьёзным. Я закатил глаза. — Ты невозможный. — Мне это часто говорят, — улыбнулся он. — И тебя это не напрягает? — спросил я. — Нет, — ответил он. — Почему? Эл задумался. По-настоящему — на пару секунд. Его лицо стало серьёзным, почти уставшим. Я заметил, как его плечи чуть опустились, как он переложил холсты из одной руки в другую. — Наверное, потому что я давно перестал пытаться нравиться всем, — сказал он тихо. Я замер. Вот это уже не вязалось с тем, что я видел. С человеком, которому улыбались все подряд. С человеком, который готов был выпрыгнуть из штанов, лишь бы ты ему улыбнулся. С человеком, который умел разговаривать с кем угодно. С человеком, которого невозможно было представить одиноким. — Врёшь, — сказал я. — Может быть, — он улыбнулся. Но на этот раз как-то устало. И впервые за весь вечер мне показалось, что я вижу не только солнечную сторону. Что там, за этой вечной улыбкой, есть что-то ещё — трещины, тени, то, что он прятал ото всех. Мы шли молча. Тишина не давила — она просто была. Как третий между нами, молчаливый, наблюдающий. — Не понимаю тебя, — сказал он вдруг так прямо и легко.  — Взаимно, — ответил я.  — Нет, серьёзно, — он пнул камешек, который попался ему под ногами — Ты смотришь на людей так, будто заранее ждёшь от них какую-то гадость. Я отвёл взгляд. Попал. Он попал прямо в цель, и я чувствовал, как это слово — «ждёшь» — застревает где-то под рёбрами. — Богатый жизненный опыт, — сказал я. — Мрачновато, — заметил он. — Зато эффективно. — Не уверен, — покачал он головой. — Мне не нужно твоё мнение, — отрезал я. — Тогда почему отвечаешь? — спросил он. Я открыл рот. И закрыл обратно. Потому что ответ мне самому не нравился. Потому что если бы мне было всё равно, я бы молчал. А я не молчал. Эл замечает это и довольно щурится, как кот, который стащил сметану. Чёртов клоун. — Видишь? — сказал он. — Замолчи, — попросил я. — Есть, сэр, — он приложил два пальца к виску, отдавая шутливый салют. Минуты две мы идём в тишине. На удивление, он действительно замолкает. Не шутит, не комментирует, не пытается разговорить. Просто идёт рядом, смотрит вперёд, и его дыхание ровное, спокойное. Я уже начинаю думать, что разговор закончился, когда он вдруг говорит: — Кстати. — Что ещё? — устало спрашиваю я. — У тебя краска в волосах. Я замираю. Не останавливаюсь — просто перестаю дышать на секунду. — Где? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вот тут, — он поднимает руку. Просто показывает. Даже не касается меня — палец застывает в сантиметре от моего виска. Но тело реагирует быстрее головы. Я резко отшатываюсь — так, что холсты едва не падают. Всё внутри сжимается: плечи подскакивают к ушам, спина выгибается, будто я жду удара. Капюшон тут же оказывается натянут ниже — я даже не помню, как это сделал. Сердце ударяет куда-то в горло, в виски, в кончики пальцев, которые вдруг стали ледяными. Черт. Черт. Черт. Повисает тишина. Эл замирает. Его рука остается в воздухе всего на секунду, после чего он медленно опускает её обратно. Очень медленно. Осторожно. Как будто я дикое животное, которое может лягнуть в любую секунду. Его лицо меняется. Исчезает ухмылка. Исчезает эта его вечная лёгкость. Он смотрит на меня — внимательно, спокойно, без шуток. — Я не собирался тебя трогать, — говорит он. Голос неожиданно ровный, мягкий. От этого становится только хуже. — Знаю, — выдавливаю я. Ложь. Я понятия не имею, что именно меня так дернуло. Точнее, имею — но думать об этом сейчас, здесь, с ним, я не хочу. — Дим, — говорит он. Я впервые слышу, как он произносит моё имя. Оно звучит как-то по-другому в его голосе — не так, как я привык. Без сарказма, без насмешки. Просто имя. Я смотрю на него. И почему-то от этого хочется одновременно сбежать и остаться. — Всё нормально, — говорю я. — Ага, — кивает он, но в его глазах я вижу — не верит. Молчание. Неловкое. Тяжёлое. Я смотрю в асфальт, рассматриваю трещины, которые бегут от моих ног куда-то в темноту. Он — куда-то вперёд, в серую вечернюю даль. Потом Эл шумно выдыхает. Я слышу, как воздух выходит из его лёгких — медленно, с каким-то усилием. — Ладно, — говорит он. — Что ладно? — переспрашиваю я. — Ничего, — он пожимает плечами, и это движение возвращает нам немного воздуха в пространство между нами. — Будем считать, что я случайно наступил на мину. Я невольно поднимаю голову. Смотрю на него — на его спокойное лицо, на расслабленные плечи. И почему-то этот образ — заставляет меня выдохнуть. — Очень смешно, — говорю я. — Вообще нет, — отвечает он. И вот тут я понимаю: он действительно не смеётся. Не лезет дальше. Не расспрашивает. Не пытается выяснить, что со мной не так. Просто принимает отказ. Как будто имеет право. Как будто знает, что так