Настоящее Преступление

Короче, как и ожидалось, друзьями они тоже оказались хреновыми. Надо было слышать, как перепуганно визжала Викуська, когда позвонила им с вопросом, а где они вообще и не случилось ли чего. Чтобы не слить про найденный труп, сочиняли вдвоем, на пару, какой-то форменный бред, и скорее всего, будущая чета Ромадовых обиделась на них, вычеркивая из друзей, но… Так было нужно. Роз, вернувшаяся через пару часов после старших, тоже озадачилась, когда увидела, как они страшно неловко ходят по разным углам, каждый в своих мыслях варясь. Ей спиздели, что съездили и нажрались шашлыков. Получилось убедительно. Роз, переключившаяся на щебетание о Глебе, даже поверила. За всей этой суетой незаметно настала ночь. Серафим долго мялся, как дурак, боясь, что сегодня Лали уйдет спать к Роз, но она пошла с ним. Они даже легли вместе, она очень чмонненько спросила, можно ли его обнять… Сам ближе приполз. Хотя до сих пор считал, что не заслужил. У него часто бывало так, что после эмоциональных выплесков наступали… дерьмовые такие отхода. Ну, вот тот вайб, когда ты безостановочно прокручиваешь все, что сказал, и оно кажется мерзким, глупым, неуместным и просто отвратительным. Он сам себе казался… гадким. Прям вот как в детстве, когда отец пиздил, говоря, что он — Антихрист чистой воды. Когда дом затихает, становится тревожно. Серафим слышал только размеренное дыхание Лали, но перевернуться к ней боялся. Думал, блять, что спит. Да и то… все звуки перекрывала долбежка сердца. Казалось, что тени по углам стали еще чернее, обретая жизнь. Казалось, что сквозь оглушительный пульс прорезался… чей-то шепот. Шепот невнятный, Серафим ни слова не понимал… А еще, возможно, он просто шизел, блять. Или… ошизел. Он беспокойно ворочался в кровати, губы кусал, жмурился, как дурак, словно это могло помочь… вылезти из болота собственных мыслей. Нет, блять. Дурная голова все ярче рисовала самые дурные варианты… где Лали все-таки осознает, что там есть… другая жизнь. Лучше. Ярче. Спокойнее. В какой-то мере. И Серафим бы… он бы, блять, сам себе шею перерезал, если бы… лишил ее счастья. Или уже, блять, лишил? Они нихуя не поговорили больше ни в машине, ни дома, и вот этот незаконченный разговор жрал внутри, заставляя корежиться, беспокоиться, тревожиться… И не находить себе места, блять. Ему было неуютно… с собой. Внутри. Голову надо было переключить, а у Серафима не было никаких… здоровых способов переключаться. Он резко поднимается, просто, блять… не вывозя. А сзади — возня сразу. Лали поднимается на локтях, смешная такая, и… — Я тебя разбудил?.. — глупенько спрашивает Серафим. — А, или… не спала тож?.. — Не спала, — быстро отвечает она таким вот… высоким-высоким, совершенно чмонненьким голосочком. Но тут же ворчит с легкой, робкой совсем улыбкой: — Ты несколько раз заехал в меня локтем и один раз пяткой. Ауч. А Лали ведь… тоже свои думы думала. Она на то и была консультантом СК, которому, в принципе, разве что табельное оружие не давали, а в остальном считали полноценным оперативным агентом, ага. Она старалась вот… всегда чувства замять, чтобы они не мешали продумывать четкие планы. Вот прям… хорошие. Действенные. И сейчас… в дурную головушку тоже пришло. Ну типа… компромисс?.. Если только Серафим будет «за». А сейчас Лали просто… капризно, по-детски совсем… ручки к нему тянет. Обе сразу. Даже губки надувает и лобик хмурит, как часто а детстве делала как раз — оставалось только начать тихонько хныкать. Лали так к материнским рукам никогда не тянулась, как в брату любимому. — Вернись ко мне, пожалуйста… — просит она совсем жалобно. — Я тут кое-что обдумывала… Как лучше сделать. И, наверное… придумала?.. Но я очень хочу с тобой посоветоваться. Во-первых, сразу поняла, что и братец… совсем дурное задумал. Куда еще он мог так нестись посреди ночи? Обычно даже с туалетом терпел, если она его крепко обнимала. А тут… ну и, во-вторых, вроде как план созрел, да. Шаткий пока, но… она же любимица Нюберга, ага? Он едва ли не траур устроил, когда она об отставке заявила. Рыдал, кажется. Лали просто в таком коматозе была, что ей не до начальника было совсем. — И… — мягко выдыхает Лали, пока брат не успел ответить. — Прости меня, Сим. Я не хотела, чтобы ты чувствовал себя виноватым из-за моего поведения. Просто… ты зачмонился, я зачмонилась. У нас же… бывает, да? Но вместе же… все решить можем, правда?.. И смотрит-то… Бэмби, да. Щенячья преданность. И… Надежда такая хрупкая, детская совсем… словно совсем не эта девушка днем стояла спокойно около трупа, рассуждая о профайлах серийных убийц, и не она же… за сутки до этого предавалась тут самым развратным развратам. Серафим замирает. Смотрит на нее, и ведь… Эти шоколадные глазища были его слабым местом, особенно когда в них хотя бы намек на слезки появлялся. И сейчас… он неуклюже обратно заваливается. Просто плюхнулся поперек матраса, смотря на Лали снизу вверх такими… блять, глазами вот, как у обосравшегося котенка Чмони из мемов. В запястьях аж зудело, блять. Он никогда не резался потому, что умереть хотел. Просто… пока у тебя руки печет, пока корочка на порезах подсыхает, тебе как-то… не думается, блять. Серафим бы очень хотел сейчас… не думать. — Я поэтому хотел… ты поняла, — неловко признается старший Плакса, уткнувшись носом куда-то ей в коленку. — Я просто… как это там называется, саморегуляция?.. У меня не получается… выключиться, и я хотел тип… себя выключить. Я б тебе даже… обработать дал… Мне просто нихуя не понравилось… тебя чмонить… Изъебывается, как дурак, чтобы ближе прижаться. Мог бы нормально лечь, а Серафим в ноги уполз, вот так вот неловко ее обнимая. Но даже в итоге… признался же, блять. — Ты меня прости, бусь, — продолжает он чуть глухо. — Я просто… не знаю, бля, реально не могу… типа дурная мысль пришла, и оно все крутится, вертится, и тип… короче, я идиот, вот. И ему все еще было пиздец как неловко… словами через рот про чувства говорить. Типа у других — как нехуй. Про себя — терялся, блять. Потому что это… это ж ломало, блять, весь идеальный образ защитника, который он себе наделал. — Че надумала? — интересуется он