Настоящее Преступление

Вечером… вышло немного некрасиво, да. Роз долго ворчала, что старшие ее даже не встретили, как обещали, но ругалась она явно больше для виду — глазки-то у самой блестели, когда она… поедая заказанные роллы, в телефон утыкалась. Лали успела заметить, что переписывалась она с Глебом. Значит… успели нормально так познакомится, да?.. Им бы с Серафимом запереживать, учитывая, насколько Глеб Роз старше, но… наверное, они все-таки все еще очень хуевые брат и сестра. Потому что после вчерашнего… да разомлели оба, мягко говоря. А еще Роз явно ожидала, что в этой трехкомнатной квартире ее либо отправят спать на диван в гостиной, либо она останется в комнате Лали вместе с ней… но, к ее настороженности, ей презентовали… ну, да, собственно, комнату Лали. Но… без самой сестры. Она-то ускакала спать вместе с Серафимом… в его комнату. Роз пока не придала особого значения — она же знала о… травме своей старшей. Полтора года — слишком маленький срок, чтобы оправиться, вот и… мало ли, как у них тут все теперь, да?.. Самая очевидная и, одновременно с этим, странная мысль пока ее юную головушку не посетила. Зато вот утром… Завтракали они втроем в гостиной пиццей, которая вчера приехала вместе с роллами. И Лали вот… совсем травмированной не выглядела. Напротив даже — шоколадные глаза горели, она постоянно смотрела на Серафима и улыбалась, старалась лишний раз его как-нибудь коснуться… и он-то отвечал тем же самым, блять. Вот тут-то Роз с подозрением глаза и сощурила. А потом… Лали, щебеча что-то о том, какие потрясающие коктейли делает их Сима на работе, замолкла и отвлеклась на пришедшее на ее телефончик сообщение. Вчиталась и… — Вика с Колей зовут нас сегодня на шашлыки к себе на дачу, — объявляет она. — Отметить начало лета типа. Роз знала, что Лали за последние полтора года… да не бывала нигде, кроме института Сербского, когда виделась со своим профессором, и кроме бара, где работал Серафим. Даже гулять не любила. Пряталась все время, лишний раз нос на улицу не высовывала. А тут… аж за город? Прям… с другими людьми?.. Вика и Коля были ее старыми друзьями ещё по университету — оба учились на другом факультете, на социальной психологии. И типа… когда Лали вообще в последний раз с ними добровольно виделась?.. Это знал и Серафим. Последние полтора года их квартира была закрытой территорией для всех. Все доставки заказывались исключительно с функцией «оставить у двери», неважно, «Вайлдберрис» это или какой-нибудь дорогущий ресторан. Он даже с хозяйкой квартиры общался исключительно в мессенджерах и деньги просто переводил на карту, потому что… в их маленький, такой хрупкий, но бесконечно счастливый мирок не должен был просочиться никто чужой. И потому сейчас он аж расцветает, блять. У него на коленках лежала огромная коробка с пиццей, потому что Серафим был кровожаден — объедал корки, оставляя Лали именно начинку, чтобы она не ела безвкусное тесто. И, пользуясь этим укрытием, Серафим с ней пальцы переплетает, соглашаясь: — Пиздато. У меня как раз выходной же. Как и хотели. И вот по глазам этим влюбленно-сияющим так легко можно было понять, что Роз в этот план никто включать не собирался. Наверное, малявка уже скоро догадается, что и Серафим ни на кого и никогда не смотрел такими глазами, как на Лали сейчас. А может, уже и поняла. Оправдываться он все равно и не планировал. Он просто… позволял им с Лали наконец-то быть, блять, по-настоящему счастливыми. — С меня мясо, — усмехается он, с трудом борясь с желанием… просто ей голову на плечо положить. И чуть ли не урчать, ага. — И тебе все самые пиздатые кусочки. Разумеется, у нашей вечеринки строгий рейтинг восемнадцать плюс, но… Ладно, возможно, как для старшего брата, это будет худшее решение в его жизни. Но его хуй буквально вчера был внутри другой младшей сестры, так что… о какой, так сказать, этикете старшего брата вообще может идти речь? — Но у Глебаса сегодня тоже выходной, — хмыкает Серафим. — Это так. К сведению. — А я знаю, — фыркает Роз. Разумеется. Он ей уже об этом написал. — Да уж, когда я к вам ехала, я рассчитывала немного… типа не на это… — снова ворчит младшая из сестер, но… снова не рычит по-настоящему. Вредничает. — Удачи вам на ваших шашлыках. И поднимается из-за стола, направляясь в выделенную ей комнату. — Есть мнение, что она сейчас будет рыться в моем комоде, чтобы спиздить что-нибудь откровенное на свидание с Глебом… — тихо хихикает Лали. — Но я сделаю вид, что не догадалась и не заметила. А мы… Поедут на природу, ага? Лали после вчерашнего… действительно чувствовала себя словно заново ожившей. Воскресшей даже. Когда травма уже начала заживать, ее тревожность стала подкрепляться иным страхом — Лали искренне боялась, что ее буйным цветом расцветшие чувства к родному брату могли оказаться односторонними. А Серафим ведь… действительно окончательно всем ее миром стал. На одной из сессий с Авраамом Самуиловичем они поднимали эту тему. Лали не говорила прямо о своем сексуальном влечении к Серафиму, но размыто намекала на романтическую сторону, говоря о своей… почти одержимости братом. О паническом страхе его потерять. Честно признавалась профессору, что живет и дышит только им. Тогда врач резонно спросил: «какое Лали видит будущее лично для себя, какой Лали она представляет себя через, скажем, пять лет?»… Она ответить не смогла. Замялась, рассуждая… мол, лично себя, как полноценную личность, она не видит уже давно. И вообще старается не думать о будущем, потому что все свои прежние планы давно похоронила. Раньше она замуж хотела. Даже если не за Ваню… то вот о своем напарнике, Давиде, невольно думала. Детей хотела. Карьеру научного сотрудника мечтала построить. А теперь… Никакой нормальности ей не светит точно. Никакой свадьбы — ее жених был застрелен у нее на глазах. Крохотные кусочки его мозгов прилипли к ее белоснежной фате, а его кровь стекала по ее лицу. Платье все в крапинку алым стало. А… дети? Зачем нужны дети в мире, который Лали, как профайлер, видела насквозь? В котором есть такие люди, как… Трофимов?.. Да и работать дальше в криминологии она тоже больше не могла. Триггерило, блять. Все снова и снова раз за разом упиралось… в Трофимова. Лали пыталась объяснить это профессору, подмечая, что в уюте и безопасности она находится только с братом. Только с ним ей хорошо и спокойно. И она больше не может строить никаких далеко идущих планов, потому что… теперь знает, как легко мечту можно сломать. Как жизнь непредсказуема. Так неужели ей нельзя… просто отдаться моменту? Жить… настоящим? С Серафимом. Только с ним. Она же давно… так давно его любит. И знает, что никто не поймёт ее лучше. Они же… одно целое, блять. — Давай собираться?.. — мурлычет Лали, пока трется кончиком носика о скулу брата. — Я напишу Викуське, что мы приедем… в течение пары часов, я предполагаю?.. — Не, ну, если у нас потом шанс будет показать, какие мы и друзья херовые, то я и за пять минут долететь могу, — прыскает от смеха Серафим, пока сам… блять, да он сейчас урчать начнет сам. Даром, что в их негласной семейной животной иерархии он был скорее вороном, а вот девочки — какими-нибудь пиздец красивыми леопардессами. Ну из тех вот, с длиннющими ресничками. — Шучу. Или нет… И снова смеется, когда ловит ее лицо в свои ладони, чтобы поцеловать. Справедливости ради, в любую секунду обратно могла вернуться Роз, что-то спросить или уточнить, и застала бы она старших в самом… вызывающем вопросы положении, но Серафиму было так исключительно насрать. Ему всегда нужна была только Лали. Типа… это ебнуто, конечно, когда вы уходите в полную изоляцию, взаимодействуя только друг с другом. Где-то в глубине души Серафим все-таки понимал, что… вот такое вот их совместное проживание с Лали точно не делает сестре лучше. Но… Неделя после ее потери была Адом. И потому, когда вороны повели Серафима, он до трясущихся поджилок боялся, что они ведут его к телу Лали. Наверное, он, блять, даже до сих пор смерть Доры не осознал, которую хоть и не смог полюбить, но она все-таки была совсем не чужим человеком… Все затмил страх за Лали. Животный, блять, первобытный ужас. И до сих пор он сидел где-то там, за ребрами, боясь позволить… доверить ее кому-то другому. Боясь отпустить. Это была больная любовь, начиная с того самого места, где они — родные по крови брат и сестра. Но разве… оно делало ее менее искренней? И сейчас Серафим Лали просто к себе на колени утягивает, прижимая к себе. В макушку целует, бормоча из-за этого чуть глухо, но при этом чертовски искренне: — Я тебя пиздец как сильно люблю… А она только смешно, по-детски почти отфыркивается, все равно изъебываясь так, чтобы голову задрать и дотянуться хотя бы до шеи брата… и тут же в нее своими зубками и впиться. Не сильно, но все равно ощутимо… и заодно оставляя микрослед. — Нет, я сильнее!.. — совершенно по-злодейски хихикает она. Ведь… не было до прямым тому доказательством то, как именно рядом с Серафимом Лали прям… выздоравливала? Рядом с ним она становилась такой, какой ее даже ее парни до этого не видели. Ни Никита, ни Ваня. Может, потому что… с ними она была, потому что считала, что… так надо?.. и если тот же Никита в свое время, в девятом-то классе, смог зачаровать ее своими дед-инсайд-речами — но какие подростки в то время не были мертвы внутри, а?.. то вот Ваня… постфактум, вот именно сейчас, Лали понимала, что никогда бы не сделала его счастливым на все сто, стань его женой. И нет, его смерть — это ужасная трагедия, и чувство вины на случившееся будет преследовать Плаксу до конца ее дней, но… Это было бы чувство вины именно из разряда «если бы я рассталась с ним раньше и отменила эту свадьбу, он был бы жив и имел бы шанс найти женщину, которая бы любила его по-настоящему». Ведь… Трофимов бы не тронул его просто так. Дело было именно в свадьбе… как в неком обряде что ли?.. То есть… это должно было быть не просто массовое событие, на котором можно покрасоваться, что, несомненно, важно для психопатично-нарциссической личности, нет… это был апогей. Апогей их истории с Лали. Которая теперь завершена. В этом она убеждала себя каждый сраный день. Трофимов останется за решеткой до конца своих дней без права на УДО. Все. И потому… здесь и сейчас она может себе позволить зацеловывать шею Серафима, намеренно… тоненько, тихонько совсем при этом поскуливая. — А ты поможешь мне выбрать наряд?.. — снова мурлычет Лали. — Знаешь ли, это мой первый выход в свет за полтора года куда-то дальше психиатра и твоего бара… Точно же. Психиатр-бар-дом. Дом-бар-психиатр. Иногда звенья этой дурной цепочки могли вставать в другом порядке, но от перестановки слагаемых сумма нихера не