надо. И почему-то именно это сбивает с толку сильнее всего. Он протянул руку к холсту. Не спросил — просто взял. Я не вырвал. Не послал. Просто разжал пальцы и позволил. Мы пошли дальше. Будто так и надо. Теперь уже молча — но это молчание не режет, не давит, не требует заполнения. Оно просто есть. Как пауза между нами, которая не нуждается в объяснениях. — Кстати, — говорит он. — Господи, — вздыхаю я. — Переживаешь за него? — он косится на меня с ухмылкой, кивая на холст. — За тебя не переживаю точно, — отвечаю я. — Какая тёплая дружба, — вздыхает он театрально. Я фыркаю. Почти смеюсь. Почти. Эл тут же косится на меня — его голова поворачивается резко, глаза вспыхивают, как у ребёнка, который увидел долгожданный подарок. — Это снова был смех? — спрашивает он с надеждой. — Нет, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал серьёзно. — Был, — не верит он. — Отдай холст, — прошу я. — Не-а, — качает он головой. И впервые за весь вечер я не хочу придушить его прямо на месте. Только слегка. Самую малость. Когда мы доходим до моего дома, уже почти темно. Фонари ещё не зажглись, и двор тонет в серых сумерках. Я забираю холст из его рук. Кивая как бы в благодарность. Некоторое время стою молча. Смотрю на него. Он стоит напротив, сунув руки в карманы, и его лицо в полутени кажется другим — моложе, что ли. Или просто не таким ярким. Эл тоже молчит. Редкое явление. — Слушай... — начинаю я. Он вопросительно поднимает бровь. Черт. Ненавижу это. — Я тогда... — слова застревают. Я чувствую, как они комкаются в горле, как не хотят выходить. — Что? — спрашивает он тихо. — Ну, — я раздражённо тру затылок, чувствуя под пальцами холодную кожу. — Не на тебя орал. Эл смотрит пару секунд. В его глазах — не удивление, не насмешка, а что-то другое, тёплое, почти мягкое. Потом улыбается. Не своей обычной, широкой улыбкой. Совсем чуть-чуть — одними уголками губ. — Я понял, — говорит он. Меня это почему-то бесит. — Не зазнавайся, — бросаю я. — Поздно, — разводит он руками. — Идиот. — Мне говорили, — кивает он. Я закатываю глаза, подхватываю холсты, перекидываю лямку рюкзака через плечо. Дёргаю дверь подъезда — она тяжёлая, поддаётся с трудом, и я уже почти скрываюсь в темноте лестничной клетки, когда бросаю через плечо: — Ты... нормальный. — Вот это сейчас было оскорбление или комплимент? — кричит он мне в спину. — Для солнечного типа — комплимент, — отвечаю я, и дверь захлопывается раньше, чем он успевает сказать что-то ещё. Поднимаясь по лестнице, я чувствую, как горят уши. Как в груди разливается что-то тёплое, непрошеное, чужое.  Я не понимаю, что это было. Не понимаю, зачем он пошёл со мной. Не понимаю, почему я не послал его. Не понимаю, почему мне стало легче. Я поднимаюсь на свой этаж. Открываю дверь. Захожу в квартиру — тёмную, холодную, пахнущую растворителем и красками. Прислоняю холсты к стене. Снимаю рюкзак. Падаю на диван, Не включая свет — только настольную лампу, которая выхватила кусок комнаты. Закрываю глаза. Я на секунду даже расслабился. Это было ошибкой. Телефон завибрировал. Я достал его, не глядя особо — рабочие чаты, наверное. Преподаватель скинул новое задание. Или Алина беспокоится , дошёл ли я, в последнее время мы мало общались, на нас навалилось много дел. Неизвестный номер. Я нахмурился. Палец завис. Внутри шевельнулось что-то липкое, неприятное. Потом сообщение открылось само, будто я уже знал, что там будет что-то не то.  «Тебе идет капюшон». Телефон замер в руке. Дыхание перестало — просто остановилось, как будто кто-то нажал на паузу. Я застыл. Просто текст. Без угроз. Без смайлов. От этого стало неприятнее, чем если бы там была угроза. Телефон снова дрогнул. Теперь — фото. Я открыл его. И сначала ничего не понял. Коридор университета. Камера наблюдения. Угол знакомый — одна из тех, что висит у главного входа. И я на фото. Иду по коридору с холстами. Капюшон на голове. Снимок сделан чуть сверху — обычный ракурс камеры. Но проблема была не в этом. Проблема в том, что я не помнил этого момента. Не помнил, чтобы кто-то стоял рядом. Не помнил, чтобы вообще кто-то смотрел на меня в тот момент. Телефон выскользнул из руки — влажные пальцы не удержали — и ударился о пол. Глухо, мерзко, пластик звякнул об паркет. Я не поднял его сразу. Сердце билось слишком громко для тишины этой квартиры. Затем пришло новое сообщение. «Ты всегда так быстро уходишь после пар». Я медленно сел на край кровати. Пружины жалобно скрипнули под весом. Я сжимал телефон в руке, глядя в одну точку на стене. Там, где обои расходились швом, давно, ещё от предыдущих жильцов. Значит, кто-то знает. Где я учусь. Когда выхожу. Как выгляжу. Кто-то смотрел. Не один раз. И не случайно. В теле разливался беспросветный ужас.