в итоге. — Ща это… порешаем. Но вместо ответа ему сначала прилетает легкий щелбан прямо по носу, за которым следует пиздец какое разъяренное пыхтение. А потом… Лали и вовсе и сама постель едва ли не вверх дном переворачивает, парочку подушек на пол скидывая, потому что одним воистину кошачьим рывком она переворачивает брата на спину, упираясь ручками ему в плечи, а сама усаживается сверху. — Поймала, — снова пыхтит она. — И не путю. Вот эта вот блондинистая глупенькость… и есть одна из ведущих профайлеров своего выпуска, блять. Вот это вот извращение на тоненьких ножках, потому что в это время Лали умудряется буквально присосаться к губам родного брата, черт возьми. И целует-то так резво, что и причмокивает аж, и вдруг… за губу нижнюю прихватывает зубками. Тоже в наказание. — Скажи спасибо, что не потрепала, — снова по-котеночьи рыкает Лали, теперь… в ушко ему шурша, как в детстве. — И нет, блинб. Я тебе не расскажу, что я удумала, пока твое тело не покинуть противные мысли, которые мне не нравятся. Я не люблю кровь. Ладно… вот тут немного сманипулировала, блять — Серафим же… знал из ее показаний в суде, как… много крови у нее тогда было между ног. А ведь Лали никогда не боялась этой красной жижи, как и мертвяков. В морге бывала регулярно, на местах преступлений. А вот с подвала… тяжело стало. Осознала, блять, как больно бывает, когда кровь проливается?.. И видеть кровь Серафима, своего самого близкого человека, точно не желала. Нихуя это… не саморегуляция, блять. — Зато я люблю… тебя… — продолжает Лали, переходя с шуршания на ухо… в сладкое такое мурылканье. И теперь за мочку уха тоже прихватила зубками, как за губу до этого. — И есть же… другие способы… снять напряжение в теле и мыслях, правда?.. В другой комнате, благо, не через стенку, а через целую проходную гостиную, спит Роз. Но волнует ли это сейчас Лали?.. Разумеется, нет. — Это… это какие?.. — самым озадаченным тоном интересуется Серафим. — Бля, ну… мне б подсказку… А если кроме шуток, то… бля, ну он люто уссался, когда в разговоре с одним из клиентов узнал, что сейчас в школе оценки за саморегуляцию ставят. Он вот так не умел. Типа люди же обычно побесоебят, побесятся, попсихуют, а потом их со временем отпускает. Ну, так у здоровых людей. А Серафима вот крыло, крыло, крыло, и нихуя самостоятельно его не отпускало. Вот и искал, блять, саморегуляцию… другими способами. А в жизни Серафима шибко мало было чего-то хорошего, чтобы… ну, способы тоже были хорошие, да. Но сейчас он сам на локтях приподнимается, чтобы… Какого-то осознания, блять, сейчас толком и нет. Тревожка продолжает судорожно копошиться внутри, а Серафим касается губами ее шеи, чтобы потом в этот влажный след и выдохнуть: — Говори давай, а то это… Я ж буду тревожиться, что ты там такого… рассказать мне хочешь… и я придумаю только плохие варианты… — Си-и-им… — тянет Лали, уже так очевидно… выстанывая просто потому, что он обдал горячим дыханием ее шею. — А я ведь… если ты меня обломаешь, буду очень плакать… потому что почувствую себя шалавой озабоченной… и решу, что ты меня не хочешь… А она ведь только… ну, заново начала для себя телесные удовольствия открывать после того, как полтора года провела в вынужденном целибате. Нехорошо так с травмированной девочкой поступать!.. И потому Лали обратно к кровати брата и пригвождает. Вздыхает тяжело, упираясь прям вот в его плечи, продолжая нависать сверху. Хмурится деланно строго, наконец выдавая: — Я хотела тебе предложить стать нашим рабочим консультантом. На приглашенного эксперта не потянешь, потому что не имеешь какой-нибудь ахуенной докторской степени в какой-нибудь узконаправленной тематике и бла-бла-бла. Там и квалификация должна быть подтверждена, и возможность отвечать да заключение нужна… неважно. Другое дело — консультант. Это, конечно, все равно будет весьма номинально, но шеф Нюберг… он эксцентричный очень. Сможет выдать себе что-то вроде временного удостоверения. Консультанты имеют право выдвигать свои версии и даже бродить рядом, всячески помогая. Даже я, как профайлер, считаюсь именно консультантом, а не специальным сотрудником. Шефу будет плевать, кто ты по докам — главное, чтобы помогал. А у нас… есть одна старая совсем зацепка, с которой так никто и не смог справиться. Религиоведы разводили руками, даже криптографы… просто предположили, что символ похож на рога. На обычную оккультную символику не похоже. Но я должна предупредить, что… Лали снова вздыхает, ещё тяжелее, и сползает с Серафима, чтобы дойти до своей розовой сумочки и вытащить оттуда толстый блокнот со всеми… местами очень маниакальными… заметками по Ночному Сталкеру и Сорокопуту. — Это связано с… Трофимовым, — дополняет она, присаживаясь обратно на кровать и раскрывая пухлый розовый блокнот. Было видно, что… многие записи Лали делала в слезах — страницы были покрыты разводами чернил и хрустели. Но она упорно их листала, несмотря на то, что пальцы все равно начинали дрожать. — Этот символ он оставлял на телах своих жертв. И почему я решила сейчас показать его тебе… Сегодня днем, когда мы нашли новый труп, ты сказал… что-то на другом языке. Это что-то кельтское, да?.. Дело в том, что… я тут же словила небольшую паническую атаку, потому что… сработал триггер и следом — флэшбек. Я уже слышала это слово. В потоке других, но явно на том же языке. Я слышала его… в подвале. От него. А я тебя уверяю, что он не мог знать кельтский. Он родился в Воркуте в девяносто шестом. В восемнадцать, еле-еле закончив школу, свалил от семьи к родне в Нижнем Новгороде и работал… кем попадалось, короче. Там и на наркоту подсел, и убивать вскоре у нас в Выксе начал. А ведь видно, что… гораздо больше из биографии Трофимова знает, чем озвучила. От зубов отскакивает, блять. Ненормально?.. Ненормально. — Короче… я подумала, что ты можешь помочь. И если у нас будет, что предоставить Нюбергу, то… Вопрос с должностью консультанта, можно сказать, решен. И теперь Лали показывает одну из хрустящих страниц, на которой по памяти изобразила символ. Перевернутый треугольник, из верхних углов которого словно растут непонятные кривые линии, действительно