менялась. Это была тотальная изоляция по всем фронтам, и в моменте это как-то… кольнуло, блять. Но Серафим все равно улыбается, когда ворчит: — Ну, если ты продолжишь так сладко скулить, то я буду тебя раздевать, а не одевать… По итогу да, они собираются быстро. Лали — красивая, Серафим — в том, что из шкафа первым вывалилось. Младшая сестра вверяется в руки нищего бармена-героинщика, старше ее на четырнадцать лет, но Серафим, наверное, слишком верил в Глеба, чтобы как-то этому препятствовать. Хотя от стеба про «предохраняйтесь» всё-таки не сдержался. Это был будний день, утро — дороги почти пустые. В бэхе Серафима Лали врубила свою музыку, и они весьма весело флексили, обсуждая… да всякую ерунду. Серафим страдал, что к хаски хочет еще какую-то всратую малинуа. Чтобы вот прям объебанную, чтобы голосила и орала… А потом он почувствовал. Они ехали с открытыми окнами. Чтобы, что называется, больше вайба было. Чтобы такая… свобода. Серафим почувствовал такой сладкий запах… гнили. Он знал, что так пахнет разложение. Он знал, что так пахнет… смерть. В какой-то момент старший Плакса словно выключается. Он не слышит, что говорит сестра, не чувствует прикосновений — Серафим даже из окна высовывается, словно ищейка, по следу идущая. Он едет дальше, дальше, быстрее, пока не сворачивает с дороги, чем озадачивает и даже пугает Лали. Ее секундный визг мог бы отрезвить Серафима, но не ее. Он чувствует, как когтистые лапы в обманчивой ласке касаются щек, заставляя смотреть куда-то вправо. Его заставляют поднять руку, указывая в ту же сторону, где дальше, в полях, над телом уже кружили главные вестники смерти — вороны. — Ankus, — хрипит Серафим не своим голосом, а гораздо более низким и каркающим, пока его глаза заливает инфернальным, божественным золотом. На древнекельтском это значило «смерть». И вдруг Лали понимает, что… это слово знает. Не знает его перевода, не знает даже приблизительного значения, но само произношение, то, как звуки словно невидимыми крючками цеплялись друг за друга, как незримо сплетались… она уже слышала. Слышала это слово в цепочке других таких же непонятных ей слов. В… В подвале?.. Точно. Была какая-то… комбинация?.. Или даже… целая фраза?.. Это слово звучало не так часто, но оно совершенно точно упоминалось время от времени, когда Виктор говорил что-то странное, обращаясь в темень в самом углу подвала. Тогда Лали не понимала, что он говорит, с кем говорит, не понимала даже того, что это была речь на другом языке — все перекрывала лихорадка. Она была уверена, что просто не понимает простой русской речи. Но сейчас… Было ли это совпадение?.. У нее явно учащается пульс. Долбит где-то в горле. Она чувствует тревогу, такую вот… словно что-то должно произойти, что-то совсем нехорошее, но Лали не может объяснить, что. И… воспоминания… «Не бойся, маленькая… Он не ждёт твоей смерти… И я тоже ее не допущу… Только не твоей…» «Вот так вот… умница… потерпи немного…» «Мы не дадим тебе умереть… Скоро ты все поймешь…» Голос Виктора шелестит где-то внутри словно вмиг оплавившегося мозга подобно шипею змея-искусителя. Он звучит точно внутри самой черепной коробки. На языке у Лали появляется привкус сырого, но при этом черствого хлеба… сыр, этот блядский дешевый сыр… Воздуха не хватает. Ей кажется, словно удобное кресло пассажирского сидения уезжает куда-то вниз, и она мягко опадает на матрас. Ватный матрас, внутренняя набивка которого давно сбилась в неудобные комья. Ее укапывают тонким колючим одеялом, и она хрипит, безудержно кашляя, что ненавидит шерсть. Голос Трофимова вновь врывается в сознание: «Посмотрите на нее, она даже в таком состоянии умудряется капризничать…» Но вскоре шерстяное одеяло действительно сменяется на мягкий вязаный плед. Лали дрожит. Солнце слепит сквозь переднее стекло, но она этого не осознает — ей кажется, что это… Свет от фонариков полицейских. Она снова слышит голос Давида, по-львиному рычащего: «Отошел от девушки! Руки за голову, мразь!..»… И вдруг… — Лаль, Лалечка… Лали… — и вот то уже… чмонное всхлипывание Никиты. — Лали, тебе нужно выйти на воздух… Лаль… Она не ориентируется на голос Маяковского, но он очень старается. И все же совет внезапно кажется очень дельным. Младшая Плакаа нажимает на маленький рычажок на дверце, практически вываливаясь в чистое поле… и шумно вдыхает полной грудью. Жар солнца приводит в чувство — в подвала было холодно и сыро. И тогда… Лали наконец понимает, куда указывает ее брат. И… Дар речи, блять, теряет. «Дело сорокопута». Так его называли. Дело, под которое попала, в том числе, и Дора. В течение нескольких лет разных девушек находили голыми, но не изнасилованными, с отсутствующим тем или иным внутренним органом, и… все они были наколоты на оленье рога, словно какое-то… подношение?.. После того, как Трофимова арестовали, убийства прекратились, Дора стала последней жертвой, но ведь… Лали ещё при работе профайлером пыталась всем объяснить в Следственном комитете, что… Трофимов не имел никакого отношения к этому делу. Это были два совершенно разных маньяка!.. Но СК было выгодно скрестить Ночного Сталкера и Сорокопута в одного серийника, чтобы быстрее закрыть оба дела, чтобы, блять, сохранить лицо… Но сейчас… сейчас… — Сим… — тоненько пищит Лали, пытаясь рукой в воздухе нашарить руку брата вслепую, не глядя, даже не зная, вышел ли он из авто. — Симочка?.. Она соткалась из предрассветного тумана и криков испуганных птиц. Она не признавала золота — лишь изящный, кажущийся очень легким доспех из меди, и плащ из вороньих перьев, который тихо шуршал, когда она подходила ближе. При ней затихали призраки, при ней останавливались кровавые битвы… или разгорались с тройной силой. Это была Морриган. Госпожа Воронов. Богиня войны. Та, которой Серафим преподнес собственную душу на блюдечке с голубой каемочкой, желая получить хоть какую-то информацию о Лали. Он не понимал, блять, почему она не привела его к ней тогда, зачем помогла найти Дору… Не понимал и того, что произошло сейчас. Гниющая под солнцем оленья голова лежала в отдалении от дороги. Пока летишь на машине, не заметишь… если не знаешь, куда смотреть. И на ветвистых рогах… Серафим сглатывает отвратительный ком желчи, когда даже вдалеке, благодаря подаренному птичьему зрению, видит… синевато-белое, переломанное, наколотое на них… тело девушки. — Какая глупая смерть — стать украшением на чужой короне, — кривит тонкие губы Морриган. Шелк черных волос касается его рук, глаза впериваются в его, не давая… смотреть куда-то, кроме нее. — Земля пьет, Лес празднует, а Хозяин Чащи точит свои клыки о новые кости. Твоя судьба еще не вплетена в эти ветви, мой маленький бог? Сердце оглушительно долбит за клеткой ребер — как птица, которая пыталась вырваться наружу. Серафим не мог услышать, как его звала Лали, но слышал, как говорила Морриган. Слышал каждое слово, но… не понимал. Не понимал ни одной сраной метафоры… Кроме маленького бога. Она так звала его всегда, когда приглашала на свои смертельные танцы. Серафим блевать хотел, когда его тянуло… к местам аварий. К состоявшимся суицидам. К машинам скорых, где останавливалось чужое сердце. Даже к раскатанным по асфальту голубям, блять. — Тогда беги из этих зарослей, — усмехается богиня. — Рогатый пастух уже выгнал своих псов, и они хорошо знают след твоей золотой пташки. Это становится… буквально триггером. Он и сам едва ли не вываливается из машины, когда выскакивает на улицу. Рывком, трясущимися и непослушными руками ставит на ноги Лали, сам не узнает свой собственный голос, когда сипит: — Уходим, уходим, уходим!.. Он не позволит… не позволит!.. — Нет, нет, Сим, подожди… подожди!.. — просит сестра, все же поднимаясь на ноги, но… В первую очередь доставая свой розовенький айфончик из кармана такого же розовенького замшевого сарафанчика. — Это… место преступления!.. — продолжает Лали, как заведенная. Потому что… да, у нее не имелось погонов, но она все равно долгое время считала себя слугой закона. Целиком психологический университет, факультет юридической психологии, основанный именно НИИ судебной психиатрии Сербского, шесть лет специалитета клинической психологии, дальнейшая практика и даже работа в Следственном комитете… да, Лали считала себя одной из них, и даже форменная курточка Отдела Поведенческого Анализа СК у нее имелась — вместе с уже не действительным удостоверением консультанта-профайлера. Лали была… призвана помогать ловить ублюдков, блять, чтобы то, что случилось с ней в школе… не повторялось. Никогда. Ни случай с Никитой, ни то, как Трофимов безжалостно убил и изнасиловал пятерых девушек в Выксе. Родном городе Плакс. Да, по итогу Лали, прекрасная бабочка, сама попала в сети опасного паука, но… Паук в банке. Паук в банке, блять!.. И вот эта несчастная девушка, тело которой уже начало разлагаться в этом поле под палящим солнцем… это — прямое доказательство, что Лали была была права, и Ночной Сталкер был не причем, когда на него вешали и дело Сорокопута… Второй ублюдок все ещё на свободе, черт возьми!.. — Я им говорила… я им говорила!.. — лепетала Лали брату с вот такими вот… горящими глазами. — Но меня не слушали, говорили, что у меня ПТСР… но нет, я бы права!.. Я же говорила, что описанные мной психологические портреты не совпадают!.. Ночной Сталкер, — Лали впервые за полтора года назвала это прозвища вслух. — Он насиловал, он убивал, он грабил… ему было важно продавить, ему было важно привить боль при жизни, он — садист, он импульсивен… а Сорокопут не такой!.. Он не насилует! И он… вероятно, употребляет их в пищу!.. Я готова поставить что угодно на то, что у этой девушке тоже отсутствует именно тот орган, который, блять, можно использовать в кулинарии!.. Он выверен, он хладнокровен!.. Я говорила!.. И параллельно с этим, стараясь отринуть все собственные флэшбеки, чувствуя себя включенной в дело, буквально ощущая азарт детектива, Лали… ищет в контактах Давида. Забавно, но… он у нее был заблокирован все полтора года, блять. И теперь младшая Плакса его достает из черного списка… нажимая на вот это роковое «вызов». Сейчас… неважно то, что она чувствует сама. Еще одна девушка убита. — Ты думаешь, это обычный криминал? — едва ли не скучающе интересуется Морриган, по-птичьи склонив голову на бок. — О нет, мой дорогой. Зверь, который это сделал, слишком высоко сидит в пищевой цепи, чтобы его судил человеческий закон. Гудки идут… кажется, что целую вечность, но на деле — всего несколько мгновений. Серафим — как слепой, одуревший — все тянется к Лали, пытаясь увести, пока Морриган продолжает нашептывать в уши: — Забавно, как смертные любят рисковать шеей ради иллюзии справедливости. Твоя сестра