отдаленно напоминающие рога, внутри которого находится круг. Серафим ее ладонь в свою перехватывает, мягко сжимая дрожащие пальцы своими. Он ведь тоже… про слезы на страницах заметил. И то, как она подробно знает биографию своего мучителя — тоже. Что-то внутри ехидно подсказывает, что спроси их обоих о биографии Розалии, они, дай бог, вспомнят день и год рождения, а тут… прямо досье вывалила. И это отдается странным тревожным уколом внутри, потому что чувствовалось… что-то большее, чем профессиональная зацикленность. Но потом его внимание поглощает другое. Он мягко забирает у Лали ее блокнот, хотя не упустил ведь и того, как она вздрогнула, явно… в моменте не желая отдавать. Но когда слепой крот Серафим вглядывается в символ лучше… — Ankus? — интересуется старший Плакса. Он сел, по-дурацки подобрал ноги под себя, скрестив их по-турецки. Несколько раз перевернул блокнот, словно изменение угла могло ему что-то прояснить. — Это кельтский, да. Не знаю, можно ли так сказать, но прямо древнекельтский. Я не контролирую, че я в трансах говорю, потому что это она говорит, но… В итоге он останавливается именно на той версии, как блокнот держала Лали. Перевернутый треугольник, круг, рога. — Ankus — это «смерть», — наконец поясняет он с тревожной неохотой, но при этом таким ощущением… собственной важности, что ли. Он мог помочь. Он мог помочь Лали и в другой стороне ее жизни!.. — И если он смог произнести это слово, значит он знает кельтский. Но ты никогда не рассматривала вариант, что на тех, кто был наколот на оленя, символов нет, потому что они — сами символ? Он разворачивает блокнот к ней, чтобы мочь разобрать каждую линию. И теперь Серафим ведет по схематичным рогам, поясняя: — Во-первых, Дашку я нашел абсолютно такую же. То бишь, она была наколота на рога абсолютно так же. И вот смотри, то бишь, рога — это понятно. Верхняя перекладина треугольника — это само тело. Когда его накалывают, руки и ноги виснут и образуют нижние перекладины… ну, и еще кровь таким образом стекает. А глаз… — Вот и сам назвал его не кругом, а глазом. — Кельты больше по плавным линиям. Помнишь, как в «Волчонке»? Я бы вот это назвал или спизженной душой, или… скорее тем, что нас видят. Охота еще не закончена. — В «Волчонке»?.. — глупенько переспрашивает Лали, присаживаясь совсем поближе и хмурясь. Да, они все сериалы подростковые же в свое время вдвоем пересмотрели. И кринж от Сидаба, и всякий смак от ЭйчБиО… — Ты имеешь в виду… Ей требуется несколько мгновений, чтобы напрячь память, потому что все, что следовало за третьим сезоном, Лали помнила смутно… а Серафим, напротив, не запомнить не мог, ведь… сам был связан с кельтской мифологией. И спустя ещё пару секунд подгрузки… — Дикая Охота? — вспоминает Лали. Вот… в чем-чем, а мифологии она была слаба, да. Ее конек — психология серийных убийц. — Я думала о том, что… ну, наколотые на рога жертвы — это… какой-то новый уровень, но не рассматривала вариант с тем, что… это прямое олицетворение этого самого символа. В этом… определенно есть смысл. Но подожди… Она снова пытается напрячь память, чтобы выловить из нее, как из грязного пруда, хоть фразу, хоть слово, что говорил Виктор на… древнекельтском, получается?.. Но нет, это для перегруженной травмой психики как-то… ту мач. Она и это-то слово вспомнила случайно, просто… словив триггер, да. Когда что-то знакомое услышала. — Если Вик… Трофимов… — осекается Лали. — Если он говорил на древнекельтском, явно не имея доступа к его изучению, то… ты считаешь, он может быть связан мистически с Дикой Охотой? Как ты… с Морриган? А как ты… вообще на нее вышел?.. Лали часто задавалась этим вопросом на самом деле, но… всегда боялась спросить брата прямо. Почему-то подсознательно считала, что это… не самая лучшая и простая история? Серафим не имел никаких способностей, а потом пропала его сестра… и он стал шизеть от когтей Вороньей Королевы. Это не могло быть… легко. Но сейчас… спросить было необходимо. А сама Морриган кружит рядом с ними, подобно самой настоящей хищной птице. Серафим отвечает не сразу — со стороны могло показаться, что он пялится в пустоту, но он неотрывно следил за сотканным из теней силуэтом богини, пока она медленно не кивнула ему. — Потому что, когда я пытался продать душу на перекрестке, никто не приходил, — неохотно признается Серафим. — Я просто… Полиция работала слишком медленно. Я пытался сам, но шибко толку не было, и в какой-то момент… бля, в мистику попер. Для выходца из православной семьи ведь логичнее всего было обратиться именно к демонам. Однако, когда Серафим обошел все перекрестки в округе, косплея, блять, Дина Винчестера из «Сверхъестественного»… ничего не произошло. Но… — Она сама прислала. Свою… ворону. — Технически-то, блять, девушку. Но к Виоле, с порога заявившей, что она — жрица богини Морриган, у Серафима все еще имелись сильные вопросы. — Я и… ну… ритуал провели, все такое. Она говорила потом, что она бы не пришла, если бы я ее звал. Она просто… выбрала. И все продолжает пялиться в этот символ. Да, в процессе своей связи с Морриган Серафим, конечно, больше разобрался в кельтской мифологии, и теперь знал, что Дикая Охота — это не ковбои из сериала, а самая настоящая ебучая хтонь, в состав которой входят мертвецы, адские псы и разные неприятные гибриды. — Меня смущает, что я нигде не видел, чтобы Дикую Охоту призывали так. Это вообще, бля, не очень на кельтский символ похож. Говорю, это, помнишь татуху у Дерека Хейла? Вот они про плавность линий, про загогулины всякие, не про острые треугольники. Но типа… — Давай, мальчик, — шепчет Морриган ему на ухо, — скажи то, что тебя тревожит. — Перевернутый треугольник и круг в нем могут соотноситься с Морриган, — заканчивает Серафим неохотно. — Если они поклоняются ей, они обосрались с рогами, потому что Морриган — это ворон, волк и безрогая корова. Но если рассматривать с Дикой Охотой… не знаю, блять, ошизели на кельтах и намешали все и сразу? — Сим, — хлопает на него своими оленьими глазищами Лали, все еще чуть ломко улыбаясь самыми уголками губ. — Подожди, успеем с Дикой Охотой и этими маньяками… завтра утром, когда поедем вместе в СК. Потому что… блин, мы реально до этого не смотрели на тот факт, что жертвы… сами превратились в символ. Так что, знаешь… шеф точно зацепится за твой взгляд. Свежий и… с другой стороны совсем, блин!.. Но… погоди, это позже, я просто… я… Ее в моменте аж пробило… Как стрелой насквозь. Как вот показывают, как Купидоны сердца простреливают своими инфантильными красными сердечными стрелами. Ровно в ту секунду, когда брат признался, что… ради ее обнаружения, ради ее спасения… он серьезно был готов продать душу?.. И, выходит… в какой-то степени продал?.. Если Морриган сделала его своим жрецом… приведя ещё какую-то непонятную… ворону?.. Да, вот тут Лали даже… ревность уколола. Такая вот… поверхностная — именно в том смысле, что сейчас глубинно было важно не то, что чувствует Лали, а то… на что ради нее пошел брат. И сейчас она забирает этот несчастный блокнот, захлопывая его, чтобы быстро пихнуть обратно в сумку. Спрятала… собственную боль обратно за розовые обложечки с наклейками с пони, да. Но сейчас этот жест выглядел выглядел действительно важным. Ведь Лали не просто забрала блокнот, как нечто сокровенное, она просто запихала его подальше, как… практически закрытую главу?.. Как минимум — чтобы сейчас она не мешала ей… Быть с Серафимом. Лали снова к нему придвигается, со всей нежностью перекидывая свои ноги через его и утыкаясь щекой в его плечо. — Я очень тебя люблю, Сим. Очень. Я… Даже слов, блять, не хватает. Он же… был готова просто пожертвовать ради нее… собой?.. И речь шла не просто про жизнь и смерть. Речь шла про душу, а значит… про дальнейшую ее судьбу. Про возможные адские муки, которыми их с детства пугал отец, и… Боже… Боже, блять… Лали вдруг даже… всхлипывает, обнимая брата. — Ты чего, емае? — А Серафим аж суетится, явно перепугавшись, когда обнимает ее в ответ, начиная баюкать, как маленькую. — Я не понял, это что за сырость повышенная? Я еще, вообще-то, даже не начал спорить, что я сильнее, и так-то… Это такое… волнительное чувство. Быть причастным и к тому, другому ее миру, который ранее никак не был ему доступен. И быть… не просто, блять, обузой какой на фоне великого и ужасного, а кем-то… реально способным сделать хоть что-то, кроме того, чтобы тупо болтаться помехой на фоне и ждать дома. Он же реально, блять… Он бы и душу продал, и жизнь отдал. Сука, да сам бы с Трофимовым ушел, да тот, блять, не по мальчикам оказался. Он же… всегда готов был делать и делал все, что было возможно и невозможно. Вот и не понял, блять, что Лали зацепило так сильно. — Я знаешь только че думаю? — продолжает Серафим. — Связь с Морриган бы объяснила, почему она не привела меня тогда к тебе. Типа… ну, знаешь, своих не сдают, короче. Но уеба — это отдельная тема, а вот Дикая Охота… короче, там же весь концепт строится на том, что у них всегда есть самый главный всадник. Если мы останавливаемся на Ирландии, то это типа Король Артур. И бля, не, я не хочу ворошить трупы в ночи, но… Нет вайбика, что у них там тоже своя иерархия, и Сорокопут летает повыше, чем Ночной Сталкер? Потому и перфомансы у него пизже. Еще я… Он помнил тело Даши. Его внутренний состав Серафим разглядел весьма подробно, и… Короче, у Даши не было легких. Сегодня, благодаря Морриган, он знал, что у новой жертвы не было печени. — Короче, кельты органы проигравших жрали, чтобы забрать их силу, — подытоживает старший Плакса. — А девули-то все молодые. Мож он… омолодиться за их счет пытается, не знаю? Или раковый больной какой. Я просто не знаю, зачем в глобальных целях можно звать Дикую Охоту… А Лали… хихикает вдруг. Вот это, блять, эмоциональные качели — только что носом шмыгала. Просто ведь… — А вы посмотрите на него… — искренне задорно смеется она. — Как в процесс расследования-то влился… Нюберг будет в восторге. И тут же… шепотом совсем интимным добавляет: — И я. Я уже в восторге. И изворачивается все равно так, чтобы в его же объятиях смочь его в нос звонко чмокнуть. Лали просто… было так важно и ценно то, как Серафим подхватил… дело ее жизни, получается? А учитывая, что брат был неотъемлемой ее частью… это ощущалось особенно восхитительно. — Ты, главное… удержи все эти мысли, специальный консультант ОПА СК, — продолжает мурлыкать Лали. — До завтра. Когда мы с тобой в наш отдел поедем. А сейчас… если честно, после такого тяжелого дня я просто хочу, чтобы ты обнимал меня крепко-крепко весь остаток ночи. Не теряй запал, новичок!.. *** В довольно ранний час Плаксы, между прочим, даже умудрились уже выходить из BMW Серафима по адреса Малая Якиманка дом семнадцать — именно здесь находился четырехэтажный особняк девятнадцатого века, который после реставрации передали СК. Светлый каменный фасад, высокие окна, черные кованые ворота, минимум вывесок и лишь одна официальная табличка, гласящая: «Следственный комитет: Отдел поведенческого анализа». Здесь в подвале находился архив старых дел, хранилище вещдоков, технические помещения и небольшой тир. На первом этаже — пост охраны, приемная, конференц-зал и комната для брифинга после обнаружения новых жертв. На втором и третьем этажах — кабинеты оперативников, в том числе — Давида именно на втором, и зона отдыха сотрудников на третьем. И, наконец, на четвертом, разумеется, восседал Нюберг, как директор отдела. Здесь же была переговорная для особо важных совещаний и закрытый аналитический центр. И путь свой Серафим и Лали держали именно в переговорную. Очевидно, директора Нюберга начальство из СК по рыжей голове, блять, не погладило, узнав, Сорокопут вновь убил… когда как его дело официально было закрыто почти год назад вместе с Ночным Сталкером. А журналисты уже вести разносили, да. К счастью, приговор Трофимова от этого не изменится — он все равно наделал дел на пожизненное в колонии особого режима, но… Начальник обосрался, поторопившись и не послушав Лали — это факт. А охранник, кстати, ее помнил. Но все равно не имел права впускать ее внутрь ведомственного учреждения без пропуска, несмотря на все теплые воспоминания о хрупкой, но бойкой блондиночке. Тем более — не мог впустить Серафима. А они-то, блять, Нюбергу сюрприз собирались сделать, ага. И