сует нос в чужие капканы. Передай ей, что в этой чаще водятся волки, которые не боятся полиции. — Лаль… — совсем жалко сипит Серафим, и вот тогда… Давид поднимает трубку. — Лаль? — А в голосе Деймура немедленно прорезается тревога. — Лаль, что случилось? Мне приехать? Ты в порядке? — Если ты не хочешь опознавать ее тело в городском морге, — продолжает Морриган, — найди способ ее остановить. Она словно… за время, проведенное вместе, Серафим, слишком чувствительный и эмпатичный, научился кожей ощущать, когда она пытается… что-то сказать. Только как он мог понять намеки той, что ходила по этой земле, когда люди только учились разбираться с этой жизнью? Ее смыслы были слишком глубоки, намеки — тонки… А Серафим слишком напуган для того, чтобы думать хоть о чем-то, кроме того, что Лали сама лезет вновь в этот ужас. А он не мог, не должен был, он… нет, блять, нет, нет, нет!.. — Лаль? — зовет Давид тише. — Лаль, ты меня слышишь? Лаль, я сейчас приеду, где ты? Словно… и не было никакого блока. А у нее… понеслась пизда по кочкам, да? Словно, блять, приученную для охоты собаку вновь пустили по следу, и ей плевать, что она уже слепая. Хотя и… Лали искренне трудно скрыть, что замешкалась она, так долго бывшему напарнику отвечая, не только из-за того, что опять увидела труп. В прежней-то практике десятки видела. Нет… дело было не только в этом. Просто… это был Давид. Давид, которому она когда-то аж в рот заглядывала, а в глаза… своими оленьими смотрела, пышными ресничками влюбленно хлопая. Тогда… она не знала, есть ли у Деймура к ней ответные чувства, хотя Никита и продолжал в уши соловьем заливать, что точно есть, но… он был для нее главным маячком нормальной жизни. И как бы… Лали догадывалась, что ее свадьба для обоих станет главной чертой, все эти сладкие мечты пресекающей. После этого они стали бы лишь напарниками и близкими друзьями. Но потом… Ваня умер. Ее похитили. И Лали до сих пор не знала, как именно ту неделю проживал Давид, возглавляя ее поиски. Что он чувствовал, когда вместе с нарядом подчиненных ворвался в хижину, в подвале которой ее держал Трофимов. Для Лали… второй, гораздо более жирной чертой стал момент, когда Деймур ее нашел. Голую, блять, грязную, больную… совсем не похожую на ту уверенную в себе специалистку, что приходила в ОПА в твидовых костюмах от Шанель — зачастую розовых — и хуй клала на то, что из-за ее конфетного образа ее многие не хотели воспринимать на работе всерьез. Для Лали было главным то, что Деймур воспринимал. Они ещё вместе шутили, что она буквально как Эль Вудс — блондинка в законе, да… А потом он нашел ее… сломленной напрочь. Лали сама для себя решила, что должна быть ему противна отныне. Она же грязная, она же бракованная, она же… все, для нее больше не может быть ничего нормального. И каких же ей усилий сейчас стоило… включить максимально деловой тон правоохранителя: — Давид, здесь… убийство. Подключай сразу группу быстрого реагирования, судмедэкспертов. Я уверена, что это… дело Сорокопута. И поверь мне, я точно не ошибаюсь. Я сейчас вышлю тебе геолокацию. Это ощущается, как когда тебе сломали пару ребер, а ты пытаешься дышать. Давиду ломали. Он знает. Он не верил, что они поймали Сорокопута. То есть… это была версия, в которую он хотел верить, потому что тогда Лали была бы в безопасности, но Давид не верил. Может, поэтому он, в какой-то мере, и не препятствовал, позволяя Плаксам уйти в добровольную изоляцию. Евлалия Плакса словно исчезла из мира, но так было… безопаснее. Он ее отпустил, зная, что она не одна, он… даже готов был… отпустить не только в физическом смысле. Потому что Лали в безопасности. Потому что это было… правильно. Потому что он никогда не забудет этой недели Ада… и до сих пор продолжающего его жрать, в том числе и стараниями Серафима, чувства вины. Но сейчас было не время для сентиментальности. Оно будет позже, когда Давид… Блять, да кого он обманывал? Он знал этот тон. Он знал, что эта леопардесса, прикрывающаяся шубкой какого-нибудь мальтипу, уже вышла на охоту, и… Ее лев обязательно ей в этом поможет. — Отправляю всех, — отвечает он коротко и емко. Но вместе с тем, в этом жесте… столько эмоций. Столько важного, блять, и совершенно безграничного доверия, ведь он ни на мгновение не подверг ее слова сомнению. — Я скоро буду, Лаль. И под аккомпанемент довольного карканья Госпожи Воронов он кладет трубку, немедленно начиная самый настоящий полицейский движ. Как только звонок был завершен, Лали дрожащими пальцами отправила Давиду координаты, по которым они с Серафимом затормозили. Она отлично знала, что Деймур отнесется к делу серьезно и точно поверит ей… так что в течение пяти минут максимум поле около, как только что выяснилось, села Рождествено Истринского округа, соберется сначала группа из местной полиции, чтобы оцепить район, а тогда уже через сорок-сорок пять минут прибудет лично Давид из Москвы… и по мере возможностей — в то же время стоит ожидать ожидать явление криминалистов. Лали на «отлично» знала весь порядок. От двух до четырех часов займёт первичный осмотр. Территория будет оцеплена. Тело и окружающую обстановку будут фотографировать, составят схемы, зафиксируют положение трупа, будут искать следы обуви, шин, отпечатки пальцев, биологические следы, окурки, волосы, волокна… в это же время будут опрашивать Лали и Серафима. И вот это уже… трудно объяснить, блять. Но… Давид же поможет выкрутиться, верно?.. Деймур был в курсе медиумизма младшей Плаксы, к примеру. От часа до двух будет работать судмедэксперт, который осмотрит тело, определит примерное время смерти, зафиксирует раны и повреждения, оценит, перемещали ли труп после смерти… Они проведут в этом поле, вероятно, весь день до самой ночи. Но сейчас было важно… другое. У Лали сердце ебашило, как ебанный отбойный молоточек. И из-за явно выброса адреналина, как у настоящей ищейки, вновь попробовавшей на вкус любимое лакомство… и из-за голоса Давида, блять. Обеспокоенного, но такого собранного в то же время, и… боже, она снова говорила с Давидом, и… Нет. Сейчас важно сосредоточиться не на себе. Последней жертвой Сорокопута, которую тоже повесили на Ночного Сталкера, была… Дора. Дарья Сергеевна Шиханова девяносто девятого года рождения — как и Лали. И… да. Младшая Плакса до сих пор не знала, что Дора с Серафимом расстались за какое-то время до ее неудавшейся свадьбы с Ваней… и похищения. Она знала лишь то, что тело Доры нашел ее брат. Таким же образом, как сейчас они нашли эту девушку. И потому Лали наконец поворачивается к Серафиму всем корпусом и, спрятав телефон обратно в кармашек, ловит его лицо в свои ладони. Ее глаза блестят от явного беспокойства. — Сим… Сим, ты как?.. Ты… в порядке?.. Нам нужно остаться, пока не приедут сотрудники ОПА, но… мы можем сесть обратно в машину. Да, так будет… даже лучше. Не наследим. Ты… Мой хороший, мой родной, ты в порядке?.. Дашку он, кстати, тоже тогда не узнал. К тому моменту вороны расклевали ее живот, оставляя вместо него открытую кровавую рану. Как раз вот там, где… обычно развиваются дети. Дашка очень ребенка хотела. В смысле… от Серафима. И они даже… пробовали. Серафим так и не рассказал, но… однажды даже получилось, блять. Оказалось, что внематочная. Операция там, тоси-боси… Даша потом горько плакала, висла на нем… Глаз у нее к тому моменту тоже не было. Вроде, еще языка. Тогда он нихуя не осознал — он искал Лали, блять, злился, что нашел Дашу… А сейчас вдруг вспомнил, как она фырчала на него, как эти, блять, ежики, когда он называл ее Дашкой, а не Дорой. А он называл. Потом переучился. После смерти. Блять, а он на могилу к ней вообще приходил?.. Внезапные флэшбеки мешаются с осознанием того, что Серафим… тоже хорошо знал этот тон Лали. Если Трофимов каким-то, блять, образом смог выбраться, смог совершить новое убийство, он должен быть пойман. Но не ее руками!.. Она должна была… быть как можно дальше от этого мракобесия, блять… Он не был на похоронах Даши, потому что был в больнице с Лали. Но Серафим не хотел, блять, быть на ее похоронах!.. — Опять… — криво, ломко усмехается он. — Опять… будут выяснять… как же я так… тело… опять нашел… Морриган требовала, чтобы он ее остановил. Но при этом она же его сюда и привела, прекрасно зная, что он не один. В чем был ее замысел? Она продолжала кружить рядом, как настоящий ворон, усмехаясь чему-то своему… Серафима опять трясет. В голове долбит то, что Лали явно… накрыло тоже, но когтистая лапа словно закрывает ему рот, не давая полноценно говорить. Он, блять, пешка. Сам отдался, пока искал сестру. Но… — Да он же… блять… — продолжает Серафим, пытаясь судорожно… сигареты найти. — Ну нет у него… магии… Нету… Феечка, блять, что ли?.. Вот ему оказалось проще верить, что Сорокопут — это Трофимов. Но не может же обычный человек… оказаться в двух местах сразу, да?.. Сбежал?.. Или… — Сим, Сим… это не он, — доказывает сестра, но… очень вот мягко. Не как со всеми остальными. — Это не… он. Она была в этом уверена… да буквально всегда, блять. Даже пыталась что-то доказывать Нюбергу, главе ОПА в СК и их с Давидом непосредственному начальнику, когда-то тогда, когда вышла из больницы только… но тот лишь отмахнулся, не понимая, почему это для нее так важно. Даже… по-черному пошутил, блять, предположив — а не стокгольмский ли у нее синдром развился, раз она часть убийств пытается Ночному Сталкеру срезать, а?.. — Сим… — а сейчас Лали всеми силами пытается брата заземлить, хаотично касаясь его лица губами. Буквально… старалась зацеловать всю боль, блять. — Сим, я… я знаю, я… я понимаю, что ты чувствуешь… и именно поэтому нужно поймать настоящего убийцу, я… Она тоже помнила… жизнь с Ваней. Его вечно очень глупенький смех. То, какое, опять же, глупенькое выражение принимало его лицо, когда он удивлялся. Он же… не верил ещё все, что ему такая вот расчудесная девушка и позже невеста досталась, а Лали все фыркала, что никакая она не… такая, какой он ее видит. Даже вполовину. И он тоже детей хотел, да. Но хотели все круто и официально — после заключения брака. Он ещё так нервничал, когда предложение ей делал, будто они не провели до этого в отношениях пять лет, блин… и, черт возьми… он ведь гораздо раньше на ней жениться хотел, просто знал, как для нее важна карьера, ну и… сначала ждал, пока она универ закончит, потом — практику, и вот, когда Лали наконец на работу официально вышла… купил кольцо с большим-большим бриллиантом — как сотрудник «ВК» мог себе позволить, ведь очень быстро из рядовых айтишников приблизился к команде прям пиздатых разработчиков, а те и не знали даже, что он и налево работал, создавая одни из самых топовых VPN-сервисов… его мечтой было к