как бы… оставался лишь один вариант. — Я попрошу Давида встретить нас, окей? — робко интересуется Лали у брата. Чертова бюрократия… но они бы так и так встретились сейчас в переговорной, верно?.. А Лали-то, блять… да, ей было чертовски страшно сейчас возвращаться сюда — аж коленочки тряслись. Но она, черт возьми, все равно надела свой лучший розовый твидовый костюм с милой юбочкой, туфельки на каблучках… и была готова зайти внутрь с гордо поднятой головой. — А я уже здесь. Обычно Давид появлялся на работе гораздо раньше, чуть ли не одним из первых, если не оставался ночевать. Но сегодня он задержался осознанно — и для того, чтобы встретить Лали, потому что чуял, что она придет завтра же, и… — Карамельный айс-латте с дополнительной порцией сиропа и розовой трубочкой, — искренне улыбается Деймур, протягивая ей стакан с кофе. Пиздатым кофе, который они пили раньше здесь… и за которым Давид специально сегодня поперся в один конкретный «One Price». — Привет, Серафим. У старшего Плаксы было очень красноречивое выражение лица, когда он ему в знак приветствия кивнул. Давид, признаться, тоже был обескуражен, увидев его здесь, но… Вопросов он не задает. Раз Лали взяла брата с собой, значит он ей нужен. А потому Деймур говорит охраннику: — Под мою ответственность. Нюберг в курсе. Так они и проходят дальше. И пока идут по коридорам, которые не так уж и сильно изменились с момента, как Лали в последний раз ходила по ним, Давид, как ни в чем не бывало, говорит: — Ты бы слышала, как визжал Нюберг вчера, когда я заикнулся о твоем приходе. Конечно, он не ожидал, что ты нагрянешь сегодня, так что наше прекрасное начальство сегодня откинется… Ну, ты сама знаешь, да. Это было такое… Давид знал, что Серафим это воспримет как очерчивание границ. Что, мол, у них с Лали есть свои секреты и все такое. На самом деле, Деймур просто… ненавязчиво обозначал серьезность своих намерений. Успокаивал Лали, а вместе с тем — показывал, что не отступился от нее. В том числе, и перед братом. — Ты сегодня очень красивая, Лаль, — искренне продолжает Давид, даже не зная, что… Отношения в семье Плакс успели заметно осложниться. В обычное время, будучи… той, прежней собой… Лали, даже несмотря на наличие у нее Вани, уже игриво захлопала бы ресничками, уточняя: «только сегодня?»… Но сейчас только смотрела на Деймура во все глаза, прикусив кончик языка, чтобы… не то что лишнего — чтобы вообще, блять, ничего не ляпнуть. И ведь… да, соврала бы конкретно так, если бы сказала, что… где-то внутри что-то не шевельнулось. Что-то настолько мертвое, что уже даже не гнилое, а буквально… до скелета разложившееся. Ее… желание быть прям женщиной, которая кокетливо хочет нравиться своему ультра-секси коллеге?.. И дело было не только в том, как Давид выглядел, не только в том, какое впечатление производил… а в гораздо, гораздо большем… В тех чувствах, что в ней рождал напарник буквально… всегда?.. Ведь когда Лали с трудом изображала счастливую семью с Ваней, чтобы не быть… в край ебнутой инцестницей, блять, Давид стал первым после Серафима, кто… вызывал в ней настоящий «бум». Плакса же реально ожидала, что уже опытный специальный сотрудник… может, даже высмеет наивную практикантку-блондинку во всем розовом. А Давид… аж залип, когда в первый раз ее увидел. А потом они еще и разговорились — болтали обо всем на свете, узнавая друг друга семимильными шагами. Оказалось, что оба считают Чака Паланика любимым писателем, а второй сезон «Американской Истории Ужасов» лучшим. Что оба шарят за Продиджи и «Матрицу». Что любят все такое… ретро, да. Давид как-то в шутку обещал ей однажды купить розовый «Мерседес», и Лали ведь… искренне боялась, что он-то… возьмет и купит, блять. А потом ещё и совместная работа началась. Лали показывала себя как исключительный профессионал, что, кажется, ещё больше взбудоражило мента до мозга костей, да. Эль Вудс. Их шутка. Блондинка в законе и ее агент Купер. И… да нет, блять. Их быстро коллеги начали в шутку истинными Малдером и Скалли звать, ага. Лали любила свою работу. Даже… нет, блять. Лали пиздец как любила свою работу. Со всем профессиональным выгоранием, с тем, как выматывалась, со всеми трупами и эмпатией как и к жертвам, так и к преступникам, что выворачивала ее наизнанку раз за разом… но когда Лали знала, что на работе ее ждёт Давид… Она заставляла себя подниматься на свои идеальные каблучки день за днем и стучать ими по вот этим вот светлым коридорчикам. Она же, кстати, в его кабинете работала. Консультантам свои кабинеты не полагались. Они всегда были… напарниками. И сейчас эти воспоминания, эти чувства… волной ее сносят. Те чувства и те воспоминания, которые да своей травмой, за своим горем Лали умудрилась забыть и даже… похоронить. В тот же день, когда в подвале оказалась. А Деймур вчера, там, у трупа в поле… Ох уж эта профессиональная романтика… он одной своей улыбкой и парой аккуратных фраз, вселяющих в нее веру в себя, как в специалиста, все словно… развеял?.. И сейчас она неосознанно даже держала этот стаканчик с кофе… так близко к сердцу, что была в шаге от того, чтобы просто на себя его пролить. — Спасибо, Давид… — наконец отвечает Лали, улыбаясь так… не игриво, как было обычно. Ломко. — И за кофе, и за… Она только что реально хотела его отблагодарить за комплимент?.. Какой дурной тон… И теперь младшая Плакса экстренно отпивает свой любимый латте, чтобы взять себя в руки. И тогда она продолжает: — Мы ночью с Симой проверяли некоторые моменты, связанные с тем символом с трупов по делу Ночного Сталкера, который тогда еще никто разгадать не смог. И у него сложились очень важные пазлы, которые не складывались у нас. Я собираюсь попросить шефа взять Симу в консультанты. Ты знаешь Нюберга, он от счастья опять завизжит. — О, — не без удивления протягивает Давид. Как говорится, вот от кого не ожидал способностей к расследованию, так это от Серафима. Но, пожалуй, им точно не помешает свежий взгляд на ситуацию?.. — Если он сегодня выпрыгнет из штанов, предлагаю сделать вид, что никто ничего не заметил. И смеется. Дожидается, когда Лали засмеется в ответ, но смех ее звучал так… ломко. Вопросительный взгляд Давида обращается к Серафиму, но тот игнорирует его, когда открывает дверь перед Лали, первой пропуская ее в зал… где пока отсутствовал только их легендарный эксцентричный начальник. Рядом, за столом, сидели Кира и Володя. Бедный Володя выглядел так, словно не спал неделю, и перед ним были уже три открытые банки энергетика, которые он пил поочередно. Судя по мокрому пятну на вчерашней футболке, не всегда ртом. Представление остальных берет на себя уже Давид: — Так, все, это Серафим, брат Лали. — Сама она в представлении давно не нуждалась. — У нас произошли некоторые рокировки, так что рассказываю. Это специалист по цифровой криминалистике — Саша… — Йоу, Лаль! — показывает ей два пальца вверх кудрявый черноволосый парень, рядом с которым сидела… да как будто ведьма лесная, не меньше. Больно характерная внешность была. — Это эксперт-биолог по ДНК — Венцена… Судя по тому, как близко они сидели, они явно тоже были парочкой. Дальше шло четверо здоровых парней, которые выглядели как те самые мемы про оперативников из кино, и, собственно, младшими оперативниками они и были, и Давид признается, шепча на ухо Лали: — Я в душе не ебу, как их зовут. Я обычно чисто такой «эй, вы». А вот последний человек представляется сам. Он чуть неуклюже бежит, собирая все углы по пути. За полтора года рыжая голова выгорела и как будто бы начала лысеть сильнее, но это не помешало ему сгрести обоих Плакс, по-медвежьи урча: — Лали! Серафим! Я так рад!.. — Здаров, Данечка, — а вот тут даже Серафим смеется, хлопая его по спине, — ебать ты лысая башка, дай пирожка, товарищ аналитик… — Приве-е-ет, Данечка!.. — мягко смеется и Лали, тут же слегка пихая брата локтем, чтобы ему же и прошептать: — Ну ты чего, зачем его расстраивать, он же так нам рад… И ведь Давид-то точно не мог не заметить, что в объятиях Кашина Лали задержалась достаточно надолго и… чувствовала себя вполне комфортно. Не так резко отстранилась, и никакой ломкости в смехе не было, только тепло, и… Нет. Нет, блять… Лали так не может. Давид не заслуживает такого отношения с ее стороны. Холода. Недосказанностей. Хватит того, что она заблокировала его на полтора года, когда он… столько для нее сделал. Всегда делал. Был не просто напарником, а твердым плечом, опорой, стеной каменной, и… блять, нет. Он же старается. Она видит. И кофе этот, и комплимент мягкий, аккуратный, ненавязчивый, дающий понять, что он относится к ней так же, как и прежде, что никакая она не грязная, не переломанная, не… — Погодите… — вдруг просит она, стараясь держать голос на тонкой грани между беззаботностью и профессионализмом, хотя и то, и другое… было трещащей маской. — Шеф же не пришел ещё? Тогда, если позволите, я переговорю коротко с нашим главным оперативником в коридоре?.. И маячит глазами Деймуру почти панически, умоляя его взглядом выйти за ней следом. Ей сейчас… так херово стало, что кажется, что вот-вот стошнит. Она убеждает себя, что не бросила брата в переговорной — там же Данечка, верно? А Данечка давно Плакс знает и любит. А она… быстро, да. И при этом… у Лали аж ножки подгибаются от нервов перед разговором с Давидом, хотя она собирается сказать… даже сама толком не знает что. И вот уже в коридоре она может не играть в деловую женщину, блять. Ножки реально подкашиваются, и Лали практически впечатывается бедренными косточками в подоконник — успела только за него руками схватиться. И старается выполнять все те дыхательные техники, которым учил профессор. Но… Не получается, блять!.. Нихуя… нихуя не получается… — Сиди, блять! — рявкает на попытавшегося подорваться следом Серафима Давид. На помощь неожиданно приходит Данечка, который кожей почувствовал, что что-то здесь не то, и он буквально… сгреб старшего Плаксу в медвежьи объятия, пока Давид вылетает за Лали. И тут же, уже сам не церемонясь, он просто усаживает ее на этот чертов подоконник. Пиджак и блузку расстегивает на несколько пуговиц, но не в сексуальных целях, блять, конечно же — он просто освобождает ей грудную клетку в пределах допустимой нормы, чтобы дышать было легче, а сам лицо ее в ладони ловит, ласково гладя большими пальцами щеки. — Смотри на меня, — убийственно спокойно просит Деймур, хотя у самого долбежка в груди была бешеная. Но сейчас Лали была важнее. Важнее было… не напугать ее. — Вот так. Отлично. Умничка. Он же ведь… все техники заземления учил, потому что за эти полтора года ни на мгновение не переставал думать о Лали. Давид обращался ко всем самым пиздатым психологам, психотерапевтам, психиатрам, чтобы выбрать самый идеальный вариант, и сейчас все так же размеренно начинает: — Погнали, Лаль. Пять вещей, которые ты видишь рядом с собой. Назовешь мне, пожалуйста? Тяжело. Очень, сука, тяжело, когда глаза наполняются слезами, и, по сути, все, что Лали может назвать абсолютно дрожащим голосом, это… — Т-тебя… т-твои серые г-глаза… я всегда считала, что… они на г-грозовые тучи п-похожи… я люблю… г-грозу… и… и… это же не п-пять, да?.. Аж зубы, блять, стучат, словно… словно ей снова холодно. Холодно, блять, там, в подвале, на матрасе, в сырых стенах, холодно, сука, до… воспаления легких. Но тогда почему Лали так отчетливо чувствует… тепло на своих щеках?.. Такое приятное, мягкое тепло, и… а тепло бывает мягким?.. Ей поебать. Ей мягко. Постепенно Плакса начинает дышать. Сердце долбит так, что аж физически становится больно, а глаза все ещё пытаются наполниться слезами — спасибо, что Лали додумалась начать краситься водостойкой тушью и могла эту предательскую влагу с глаз смаргивать. И тогда… Она накрывает ладони Давида своими. Всего на секунду. Ее руки дрожат, и ее пальцы гораздо холоднее, и в моменте может показаться, что Лали едва ли не вперед подается, чтобы быть ближе, но… Тут же она по-детски жмурится и мотает головой из стороны в стороны, с подоконника спрыгивая. Носом шмыгает, взгляд от Давида прячет, лепеча такое глупое и… честное лишь наполовину: — Извини. Это просто… из-за того, что я первые сюда пришла за полтора года. Ты не… должен был этого видеть. Я просто… должна была тебе сказать кое-что… важное. Я… я не одна. Ты же… понимаешь, о