тридцати годам вообще свою соцсеть основать. Чтоб у всех вообще выигрывала. Конечно, он только… боялся очень профессии своей Лальки. Ну, она ж вечно за маньяками гонялась, и… бывало, свои дела уголовные рассматривала прямо за завтраком, все психологические портреты составляла, раскладывая на обеденном столе очень страшные снимки… Она тоже не была на его похоронах. Физически не смогла, потому что находилась в плену, блять. Но… Связь с его мамой периодами поддерживала. Она все уговаривала Лали… дальше жить. Замуж выйти. Говорила, что своими детками могла бы… заставить ее верить, будто это ее родные внуки. Ваня ведь так ее любил, так любил… Лали бывала на его могиле… Один раз за эти полтора года. Больше не вынесла. На фото на памятнике, сделанном родителями, он улыбался так… солнечно. Лали не выдержала, да. От стыда. Она ведь… она была так виновата. Если бы она не держалась за него, этой свадьбы бы не было. А значит — Трофимов бы не выбрал его в жертвы… и Ваня был бы все еще жив. Он заслуживал быть… любимым гораздо сильнее, чем смогла дать Лали. И не заслужил… такой смерти. И неужели все было из-за того, что… Лали питала совершенно другие чувства совершенно к другому человеку, и… А у брата было так же?.. — Сим, я… я тебя люблю, — совсем уже хнычет младшая Плакса, все ещё целуя лицо брата точечно. Везде, где могла дотянуться, то и дело повторяясь. Остановиться не могла. — Все хорошо будет. Урод… будет пойман… — Не тобой! — срывается с едва ли не белых губ Серафима в моменте. Влияние Морриган отступало, а его место занимало… что-то гораздо более страшное. — Не тобой, Лаль… не тобой… Лаль… пожалуйста… блять… Я же… я тебя люблю, я… Нет, он не мог… не мог… позволить этому случиться снова. Тогда, еще дома… когда Лали впервые заявила о том, кем хочет стать… маму, вроде бы, в тот же день на скорой увезли. Сердце схватило. Отец был в ярости и собрался пиздить Лали, но все удары взял на себя, конечно же, Серафим. Он-то ведь поддерживал, как мог. В Москву вот уперлись, все дела. Помогал. Шутил, блять, что вот Лалька-то всех преступников мира и переловит, приходя к этому утопическому миру, где преступников нет вообще. И чем в итоге все закончилось? Адом. А сейчас… сука, сейчас… Почему Морриган требовала, чтобы он ее остановил? Потому что знала, что не сможет? Потому что… это повторится?.. Что, сука, пыталась ему сказать чертова богиня, которая никогда не могла ответить прямо ни на один вопрос? В небе над ними издевательски каркали черные вороны. А господа-менты не заставляют себя ждать. От сирен в ушах звенит. Хлопают открывающиеся двери. Приезжает ебанная куча народа, назначение большей части которого вызывало у Серафима вопросы… если бы он, тупо сидя в открытой машине, все еще бело-зеленый, был способен функционировать больше, чем курить сигу за сигой, пока Лали встречала своих. Все взгляды прикованы к ней. Молодой парень-криминалист, с очень всратой серьгой-крестом в ухе, что-то шепчет девушке с яркими косами, а потом устремляет взгляд в поле, изрекая с философским «гы»: — Ебать, труп. Кто-то из них, наверное, был в курсе и того, что Серафим нашел последний труп. К нему явно будут иметься вопросики, но он… взгляда оторвать, блять, не может, пока Лали идет навстречу… к великому и ужасному, блять. Давид в форме — это как порно-звезда. Ну типа, влажная мечта любой девочки. Хорош собой, по характеру — ну лев. Надежный, как швейцарский нож, блять. И в моменте… мысль о том, что раз Давид такой надежный, почему его сестра была в плену, меркнет. Потому что… Морриган умела так делать. Она выкручивала всю эмпатию Серафима до запредельного максимума, но… да поебать. Ему не надо было способностей богини, чтобы чувствовать Лали. Лали, которая сейчас смотрела на Давида этими оленьими глазками. Он буквально кожей чувствовал ее волнение, но такое вот… сладкое, что ли, словно даже восторженное. Что-то вроде «о боже, это Давид, он приехал!». Она шагает к нему навстречу… А Серафима жрет, блять. Отвратительным чувством собственной неполноценности. В чем бы он, блять, мог выиграть у Давида? Он не был надежным, он не был сильным, он был, блять, больным… Неполноценность, словно какая-то даже зависть, а еще… ревность. Жгучая, мерзкая… сильная. Потому что он только сейчас осознает, что Давид любил и любит Лали до сих пор. В моменте. А она… она же ведь тоже… неравнодушна к нему. Серафим чувствовал, блять… Он вывез ее из дома впервые за последнее время, блять. А теперь… все разрушил?.. Кажется, словно Лали ускользает, словно она снова исчезает, когда Давид подходит ближе к ней, и… Он не говорит о деле сразу. Он ее обнимает — порывисто, быстро, но так, чтобы в случае чего не испугать. И голос — все такой же, блять, секси-шмекси лев, когда он тихо спрашивает: — Ты как? Серафима от ебанного страха, блять, опять скручивает болезненным рвотным спазмом. Лали действительно оленьими глазками смотрит, да. Но не только… не только от сводящего все внутри восторга, потому что успела забыть, как специальный сотрудник СК Давид Деймур смотрит в своей форме, да… а ещё и потому, что отчетливо так вспоминает, как видела его в этой куртке в последний раз. Вернее… вспоминает, как напарник как раз эту куртку с себя снимал. Снимал, чтобы на нее, голую, обкончанную и униженную, ее надеть. Нет, они с Лали виделись после того, как он нашел ее подвале… несколько раз. На заседаниях суда. Но… *** Кровь. Кровькровькровькровь… Лали отлично помнила, как колотилось ее сердце, когда они с Ваней подошли к регистрационному столу в ЗАГСе. Она улыбалась ему, словно действительно счастливая невеста, без пары секунд жена, а ее ладошки потели как будто бы перед самым волнительным событием в жизни любой девушки… но корень ее нервов был совсем в другом. У нее… были последние минуты на размышление — а правильно ли она все делает?.. Хотелось повернуть голову и посмотреть на гостей. Найти взглядом Серафима и… просто вот мысленно — у них же всегда была какая-то неведомая телепатическая связь, словно у близнецов — спросить… а правильно ли она все делает?.. Девочка, пережившая настоящий ад в Выксе. У которой… наверное, просто и не могло не сформироваться каких-то совершенно… нездоровых чувств к родному брату?.. И именно от этих чувств Лали бежала, когда сходилась с Ваней почти шесть лет назад… Но Лали не учла, что в ее жизни, спустя время, все же может появиться мужчина, который… тоже смог бы вызвать в ней истинные чувства. А Ваня уже, блять, предложение сделал, а Лалечка, блять, настолько мягкотелая, что уже отказаться и слиться не могла, и… вот Деймур стоит среди гостей, а она — у алтаря с другим. С тем, кому… с минуты на минуту сломает жизнь. Или… кое-кто ее просто оборвет прямо сейчас?.. Когда прозвучал первый оглушительный хлопок, и гости в унисон заверещали, Лали даже не поняла, в чем дело… а выстрела было четыре. Финальный — прямо в голову. Плакса что-то начала осознавать лишь тогда, когда тело держащего ее за руки Вани вдруг обмякло и упало, и она поняла, что ее кровь залита не просто чем-то горячим… а что это прям… кровь. Кусочки мозгов прилипли к фате. Платье — в ничто. Платье, которое сейчас… с нее с треском ткани срезали ножом. Умела бы Лали в юмор почернее, сказала бы, что Виктор явился в самый подходящий момент, чтобы прервать церемонию бракосочетания, которая не должна была состояться вовсе. Она не помнила, как точно здесь оказалась. Это, вроде как, было позавчера?.. Лали не знает точно. Ей просто кажется, что прошли где-то сутки. Когда он, вооруженный, вывел ее из ЗАГСа, то практически сразу вырубил прикладом. Дальше она приходила в себя в машине… Или даже в нескольких машинах?.. Ну, пару раз точно. Однако, то ли он снова бил ее по голове, то ли она сама, не выдерживая стресса, отключалась, как барышня из старого кино, увидевшая мышь. Просто «ах!» и все. А потом… хижина в лесу. Деревянная, одинокая. Лали попыталась закричать, но, во-первых, осипла, прям как бывает в кошмарных снах, когда от ужаса не можешь позвать на помощь, а во-вторых — Виктор тут же низко, рокочуще рассмеялся и сказал, что в округе никого нет на километры. «Хоть оборись». Потом — подвал. И вот так… прошли как раз сутки, да?.. За это время он всего один раз принёс ей воды и черствого хлеба с заветренным сыром. Лали поела — отказываться, будучи в заложниках, от еды из гордости… это глупо. Но в первые сутки он ее и пальцем не тронул. Тут она, как профайлер, лично составлявший его личное дело и психологический портрет, тоже поняла, в чем мотивация — он ждал, пока она ослабнет, чтобы не смочь отбиваться… и что ж. У него получилось. Спустя сутки Лали заболела. И заболела сильно. Ее лихорадило до бензиновых кругов и звездочек перед глазами, всю трясло на этом сыром матрасе, легкие заболели и захрипели… Она не была врачом и вполовину, но догадывалась, что по симптоматике это похоже на… пневмонию?.. И вот, когда она начала терять связь реальностью из-за высокой температуры… Он спустился к ней. Тогда-то, кстати, Виктором открыто и представился. Тяжелый холод и запах старой плесени. Тусклая лампочка, что периодами слабо мерцала. Бетонные стены. Нож, рукоять которого пропиталась багровым… и его лезвие гуляло по корсету окровавленного свадебного платья, вспарывая прочную ткань так легко… Лали помнит черные глаза. Черные же кудри, ниспадающие на лицо. Он оказался смуглым — это она подметила ещё в ЗАГСе, но только сейчас обдумала как следует сквозь тягучие, как жеванный мармелад, мысли. Но смуглый он был не как южные народы, а как, скорее, как раз северные. Платье было… сильным символом в их случае. Символ прежней жизни. Платье связывало Лали с Ваней, с будущим, с нормальной жизнью… и сейчас оно расходилось по швам. Это почти… ритуальное уничтожение. Уничтожение старой идентичности. Теперь Лали — безликая жертва. По крайней мере… она так думала. Пока Виктор подмечал, как она изменилась за эти сутки. Бледное лицо, сухие губы, тяжелое и хриплое дыхание… — Это платье больше не нужно, — пояснял он свои действия. — Ты больше не невеста этого ублюдка. Теперь ты… моя. — Что тебе… что тебе… — хрипела Лали, будучи не в силах выговорить фразу с первого раза. — Что тебе нужно?.. Легкие очевидно хрипели глубоко внутри ее воспаленной плоти. — Я не собираюсь убивать тебя, — сражу обозначился Виктор зловеще низким голосом. — Ты не такая, как остальные. Я понял это ещё в Выксе, когда ты… вышла на мой след. Единственная, пока ваши тупорылые менты едва не загребли вашего несчастного тихоню-библиотекаря… Даже ватный от болезни мозг Лали лихо подметил, что он говорит «ваши менты», «вашего библиотекаря»… он точно не уроженец Выксы. — Ты меня почти поймала. Ты единственная, кто не боялся, смотря на на меня прямо… ты меня видела. Как много смысла в одном коротком слове. Слове, положившем начало… почти десятилетней погоне. Треск ткани. Снова. Теперь — громче. Белая материя разошлась, обнажая белое же кружево нижнего белья и бледную кожу, покрытую крупными мурашками от лихорадки. — Хочу, чтобы ты была моей. Вся. Телом. Душой. Всем. Приговор для маленькой Лалечки — вот как он звучит. — Я хочу ломать тебя медленно. Чтобы ты кричала, плакала, а потом сама тянулась ко мне, ненавидя себя за это. Лали хотелось плюнуть ему в лицо, но правда в том, что… она никогда не была такой смелой, как показывают в триллерах, где главные героини так отважно дают отпор. Потому что… Стоило Виктору выдвинуть свое первое требование… — Снимай с себя все, что осталось. Сама. Потому что, если твое бельишко начну срезать я, не факт, что я не сделаю этого вместе с твоей бархатной кожей… Лали вздрогнула. ЕЙ было по-звериному страшно. Ей было противно от самой себя, но… она подчинилась. Подчинилась, потому что так глупо надеялась, что ее повиновение и «хорошее поведение» помогут ей выжить и… отсрочить собственную смерть. Потянуть время, пока… черт, Давид же точно ее ищет!.. Он ищет, и он обязательно найдет!.. Поэтому Лали, упрямо молча, принялась… стягивать с себя белье. Сначала дрожащими руками расстегнула застежку лифа, обнажая большую, тяжелую грудь. У Виктора аж глаза загорелись, когда та вывалилась от неплотных чашек. Нежно-розовые соски встали от холода. Лали было стыдно, она прятала взгляда, но затем потянула вниз и трусики — впрочем, тут же плотно сжав ноги. Виктор сидел на корточках совсем близко. Темный взгляд исподлобья его черных глаз ловил каждое движение, каждое малейшее мгновение, когда Плакса вздрагивала. — Не надо… — обманчиво ласково прохрипел он, положив ладонь на обнаженное колено Лали… тут же спустив его на внутреннюю сторону бедра, чтобы с ощутимым нажимом… заставить ее ноги раздвинуть. — Не прячь. Я хочу смотреть. Его взгляд жадно цеплялся за каждую нежно-розовую складочку, блять, и это Лали убивало. Он разводил ее ноги все шире и шире, усмехнулся криво: — Красивая. Такая нежная. Будто бы, блять, и невинная. Его ладони скользили дальше по внутренним сторонам бедер Лали, заставляя ее пытаться буквально вжаться спиной в холодную сырую стену. Большие пальцы остановились в миллиметрах от половых губ. Виктор наклонился близко-близко к ее лицу, шепча: — Твои легкие хрипят. Я отсюда слышу. Ты такая слабая. Такая беспомощная. Такая… настоящая. Не закрывай глаза, Лаль. Смотри. Чувствуй. И говори. Я хочу слышать твой голос. — Что я должна сказать?.. — с отвращением пропищала Плакса. А Трофимов уже перешел на ее грудь. Сминал ее, играя с твердыми от холода сосками. Вновь эта кривая усмешка, и… сразу же его рука уже полноценно легка ей между ног. Сухо. Но это… отнюдь не расстроило ебучего маньяка. Он просто… констатировал факт: — Сейчас будет больно. Пока ты не готова… как следует. Он легко расстегнул ремень на черных джинсах, спуская их вместе с бельем. Лали зажмурилась, не желая смотреть на обнаженный стояк маньяка, и в этот же момент Виктор грубо оторвал ее от стены, заставив упасть обратно на сырой матрас. Ноги сдвинуть не позволил… и надавил головкой на совсем сухой вход, при этом рыча ей на ухо: — Ты все равно будешь принимать меня. Потому что умная. И потому что… в глубине души уже знаешь, что ты моя. И давай — смотри на меня!.. Лали послушно распахивает глаза. Придавливая ее своим весом, Виктор чувствует, как у нее ебашит слабенькое сердечко. А глазки у нее такие… как у Бэмби, да. Шоколадные, большие. И этот взгляд заводил его только сильнее. Головка члена медленно, словно издеваясь, раздвинула сухие складки, ощущая возбуждающее сопротивление — почти как у девственницы. Даже сильнее. Виктор крепко держал бедро Лали, до синяков, а второй рукой продолжал мять грудь, пощипывая сосок. Он входил очень медленно, но абсолютно безжалостно, вызывая сильное трение. Он почувствовал, как ей больно — ее дыхание сбилось. Но он продолжал продавливать ее дальше. Короткий, но резкий толчок… и Лали не выдерживает — вскрикивает от жгучей боли растяжения. Виктор усмехается и… начинает двигаться. — Привыкай… это твоя новая жизнь. Лали совсем жалобно… и даже жалко скулит. Нижняя губа дрожит от обиды и физической боли. Между ног… постепенно становится мокро и горячо. Кровь. Он буквально… рвал ее, но… Это было еще не худшей частью происходящего. Когда скольжение стало выходить все легче и легче из-за крови, Виктор на мгновение вытащил член — он был полностью испачкан в крови, да. Кровькровькровькровь… кровь попала на половые губы, когда Виктор провел головкой по ним, кровь стекала на грязный матрас… но и это не худшее унижение. Ведь тогда-то он, блять, и решил, что не ему одному здесь должно быть хорошо. — Твое тело предаст тебя, — пообещал Трофимов. Он вошел в нее снова, лишь набирая обороты, и одновременно с этим… принялся грубовато тереть ее клитор, размазывая по нему ее же кровь. В подвале эхом намешались чавкающие звуки соития и жалкий скулеж Лали. Тогда-то… короткие всхлипы и переросли в натуральные рыдания, в настоящий тоненький вой, потому что… Тело действительно ее предавало. С каждым болезненным толчком ласки клитора начинали казаться все большим спасением. Виктор кусал, буквально безбожно терзал ее соски… и так продолжалось, пока Лали не вскрикнула особенно громко сквозь слезы и сопли, пока ее тело не выгнулось под его телом дугой, пока ее лоно не… начало ритмично сокращаться и пульсировать… *** Те заседания в суде стали для Лали не менее травмирующими, чем само похищение. Потому что, когда она на них являлась… как, по сути, ключевой свидетель… она понимала, что о случившемся знают все. Все присутствующие. Судья, прокурор и его помощники, адвокат защиты, присяжные, те эксперты, что работали непосредственно с ней, журналисты… все, блять, вообще все. А он… Трофимов выглядел на судах, словно рок-звезда восьмидесятых. Ночной Сталкер блистал. На некоторые заседания, вот самые первые, его вынуждали надеть серый костюм, но потом защита поняла, что надо играть на образе секси-серийника, блять, по которому быстро начали течь малолетки, присылая кучу писем с интимными фотками в СИЗО. И тогда его реально стали одевать на заседания в черную кожаную куртку, да. Но всегда неизменными атрибутом были модные такие вот солнцезащитные очки, ага. А Лали они с ума сводили. Она видела все ту же кривую ухмылку, но не понимала, смотрит он на нее или нет, и она… запиналась, заикалась, путалась в показаниях… Адвокат защиты пытался давить на стокгольмский синдром, да. Пытается выехать на том, что его подзащитный не всегда был жесток и груб, что проявлял человеческие качества, что его даже вычислили-то, блять, потому что его засняла камера одной из вшивых аптек, когда он покупал для Лали антибиотики… и адвокат давил на то, что большую часть времени Плакса… делала все, сука, добровольно… Давид и Серафим в зале рвали и метали, но только профессор Штерн, как ее лечащий врач, имел право прервать дачу показаний — даже весьма молодой прокурор, Андрей Федорович, так опешил и ошалел от подобных предположений, что просто забывал протестовать… говорят, сменившая его Аделина Вегера обладала более стальной хваткой. И точно всегда выступала за права женщин. Но… все. После прошедших судов Лали Давида заблокировала, предположительно записав ему голосовое сообщение, в котором настойчиво просила больше… никогда с ней не искать контакта. И вот… он тут. Обнимает ее, интересуется, в первую очередь, ею, когда тут, очевидно, продолжение одного из самых громких дел, что они совместно расследовали… У Лали дыхание сперло от такого близкого контакта. Нет. Нет-нет-нет, ему должно быть противно, она грязная, она мерзкая, нормальная жизнь больше не для нее, он не может… не может все еще… смотреть на нее так?.. Ощущая себя совершенно беспомощной, на пару мгновений Лали глупо, словно рыба, выброшенная на берег, открывает и закрывает рот, оборачиваясь на Серафима, ища у него спасения, поддержки, безопасности, как когда они полтора года не выходили из дома… и лучше бы не выходили дальше, блять… и… и… Но она старается взять себя в руки. Нет, она же… блять… это ее дело!.. она должна быть профи! Нюберг не посмеет отдать ее дело другому профайлеру, Давид не посмеет найти другую напарницу-криминолога, она… она… она вела это дело!.. — В порядке, — совсем неубедительно отвечает младшая Плакса Деймуру, силясь выдавить из себя деловую дежурную улыбку… но по итогу и в голосе стали никакой не было — Лали просто сделала глупенькое «мявк, мявк», и уголки губ совсем робко приподнялись и тут же задрожали. И она так беспомощно смотрела в его серые глаза… понимая, что никогда не забывала, какого они цвета. — Хорошо, что… Нюберг отправил тебя, и… будет лучше давать показания тебе… От дурной шутки о том, что Серафим с ним точно разговаривать не захочет, Давид сдерживается. Потому что Давид — это же ведь про благородие. Давид хороший, Давид надежный, Давид… золото, а не мужик, блять. Серафим ощущает, как гниль стремительно жрет легкие, не давая возможности дышать. Огонь с сигарет уже не в первый раз жрет пальцы, а он тупо смотрит на то, как Давид Лали в сторону уводит. Помогает сойти с дороги, удерживая от возможного падения, и… они идут именно туда, к оленьей башке, оставляя Серафима… одного. Просто ведь даже если бы они сейчас рассказали ему самую безумную историю нахождения трупа, он бы все равно в отчетах написал все идеально. А сейчас он просто… шел рядом с Лали, готовясь в любую секунду ее поддержать, если потребуется, на ходу поясняя: — Я успел экстренно связаться с «Полярной совой». Он на месте и абсолютно точно покурить, блять, не выходил. Но я не отрицаю, что мы… можем иметь дело с подражателем? Слишком яркими были эти убийства. Слишком большой общественный резонанс вызвали. Как бы они не старались не допустить утечку в массы, ссаные журналисты все равно расписали все в подробностях — и про оленьи головы, и про отсутствие насилия, и похищенные органы. Время, прошедшее с возвращения Лали домой, как раз было вполне комфортным для гипотетической копирки для того, чтобы устроить свой перфоманс… Обо всем этом Давид думал, стараясь не расплываться в глупой улыбке каждый раз, когда чувствовал запах духов Лали. За этим он даже отвлекся от сладковатого запаха разлагающегося трупа, возле которого как раз уже были те парень и девушка. И вот первый, практикант, наверное, и суетился как раз, рассуждая вслух: — А вот интересно, а он их живыми накалывает? Да даже если мертвыми, это не очень удобно. Ну типа, заебно