чем я говорю?.. В смысле, что… я… у меня есть отношения. Она сейчас снова начнет задыхаться?.. Нет. Нет-нет-нет, это должно звучать… не так жалко… — Я занята. Я просто решила, что ты имеешь право это знать. И торопится, блять… попытаться вернуться в переговорную… Давид не дает. Давид, может, иногда тугой, но не идиот совсем. Он прекрасно осознавал, в какой добровольной изоляции Лали находилась последние полтора года. Он знал, что она не выходила никуда, кроме бара брата и своего врача. Бара брата. Серафим, который едва ли не в лицо ему вцепился. То, как он смотрел на них тогда. То, что он вдруг оказался сегодня здесь. То, как пытался сорваться следом. И вдруг Лали, которая говорит… об отношениях. Отношениях, которые заставляют ее захлебываться слезами и трястись в панических атаках. Давид понимает. Это осознание отдается глухой долбежкой сердца за ребрами, и он просто… Вот та, здравомыслящая, рациональная его часть, вопит сиреной на ультразвуке, но отказывается понимать. Но с губ Давида вдруг срывается… — Значит, такая его любовь, да? В голосе не звучит ни тени осуждения к ней. Только… к Серафиму, блять. Давид знал, что он — сам одна сплошная травма. Знал, что он сложный. Но… — Такая любовь, что он тебя просто уничтожает? — глухо продолжает Деймур. — Лаль, ты не должна плакать, слышишь? Никогда. Ни за что. И если… если вот такая его, блять, любовь, то… Он не заканчивает мысль. Но… он так, блять, хотел спросить. Чем в таком случае Серафим лучше, чем Трофимов? Удерживающий насильно рядом с собой, навязывающий какие-то свои взгляды, преподнося их за норму, а главное… делающий больно. — Нет! Нет-нет-нет, ты неправильно все понял, ты… — снова задыхается Лали, резко развернувшись к нему. — Послушай меня. Пожалуйста. Меня никто ни к чему не принуждает. Серафим… не уничтожает меня. Ты что… блин, ты же не считаешь меня какой-то глупой и безвольной, а?.. Потому что… блять, если окажется, что я была права все эти полтора года, и я в твоих глазах просто жертва… Вот тут-то… можно сказать, что… фонтан прорывает, блять. Глаза снова наполняются слезами и Лали буквально сипит: — Эти слезы сейчас… они не про то, что что-то не так с моим братом. Они не про это. Они про меня и тебя. Понял, да? Про нас с тобой и только. Я благодаря тебе снова загорелась работой, потому что ты меня вчера подтолкнул, потому что не вел себя, как с прокаженной. А теперь… ты обвиняешь во всем Серафима, словно я и мои чувства — пустое место?.. Словно я не могу сама что-то чувствовать и принимать решения?.. Черт, я хотела поговорить с тобой, потому что решила, что ты не заслуживаешь… не знать. Но… Боже, я такая дура… Лали всхлипывает. Вот теперь… прям горько. Потому что она заблокировала Давида не только потому, что он видел ее изнасилованной. Он видео ее слабой. Он видел ее в самый уязвимый момент. И Лали того и боялась — быть вечной жертвой в глазах Давида. Она бы вытерпела это от кого угодно… но не от него. Не от него. — Знаешь, я… — отмахивается Лали. — Забудь. Забудь, что я тебе это сказала. Пожалуй… мы будем просто работать вместе, ладно? Как раньше. И даже… дальше. В смысле, что… раньше они были напарниками и друзьями. А теперь… будут только напарниками. И самое жалкое во всем этом было то, что… Лали было больно. Она была разочарована, но ей, блять, чувства к этому человеку не отрезало. От того и больно. И от того она не хлопает дверью, пафосно возвращаясь в переговорную, а просто… стоит на месте, приложив ладошку к губам, чтобы плакать тише… Чтобы, блять, не подкидывать Серафиму больше поводов Давида ненавидеть. Выгораживает все равно, блять. И это ее уничтожает в эту секунду. Пусть, блять, осознает, что сейчас она плачет… именно из-за него. — Нет, подожди, — судорожно выпаливает Давид. — Подожди, Лаль. Посмотри на меня, пожалуйста. Он оказывался… в самых разных ситуациях. Чего только стоила причина его перевода из наркоконтроля — он застрелил вооруженного подозреваемого, который спиздил оружие у его напарника. Потом доказали, да, что Давид имел право стрелять… Но тогда не было времени для мыслей. Надо было действовать. Или тогда, когда они выследили Трофимова. Или… Ни разу в жизни он не чувствовал себя таким идиотом, блять, совершенно потерянным и глупым. — Я идиот, — хрипит он. — Я испугался за тебя. Я не могу за тебя не бояться, но я никогда… я никогда не считал и не позволил бы себе считать тебя жертвой. Я, блять… Для меня ты — самый сильный человек из всех, кого я знаю. Но это не значит, что я могу… взваливать на тебя весь пиздец этого мира и совсем не переживать. Он мог объяснить это травматически. В конце концов, инцест редко происходит от хорошей жизни, как говорится. Но он не мог поверить… что это любовь. Глубокая связь — да. Созависимость — да. Потребность друг в друге, как в ком-то знакомом, родном и понятном — да. Но… не любовь. В его глазах происходила очевидная подмена понятий, но… Давид очень хотел бы ее коснуться. И все же… не смеет, блять. Не смеет, но зато дальше говорит: — Это — не жалость мента к жертве. Это страх мужчины, который… пиздец как сильно любит тебя. Настолько, что, блять, голову сносит, и… Но Лали свободную руку вперед выставляет, второй все еще буквально зажимая себе и рот, и нос, чтобы ни звука не издать, когда хотелось… тоненько выть. Дистанцию держит. Он сказал, что любит ее. Любит. Любит?.. И только кое-как продавив ком в горле, подталкивавший наружу совершенно неистовые рыдания… Плакса смогла снова начать сипеть: — Да как ты можешь… любить меня, если ты всегда знал… только нормальную часть меня?.. — вот тут-то… ее впервые и накрыло этим осознанием. — Кого ты знал? Успешную студентку с красным дипломом, которая пришла к тебе в напарницы сразу после вуза. У которой был милый дурачок-жених, прикольный брат и парочка смешных друзей с уника. Идеальная картинка, правда?.. Давид, я… Я тебе всегда доверялась. Ты знаешь про то, что я могу видеть духов. Про скулшутинг, который я пережила. Ты знаешь, что у меня был ебанутый отец, оставивший нам с братом кучу шрамов от розг. Но… что, если я тебе скажу, что эти чувства к Серафиму… всегда во мне были? Кажусь ли я