же очень и энергозатратно… А где он опять голову взял? Ну вы представьте, грохнуть оленя, отпилить ему голову, притащить сюда, насадить тело… У нас вообще отслеживают смерти оленей? — А это твоя работа и есть, Володь, — вздыхает Давид ворчливо, но в голосе прорезается что-то такое… в духе старшего брата. И вот шкет, названный Вовой, аж глаза на Лали округляет, явно воспринимая ее как какую-то легенду, и тут же исправляет: — Владимир Андреевич, вообще-то. Давид отфыркивается, пока они тело осматривают. И потом, чувствуя этот лихорадочный трепет сердца, спрашивает у Лали: — Что думаешь? И вот так… он как бы обозначает, что все нормально. Все хорошо. Ведет себя так, словно ничего и не было, всех этих полутора лет разлуки, потому что он… Он так чертовски, блять, был рад… снова ее видеть, слышать, дышать с ней одним воздухом… Официально Лали нельзя было подводить так близко к трупу, так как сейчас она гражданская, но… Давид не мог не пойти ей на уступки. Это ведь… Лали. Но она была ему за это… безмерно благодарна. Потому что это все еще ее дело. Она составляла все психологические портреты, блять!.. И, чисто технически, вообще-то… ее никто не увольнял. Лали ушла в добровольную отставку по причине проблем с ментальным здоровьем. Но ведь Нюбергу всегда на такую мелочь было поебать. Заебатый начальник, десять из десяти. И вдруг… Лали действительно понимает, что ощутила… даже некую волну душевного подъема, когда поняла, что сейчас в ее руках оказались некие… бразды правления? Как в старые-добрые? Только… немного в новые и злые. А могла бы она… вернуться к работе прям… совсем?.. Смогла бы… перешагнуть через себя?.. От этой мысли пальцы сковывает мелкая дрожь, но Лали умело это прячет, снова смотря на улыбку Давида… в поисках вот такой вот профессиональной поддержки. И тогда… — В прошлый раз тем не умельцам, что, по понятным причинам, закрывали и дело Ночного Сталкера, и Сорокопута за нас, — вдруг аж заметно окрепшим делом тоном вещает Лали. — Удалось связать двух маньяков за счет отпечатков пальцев. На последних оленьих рогах, на которые была наколота последняя жертва… Дора… то есть Дарья Шиханова, были обнаружены отпечатки… кхм, Виктора Трофимова, — а имена-то, блять, даются тяжело. — Но! Я ещё тогда пыталась доказать начальнику, что все не так просто, и Трофимову нельзя прикрутить все убийства Сорокопута. Во-первых… их было семь за семь лет до две тысячи двадцать четвертого года, и ни на одном из предыдущих шести не было отпечатков Трофимова. Во-вторых, у них практически диаметрально противоположные психологические портреты. Ночной Сталкер импульсивен. Он… кхм, насильник. Сорокопут хладнокровен и организован. Он каннибал. Это же капец какие важные различия, Нюберг, блять, не может отличить насильника от людоеда?!.. Ладно, простите, взорвалась. И третье, не менее важное… А вот это было… произнести вслух тяжело. Но… необходимо. — На момент убийства Дарьи Шихановой у Трофимова есть алиби. И это… я. Он был со мной в том домике… отлучаясь максимум на час. Не больше. Он бы физически не успел похитить, убить, лишить органа и красивенько наколоть на рога другую жертву. Он никогда… не оставлял меня надолго. И клянусь вам, что, если это не подражатель, то на рогах… Вы снова найдете его отпечатки. Словно кто-то капитально водит нас за нос. Девушка с ярко-красными косичками отдает Лали честь. Ее Плакса, в отличие от практиканта Володи, знала — то была Волкова Кира Андреевна. Она была такая вот… импульсивная, хохотливая, но как будто бы… именно за счет юмора криминалисты и выживали, ага? И смотрела эта судмедэкспертка-зажигалочка на этого Володю очень даже игриво, буквально искорки карими глазами посылала… подав звонкий голос: — Будет сделано, Лаль, сейчас сниму отпечатки. Судя по всему-у-у… — и между заигрываниями с практикантом ведь умудряется и работу свою работать. — Тут действительно пальчиками наследили неплохо. А Лали снова на Давида смотрит, одним взглядом буквально его умоляя… просто ей поверить. Ведь тогда они оба были слишком сломлены, чтобы продавливать Нюбергу свою версию, а теперь… СК может заново открыть дело?.. — Дай я!.. — суетится Володя, явно стараясь… выслужиться перед Кирой. Блеснуть. Но Давид вовремя ментально по рукам его бьет, ворча: — Володя, не балуйся. Тот ему в ответ только язык показывает. Володя был даже младше Лали — он счастливое дитя нулевых, прожившее большую часть жизни в Европе… и шокировавшее всю семью не только возвращением в Россию, но и желанием работать с криминалом. В Володе еще было живо желание спасти всех, победить все злобное зло, мир во всем мире… Но сейчас он дает Кире снять отпечатки самой. И глазища-то такие восторженные, как на супергероиню смотрит. Так же восторженно он смотрит и на Лали, продолжая: — Я, кстати, тоже так сказал… То есть, — аж руками жестикулировать начал, — это же возни капец. Это же взрослый олень. Ему голову, по-хорошему, надо бензопилой пилить, ну, ножовкой по металлу там, костной пилой… там же одного мяса только… ну, килограмм на пятнадцать, минимум. Это же взрослый олень. — На машине? — подхватывает Давид. Не для того, чтобы усомниться, а чтобы… разогнаться. Дать всем пищу для размышлений. А сам все на Лали смотрит, и во взгляде этом… столько комфортного тепла. Он ее поддерживал абсолютно. И сейчас просто… разгонял версию. — Да даже на машине, ты заебешься сначала вытащить эту башку, потом взять девушку… ну сколько в ней, килограмм пятьдесят? Короче, я к чему веду, — а юный криминалист явно был в восторге, почувствовав себя на коне, — рога же гладкие. Они ими трутся об деревья, они как бы сглаживаются. То бишь, ты не можешь взять девушку, накинуть ее на оленя, и чтобы она сразу проткнулась. Это ее надо было насаживать на каждый отросток по отдельности, причем приложить к этому усилия. Там же кости. Хотя не могу не сказать, что чел-то прошаренный — он не напоролся на кости и все такое особо, а выбирал мягкие ткани. Это я к тому, что все долбоебы, кто с Лали не согласился… — Факт, — усмехается Давид. Он ведь тоже так считал. Он… никогда не сомневался в словах Лали. — К слову, рядом нет следов шин, я уже посмотрел. Но вот… Внезапно у Володи глаза округляются снова. Он, явно не испытывая ни тени брезгливости, на колени падает, чтобы рассмотреть получше. Коленки пачкаются землей и пылью, а он вдруг лепечет: — Zkurvenej píčus, my tu máme chirurga! — Володь, чешский, — вздыхает Давид уже явно привычно, для Лали поясняя: — Он в Чехии до восемнадцати прожил. До сих пор клинит. И вот так ненавязчиво… в курс дела ее вводит. Знакомит со всеми. В его собственной голове уже зародилась мысль, но он не озвучивал ее прямо сейчас, заинтересованный тем, что скажет их будущее светило криминалистики. — Разрез, — поясняет Вова уже на русском. — Он прям… короче, насколько я помню анатомию, вот так вот разрезав, он бы буквально мяско раздвинул и легко достал… печень, получается. Она же вкусняшка… для каннибалов. И как бы смотрите, тут уже всякое зверье-насекомые поели, но резали-то, бля, аккуратненько, не потрошили! Это не похоже на… Он осекается, явно не желая напугать Лали, но все прекрасно понимают всё. Это было не похоже на Ночного Сталкера, который брал свое силой и был и близко не столь аккуратен. Это был… кто-то другой. — Только тогда у меня два вопроса, — заканчивает Володя, — как, блять, он припер сюда эту голову, телепортировал, что ли, и… — Если это отпечатки Трофимова, какого черта здесь происходит, — мрачно подытоживает Давид. — Об этом мы с тобой ещё поговорим, — шепчет Лали лично для него… Пока около отрубленной оленьей головы с выдавленными глазами и вывернутым длинным языком разворачивается своя романтика. Кира, несмотря на явно горящий внутри нее огонек, работала не так… резво, как ее подопечный практикант, более выверено, но ее не могло не впечатлить то, с каким умом к делу подходил Володя. Она бархатисто рассмеялась, говоря тоже лично ему: — Мне интересно, сколько всего ты еще выдашь, когда мы откажемся в лаборатории СК. Работы тут… хм-м, на сутки точно? Можно и кофейку вместе бахнуть… И тут же к общей беседе возвращаются Плакса и Деймур, когда Лали снова делится с… получается, вновь коллегами?.. — Кира помнит, как я вела это дело ещё тогда. И, в общем… про Сорокопута. Он всегда выбирал именно этот способ — накалывал на рога. Поэтому ведь так и прозвали. Сорокопуты — это мелкие такие хищные птички, которые своих жертв так и накалывают на ветки, колючую проводку там… Короче, что тогда лично я по нему составила в портрете. Я помню его почти наизусть. Тут ее вечно бледные щечки даже тронул легкий румянец… ибо Лали никогда так не гордилась даже собственной кукольной красотой, как своими достижениями в криминологии. — Сорокопут — совсем не импульсивный убийца. Он организован, дисциплинирован и чрезвычайно терпелив. Мотив совершенно точно не сексуальный, да и он получает явный минимум от мучения жертвы. Для него убийство… связано с его убеждениями. И дело не только в употреблении их в пищу, иначе бы он не устраивал весь этот пафос с рогами. Это… символизм. Тела не скрываются. Он хочет, чтобы мы их нашли. И да — этот мужчина должен был очень хорошо физически сложен. Он старше сорока, потому что молодые преступники чаще допускают ошибки. Сорокопут ошибок не допускает — это я и имела в виду, говоря о том, что Трофимов не смог бы так опростоволоситься, вдруг оставив отпечатки. Плюс… Трофимов, как нам известно, наркоман и… я знаю, что он, хоть и высокий, не так хорошо сложен. Надо же… даже не запнулась, блять, произнося фамилию своего мучителя и прямо намекая, что видела его без одежды. — Короче… — выдыхает Плакса, явно в моменте аж загоревшаяся… тем, что вернулась к любимому делу?.. — Полный психологический портрет, составленный мной, есть в ОПА. Но сейчас я подчеркну самые важные отличия Ночного Сталкера и Сорокопута, помимо физиологии. Ночной Сталкер хочет владеть человеком. Сорокопут хочет судить человека. Нюберг слишком легко повелся на отпечатки, потому что и тот, и другой связаны с непонятной религией. Трофимов оставлял на жертвах странные символы, которые не смог идентифицировать ни один из наших религиоведов. Сорокопут… вот, выебывается с оленями. Но все не так просто. Ночной Сталкер хочет свою жертву живой, ему нужно, чтобы она была… — Лали чуть нервно сглатывает, описывая… себя в подвале: — Униженной. Сломанной. Испуганной. У Сорокопута важно лишь то, что жертва символизирует. Результат важнее процесса. Понимаете? Ночной Сталкер эмоционален, там и… возбуждение, ярость, эйфория, ощущение всемогущества!.. Сорокопут спокоен, точен, методичен… Боже, я могу сравнить их по тысяче параметров, и ни по одному они не совпадут. Только наши криптографы увидели в тех символах, что оставлял Трофимов, намек на оленьи рога. И Нюберг радостно закрыл дело. Но честно… я считаю, что дела… могут быть связаны. Но это все еще два разных человека. Возможно, они знакомы. Относятся к одному культу или что-то в этом роде. И это значит одно… Намек ясен. Нужно навестить Виктора Трофимова в «Полярной Сове». Командировка?.. Кира даже… тяжело сглатывает. Конечно, она… знает всю историю Лали с этим маньяком. Кто в их отделе не знает?.. И тогда Волкова переглядывается сначала с Давидом, любопытствуя… позволит ли бывший напарник такое своей конфетке… а потом смотрит на Володю. Молодой, эмоциональный, а ведь… все равно она, оставаясь более собранной и опытной в работе, является хрупкой девушкой, да-да. Которая тоже в такие… весьма жуткие моменты нуждается в опоре и защите. Аж глазки строит. А Лали… не настаивает на своем присутствии, нет. Она понимает, что… Давид имеет полное право отказать ей. После того, что он видел в подвале, освобождая ее… и после того, как она на полтора года заблокировала его, оказавшись абсолютно сломленной… — Да кем бы он ни был, Сорокопутом или Ночным Сталкером, — а у Володи аж грудь колесом стала, когда он абсолютно правильно считал намек Киры, — он все еще человек, а не бог какой-то. А человека я обязательно поймаю! И мы его накажем. По справедливости. — Не мешайте ему, он в эдите, — смеется Давид, наклонившись ближе к Лали. — Он как лев, знаешь. Такой вот лев-подросток, у которого еще грива клочками растет, но он уже осознал, что он самец. Шутить пытается. Все потому, что дальше предстоял разговор… сложный. Где-то в глубине души Давид, понимающий, что поймали не того, словно был готов, что однажды это произойдет. Где-то в глубине души он уже подбирал слова, планировал, настраивался… Но когда все произошло в реальности, в моменте он растерялся. Вот она стоит. Такая… хрупкая. Гениальная, но все еще беззащитная девушка, которая однажды уже была жертвой. Давид безошибочно считал намек про командировку, и он понимал, что поехать туда — это автоматически столкнуть Лали лицом к лицу с ее самым главным кошмаром. Но не станет ли для нее еще большим кошмаром… неизвестность? Знание, что маньяк… или маньяки, блять… все еще на свободе и имеют возможность… вернуться. Разве не будет для нее еще большим кошмаром то, что он все равно не закончился? Разве не обесценило это весь тот ужас, что она пережила? Эта история должна быть закончена. А Лали… она леопардесса, но с душой домашней кошечки. Только даже самая очаровательная домашняя кошка, загнанная в угол, превращается в настоящую машину для убийств. И сейчас, в том числе, чтобы не мешать работе, Давид аккуратно уводит Лали дальше. Они идут обратно в сторону машины Плакс, но идут медленно, чтобы иметь возможность нормально поговорить. — Я все организую, — говорит Давид прямо. — Нюберг будет в экстазе. И я поеду с тобой. Тебе пока нельзя будет одной, и… И я не оставлю тебя с этой мразью. Недосказанная фраза словно была озвучена вслух — настолько она была очевидна. Впрочем, Давид тут же дополняет, боясь испугать, надавить, оттолкнуть: — Если хочешь, я организую проход Серафиму. Его не пустят за стол и не дадут участвовать в допросе, но он сможет присутствовать там тоже. Ага. У стенки. С конвоирами. Не имея возможности… сделать ничего. Давид прекрасно представлял, насколько его сильно накроет там… и не знал, сможет ли сдержаться сам. Но он будет стараться. Ради Лали, и… — Ты думаешь, что он связан с магией? — резко переключается Деймур, но он просто… Говорил с ней о чем-то простом, понятном. О работе. О деле. — Я просто не знаю, как это объяснить еще. Хорошо бы, если бы там оказались чужие пальцы, но если… О работе. О деле. О расследовании. Не о том, что сложно. Не о… них. И все же… О них это было или нет — Лали аж на месте тормозит, хлопая на Давида своими оленьими глазками. И вдруг… С по-настоящему живым и счастливым писком она так Деймуру на шею и кидается. Сжимает слабенько, всего пару мгновений, тут же отпуская, но… глаза-то блестят. И щеки снова розовеют, когда Плакса сбивчиво поясняет: — Я просто… прости. Прости. Я просто была уверена, что ты начнешь меня отговаривать, что скажешь, что я ещё не готова, всё в этом духе, но… я так ценю то, что… сейчас вообще здесь было. И я хочу, чтобы ты это знал. То есть… несмотря на то, какой… грязной ты меня тогда нашел, ты… — и вот тут Лали понимает, что на эмоциях сболтнула лишнего, поэтому лихо уводит свою благодарность в первичное русло: — То есть, я имела в виду, что ты ведь… сразу ко мне как к профи, как к коллеге, будто бы не было того ужаса. Не как к… жертве. Я… это очень ценно для меня, правда, Давид, я… Надо отдышаться. Давай, Лали, маленькими вдохами, более долгими выдохами… но на личике кукольном улыбка сияет. Даже несмотря на то, каким мрачным было их дело, и на то, что в нескольких метрах от них остался реальный труп. — Да. Это я про магию, — продолжает она. — Я не могу быть уверена, ведь при мне Трофимов к магии никогда не обращался, но… если речь идет о каком-то культе, то, может, в этом есть смысл. В этом Плакса действительно не была уверена. Виктор не говорил с ней о чем-либо подобном вообще. Хотя, надо признать… Они, бывало, и разговаривали. Но над этим ещё стоит подумать. И… — Это именно то, зачем нам стоит поехать в эту… командировку, — горячно подытоживает Лали. — Узнать о магии, потому что тогда это… куда более сложный процесс. Но, конечно, с обычной работой тоже тормозить нельзя. Например, опознать жертву… я всегда была уверена, что Сорокопут, в отличие от Ночного Сталкера, знает своих жертв заранее. И… да, да, боже, да, скажи Нюбергу, что я скоро приеду в офис. Напишу заявление. И… да, я хочу взять с собой Серафима и… мы можем сейчас все организовать так, словно это не мы с ним нашли труп?.. Пожалуйста… Давид ведь… и не в курсе же способностей старшего Плаксы. На тот момент, когда он их получил… оба были заняты ее поисками. Каждый… как умел. И между ними уже… начался вполне объяснимый разлад, блять. Серафим считал, что Давид виноват в произошедшем. А Давид, которого и без того жрало чувство вины… Он же ведь, блять, не дал Серафиму умереть. Не дал помереть прямо там, блять, с разнесенными мозгами и дыркой во лбу, потому что Трофимов бы его просто пристрелил и сделал бы это, даже не отпустив Лали. Серафим не понимал. Может, просто… не способен был понять. Не мог. Все эти полтора года их общение проходило в формате «привет, Серафим — пошел нахуй, Давид», и Деймур не знал, насколько у старшего Плаксы сейчас, диагностированного пограничника, течет крыша, но предполагал, что сильно. Он ведь не лечился явно — бармерская зарплата полностью должна была уходить на аренду, еду и лечение сестры, а помощь от Давида он не принимал. Но… С тем, чтобы признать себя виноватым, Деймур прекрасно справлялся и сам. — Посажу Володю писать отчет. Ты бы знала, какой же он… восхитительно-убедительный пиздабол, — смеется Давид. — Клянусь, он напишет, что труп нашла какая-нибудь слепая-глухая пожилая пара из Нижних Пупков, и ему поверят. А с остальным я разберусь. У него мурашки идут по коже в тех местах, где ее коснулись руки Лали. Давид бы… чертовски хотел обнять в ответ, хотя не успел. Но он не торопит события. Он понимает, блять, и потому даже эти короткие объятия ощущаются как самая ценная награда. Когда он на мгновение отвлекается от Лали… слишком пристальный взгляд Серафима ощущался кожей. Но у Давида и в мысли не было ничего… подобного. И потому он сейчас так открыто улыбается Лали, говоря: — Магию оставляю на тебя, напарница. Он сравнял их в статусе. Она не была для него жертвой, она была… все той же Лали, в которую он по уши влюбился буквально с первых же дней совместной работы. И потому сейчас внутри все корежится, упирается, противясь грядущему прощанию, хоть и короткому, но все-таки прощанию, но… Давид не мог не сказать: — А грязной ты была, Лаль, потому что ты неделю в душ не ходила. Слышишь? И вот так он… буквально прямым текстом сказал, что для него не изменилось ничего. А Плакса на него смотрит снова огромными-огромными глазами и… — Да иди ты! — аж громко деланно оскорбленно ахает Лали, вдруг даже… смеясь. — А значит тебе противно, если от меня пованивает? Фу, что ты за напарник такой! И даже бьет Давида по плечу. Не сильно, но даже весьма ощутимо. И вот так… Они и расходятся. Лали идет обратно к машине Серафима, все еще качая головой после шутки Деймура, потому что… не может не признать, что внутри что-то… весьма так дрогнуло только что. Но когда она садится в машину… атмосфера резко меняется. Лали видит брата… настолько мрачным, каким, наверное, в последний раз видела в больнице, когда ее только спасли из плена, а его только-только к ней пустили — с боем же пробивался в ебанный «Склиф». — Сим?.. — с тревогой зовёт она. — Сим, ты… ты чего?.. Нам бы… нам с тобой уехать надо, СК сделают вид, что нас с тобой тут типа не было, и… На самом деле, ему было так с себя мерзко. Серафим же видел, какой счастливой Лали шла от Давида. Видел, как они мило обнимались, как препирались, словно… парочка. Словно и не было тех полутора лет разлуки. Словно… словно его, самого Серафима, и не было, блять. Может, он преувеличивал. Он… часто преувеличивал, блять. Но он ничерта не мог поделать с тем, что оно… чувствовалось. Что оно жрало внутри, что оно… убивало. Что весь этот их маленький счастливый мирок на двоих разбивается на мелкие осколки, а он только и может, что руки об них разрезать. В ушах все звучал довольный смех Морриган — она обожала давать своему жрецу исключительное зрение, слух, сверхчувствительность тогда, когда он бы не хотел этого чувствовать. Серафим ведь и с трансом этим ничего поделать не мог. Его просто… потянуло, и он… Сам все и разрушил, блять. Он знает, что разрушил. Он рычал, блять, ядом плевался, что вот, никого не допустит, что только он может реально сделать Лали счастливой, а в итоге… она сияла. Она была счастливой, пока не вернулась к Серафиму, и… Он же, блять, все и так понял бы. И без вмешательства Морриган. Она уйдет в работу. Работа — это Давид. Давид хороший. Давид классный. Давид — охуеннейший мужик, блять. Серафиму в жизни таким не стать. И даже сейчас, со всеми своими срывами, вьетнамскими флэшбеками, паникой и выжигающей все внутри ревностью, единственное, что он мог сделать — завалить ебало, блять. Чтобы не сделать… еще хуже. Морриган сказала, что он ее потеряет. В некотором роде, да? Ведь тупому Серафиму, еле закончившему девять классов, а потом упиздохавшему работать, места в СК точно не было. Сука, да он даже ни единого намека Морриган не выкупил, блять!.. — Когда тебе на работу? — глухо спрашивает Серафим, пока все внутри вопило, требуя ее остановить. Но она же была… живой. Руки не слушаются, пока он с трудом заводит тачку, продолжая: — Или Давид заберет? Порешает он все, блять, чтобы с них показания не брали, молодец какой… А Лали… и никакой ручной богини, блять, не надо, чтобы на чистой семейной эмпатии вывезти осознание, что… нет, блять. Кажется, сейчас все испортила все она. И внутри… закипает столько чувств разом. От злости до более простого непонимания, от обиды до сверхсильного желания… доказать, блять. Но сейчас, для начала, младшая Плакса просто лихорадочно шепчет: — Давай отъедем подальше от места преступления, пожалуйста… И они едут. Уезжают с поля, подальше от дачных домов… и что смешно — тормозят напротив церкви, ага. Потому что Лали, аж запыхтев от злости, буквально вынуждает брата остановиться — просто резко кладет руку ему на бедро, стреляя своими карими глазками совсем не по-оленьи убийственно. Аж шины визжат, потому что Лали была искренне готова и руль в сторону выкрутить, создавая весьма аварийную ситуацию. И теперь… сначала она просто тяжело дышит. А потом, глубоко наплевав на то, что рядом — храм господень, Лали рывком к Серафиму на колени пересаживается, буквально его седлая и так упираясь спиной в руль, что аж позвоночником своим худощавым на клаксон нажала. Какая-то бабка, подметающая порожек церкви, совсем не православно заматерилась, пригрозив негодяям видавшим виды веником. А Лали похуй. Лали лицо брата родного в свои ладони смотрит, буквально вынуждая на себя прямо смотреть. — Родной мой… — практически рычит она… но все равно смешно выходит — словно котенок рявкать пытается. — Мне каких пташек с грязными хвостиками не надо, чтобы понять, о чем ты думаешь, прости мой поганый язык за языческое богохульство. Подслушал, да?.. Сим, я… Блять. Блять!.. И сама же себе нижнюю губу до боли закусывает… потому что да не умеет Лали долго на него злиться, блять!.. и вот сейчас… тоже никак. Достаточно было просто в эти ярко-голубые глаза, полные боли заглянуть. — Я же тебя как облупленного знаю… — и теперь младшая Плакса… да буквально фамилию оправдывает в сотый раз, начиная жалобно скулить, пока ее ладони беспомощно съезжают Серафиму на плечи. Но сидеть на нем Лали продолжает. — Дай угадаю. Послушал про работу, посмотрел, как я образовалась возможности вернуться в профессию и забрать свое дело… и решил, что я к Давиду ускачу, да? Ты… скажи, ты… совсем мой выбор не уважаешь, да?.. Вот последнее… совсем уже чмонно и тихо прозвучало… но она все равно упрямо продолжала скулить, как подбитый пес: — Сим, как ты можешь… я же… блять, я… я так тебя люблю. Для тебя ничего не значит, когда я это говорю? И то, что было прошлой ночью… тоже? Ты что… думаешь, что… блять, это же… ты сам знаешь, что это был мой первый раз после… после… — и она снова не может об этом говорить. — И я бы не хотела отдавать его никому другому. Неужели ты не понял, что если бы не ты… я бы не была даже так счастлива возможности работать, а? Я же… только с тобой… вот из-за вчерашнего… того, что было между нами… я из-за этого расцветать начала. Снова себя живой чувствовать. Ты дал мне первый толчок. Ты. А не кто-то, блин, другой. Я с тобой начала снова чувствовать вкус к жизни, потому что ты меня по шажочку буквально учил заново ходить, блять. И сегодня, когда я впервые сделала шаг сама, без помощи… ты сразу во мне засомневался?.. Если это так, то она прямо сейчас из машины выйдет и пойдет домой, в Москву, пешком, блять, от самого Рождествено. Потому что их таких неадеквата… в семье два, блять. И Лали ведь понимала… понимала все вот это вот… про ревность и прочее… но… почему Серафим не понимал, насколько он важен и прекрасен в ее глазах?.. Значит… он и не верил ее словам о любви. Почему… он не верил ей?.. — Нет! — вскидывается Серафим. — Нет, нет, нет… Нет!.. Какое-то время он нихуя сказать не может — просто головой бешено мотает, как придурок, потому что… ком в горле встает. Он уворачивается от ее взгляда, потому что боится, что если посмотрит, то разрыдается в голос прямо сейчас, но Лали все еще держит лицо брата в своих ладонях, и в моменте… С его губ все-таки срывается отчаянное: — Потому что они тебя заберут!.. Под «они» подразумевался и СК, и Давид, и сама концепция работы, и Трофимов, и Сорокопут, и грядущие возможные маньяки. Всю свою жизнь Серафим старался быть… нужным. Он собирал все пиздюли от отца, делал за них домашние дела. Он прилетал по первому зову на любую помощь, даже если это было что-то плевое. Помогал с деньгами, если та же Роз клянчила… Полностью взял на себя все заботы о Лали. В его голове была простая цепочка — его любят, когда он нужен. Как любить того, кто не нужен? А что он, блять, мог дать Лали? Изоляцию? Съемную хату? Отсутствие перспектив, потому что он боялся ее одну из дома даже к врачу ее отпускать? Нищету, блять? Потому что он — ссаный бармен, больше ни на что не годный, а Давид изначально был богаче. Он мог бы дать ей… все. Все, что не мог дать Серафим. А еще семью. Ну там, брак, если однажды она захочет. Детей. В смысле… такое ощущение защищенности, что она бы захотела. Для него Давид был ублюдком, но для нее не изменилось… ничего. И сейчас… эти ее вопросы, в которых слышался такой болезненный упрек, лишь сильнее подтверждали, что он… да никчемный он, блять, сам по себе. Наверное, проф ее бы нашел объяснение даже этому. Он быстро бы разнес эту любовь, говоря, что это просто нездоровая привязанность, порожденная их дерьмовой жизнью. Но он же… он же, блять… А если ее похитят? А если произойдет что-то еще страшнее? А если однажды вороны приведут Серафима к трупу Лали? А если… Но было еще кое-что. Пока больная психика лихо подкручивала, что вот, с Давидом Лали была счастлива, а его самого обвиняла в том, что ему плохо, сам Серафим… Работа забрала ее у него однажды. Работа — это Давид. Но работа была для нее счастьем. То есть… Давид был для нее счастьем. И тогда с губ срывается тихое: — Разве можно… любить двоих?.. В смысле… одинаково… А в чем бы таком он сам мог превосходить идеального, блять, Деймура, кроме того, что знал Лали дольше, Серафим не понимал. Но… знала ли она ответ на этот вопрос, блять?.. Ну, то есть… сейчас все пошло наперекосяк — явно и очевидно. Но разве так было… не всю ее ебанную жизнь?.. Отец-тиран с бесхребетной матерью. Совсем не сестринская любовь к родному брату, открывшаяся ещё в пубертате. Отношения с парнем, что просто пошел и перестрелял половину их школы. Потом отношения с тем, кого она даже полноценно не смогла полюбить и теперь корила себя в его смерти. Сдерживание чувств к напарнику. Похищение. Странный… ворох непонятных эмоций, блять, к похитителю, явно выходящих за рамки КПТСР, о котором говорил профессор. Полтора года добровольной изоляции. Чтобы за один день подумать, что наконец все начало налаживаться… Но нет. Откат. Ебейший откат. — Я не собиралась… уходить от тебя к Давиду… — совсем тихо шелестит Лали, буквально падая обратно на пассажирское сидение, словно… вмиг обессилев. — Даже если и его тоже люблю. Потому что я уже выбрала тебя. Не потому, что ты оказался ближе в нужный момент или успел первым. Или что угодно в этом твоем… тревожном духе. Я не… я не шлюха какая-то… «Шлюха» — эхом звучит в голове голос Трофимова, когда он в очередной раз трахал ее, и когда она… лишь бы ей снова не делали больно, даже… постанывала в унисон, соглашаясь со всем, что ей говорят, и даже… двигая бедрами, чтобы подстроиться под темп… — «Повтори… чья ты шлюха теперь, а?..» Лали клинит. Она аж жмурится на мгновение, мелко вздрагивая. Она не обвиняла Серафима в том, что ему плохо. Она вообще не хотела его упрекать. Она же, блять… просто говорила о своих чувствах… пыталась… Старалась все удержать. Быть собой и одновременно с этим… мочь любить. Того, любить кого запрещала себе с малых лет, потому что… ну, все считали, что это неправильно. Инцест, блять. И все такое. В горле встал ком, а в грудной клетке стало больно и пусто. — Я не буду работать, — глухо шепчет Лали. — Ты прав. Это опасно. — Я тебе… — бестолково сипит Серафим. — Я же… я же не о том… Она сама сказала это. Про любовь к Давиду. Это ударяет по дурной голове оглушительным осознанием, потому что… Любовь ведь должна быть абсолютной, разве нет? Каким-то образом он… несмотря на весь этот пиздец прошлого и настоящего, Серафим еще сохранил в себе… веру. Веру в сказку. Веру в то, что любовь спасет мир, что она может победить любое зло. И если любовь разделена… значит она уже не абсолютна?.. Или… — Мне… мне просто… страшно, блять, — глупо продолжает Серафим, до побелевших костяшек сжимая руль. Слова идут с трудом, потому что он… не умел, блять, разговаривать. Потому что его всегда растили с тем, что собственные проблемы в голове — это хуйня и глупости, потому что он о себе вообще никогда не заботился. — Потому что я боюсь… тебя потерять… не только из-за возможности… повторения… Потому что это больше… не наш мир, а потому, что там есть… другие. Кто-то, кто может быть… лучше, интереснее… надежнее, блять… Чем, сука, взрослый долбоеб, которого до сих пор совсем не по-мужски крыло тревожкой и паническими атаками. И тупостью. Потому что Серафим не умел, блять… разговаривать. Он просто вот… ну, плохо. У него не получалось в моменте вот сказать, что плохо потому и потому. — Но то, что мне хуево… это не значит… что надо себя в жертву приносить… чтобы бедняжка Серафим, блять, не страдал… — продолжает все давить из себя эти тяжелые, как камни, слова Серафим. — Я просто… ты такая счастливая… была… А мне почему-то больно было… Потому что Давида любит? Серафим мысль эту из головы отогнать пытается, но она все равно вертится, ломая кости черепа. Он снова заводит машину, наконец отъезжая от блядской церкви. Руки аж сводит от того, как в руль вцепился, но Серафим… хочет закончить, блять: — Я просто… не хочу… тебя потерять, блять, и… Бля, ладно, я это… ща домой доедем, нормально все будет… Лали вот, на самом деле, наоборот, выросла пиздливая до ужаса. Наверное, потому в психологи и пошла, хах?.. Обычно у нее были слова. Вернее… у нее всегда были слова. Но сейчас, когда они вдруг, впервые за всю чертову жизнь, пришли к какой-то точке абсолютно непонимания… Лали немножечко сдалась. И слов у нее не было. Но она все равно… пододвинулась к брату ближе. Плевать хотела на ремни безопасности, просто… одну его руку своими двумя обвила. Молча, но… пыталась хотя бы эти жестом показать… «Я рядом. Я тут. Ты меня не потеряешь…». И тихонько поцеловала его в плечо. Надо будет… ещё многое обдумать.