тебе все еще такой идеальной, такой сильной? Если я тебе скажу, что не так уж… не так уж любила Ваню? Не так, как должна была, уж точно. Если я тебе скажу, что я нихуя не святая, что больная на голову, и это началось задолго до похищения Трофимовым? И… ой, блять, забыла про вишенку на торте. А если я тебе скажу, что мне периодами, в особо тяжелые моменты… казалось, что… я скучаю по подвалу?.. Потому что там я могла не решать ничего сама за себя. Я была моментами там, блять, свободнее, чем я есть сейчас, хотя сидела взаперти. Пиздатый парадокс, правда?.. Ты видишь, что я… совсем не та девушка, которую тебе, вероятно, кажется, что ты любишь?.. Это не был крик. Это даже не был разговор на повышенных тонах. Нет, Лали просто… тихо-тихо и совершенно беспомощно сипела, едва ли не складываясь пополам от… просто боли, блять. — А знаешь, что самое хуевое?.. — сдается она окончательно. — Я-то… тебя тоже люблю. Но этого… этого не будет, я… я должна вернуться к брату. Он там точно с ума сходит. И… если что, если ты вдруг не заметил, меня… никто не принуждает. Хоть я и оставлю тут, с тобой… Половину мяса своего сердца. Этого Лали договорить уже не смогла. Сейчас… сейчас только… успокоится… и пойдет… сейчас… Главное, блять, пополам, как раскладушка, не сложиться и на пол упасть. — Ну, брата любишь. Стокгольмский синдром. Не любила жениха, — эхом повторяет за ней Давид. — И че, блять, Лаль?! И вот вся эта пламенная речь… разбивается о его совершенно невозмутимый вопрос. Да, он, может, не способен… принять и понять инцест. Да, может, его первая мысль — это то, что на лицо образцово-показательный механизм травмы, но… В моменте он соображает, блять, что голос понизить надо, поэтому продолжает едва ли не шепотом, зато каким… — Блять, да раз у нас тут с тобой взаимный обмен обвинениям, то, блять, можешь записать меня тогда в список самых конченных людей, не знаю? Но! Я тебя люблю. И сейчас я люблю тебя еще в три, нет, в тридцать три раза сильнее. Не из-за инцеста, стокгольмского синдрома, прошлого. Не из-за этого! Хотя сам-то цепанулся за то, что чувства к брату проскользнули как раз в списке неправильностей. — Я люблю тебя, потому что ты — это ты. Потому что ты настоящая. Потому что ты живая, искренняя, а со всем тем, что ты считаешь недостатками — еще более прекрасная. И я знаю, что, блять, вместе… вместе можно все решить. Я от тебя не отступлюсь, слышишь? Что хочешь, блять, со мной делай… Лали… просто дышит. Медленно, старается даже… размеренно. И так же потихоньку она возвращалась в вертикальное положение все время, что Давид говорил. Это был… пожалуй, самый переполненный эмоциями разговор за все последнее время, хотя они и ни разу друг на друга не крикнули, блять. Но вдруг Лали… Хотя бы успокоилась?.. Где-то в груди все ещё надо, но это было словно… что-то такое остаточное, потому что… нет, Лали ни в коем случае не выводила Давида на все эти слова, не проверяла его на прочность… но ей было приятно это услышать?.. Она его ведь отталкивала. Действительно хотела забиться обратно в свою чертову раковину, в которой пряталась так долго, а Давид… нет, он не сломал ее маленький морской домик. Но он вдруг ей показал, как разрушительны, но все равно красивы могут быть штормовые волны, если хоть иногда из него выглядывать. Шторм. Гроза. Ради бога, что там Лали лепетала, пока Давид пытался заземлить ее, успокаивая от панической атаки?.. На мгновение… всего на мгновение Плакса делает крохотный, но порывистый шаг ему навстречу, словно… к груди прижаться хотела. И видит же, что Деймур этот жест заметил. Но Лали сама себя затормозила… хоть и отнюдь не из-за того, что испугалась или перехотела. Просто… — Мы… вернемся к этому разговору, — хрипловато выдыхает она. — И это не отговорка, если что. Просто… сейчас не время и не место, понимаешь?.. Да… Лали вообще не этот перфоманс планировала, когда Давида в коридор на разговор звала. Вообще… не что-то такое, сука, ебанутое. Но… все, что они сказали друг другу, весь это вихрь чувств… действительно нужно было словно немного утрясти, да?.. Понять, разобраться… не запутаться чтобы окончательно. И сейчас Лали утирает слезы, шмыгает носом… и вдруг Давиду улыбается. Открыто. Тепло. Широко, пусть и нервозно. И первая возвращается в переговорную. К счастью, все специалисты оперативной группы были заняты своими делами — для них жизнь текла здесь, в работе, а не в драме за дверью. И Лали… Садится рядом с Серафимом. Очень, очень устало выдыхает… и поднимает на него взгляд, тихо спрашивая: — Можно… мне все еще можно положить голову тебе на плечо?.. — Если ты этого хочешь, — так же тихо откликается Серафим, потому что… Он не хотел. Он не мог не захотеть подслушать. Он не мог… просто сидеть. И Данечка и не понял даже, почему настолько бешено вырывающийся из его рук Серафим вдруг затих и неловко плюхнулся на стул, просто пытаясь дышать, пока весь его мир рассыпался, блять, окончательно. Хуйня это все. Он — наверное, истеричка, тот, кого всегда надо успокаивать, жалеть, ради кого надо жертвовать. Ради Давида не надо. Он решала. Он сам все сделает. Он сам победит всех драконов, а не будет просто… тем же самым огнедышащим ящером, блять. Что Серафим мог сделать? Принять Давида с распростертыми объятиями и, наверное, ебаться втроем? Чтобы Лали не пришлось выбирать. Но у него… не получалось. Он не мог простить. Ни день свадьбы, ни те полтора года Ада, в котором они были… вдвоем. Где, блять, был этот решала Давид, когда Лали его слала нахуй, а Серафим не спал ночами, потому что Лали крыло от кошмаров? Но… она сама ему сказала вчера. Про то, что он сомневался в ней, когда она только сделала первые шаги самостоятельно. В этом и был весь прикол. В том, что Лали… должна начать шагать самостоятельно. Нет, нет, Серафим не будет… устраивать сцен. Он поможет в расследовании, потому что может. Но он не мог, блять… то есть… Он был нужным раньше, да. А сейчас, как только Давид снова появился, нужным быть перестал. И любимым — тоже. Все логично и вполне естественно. Потому что он не понимал, блять, как можно в одинаковой степени любить двоих. Потому что не понимал, каким образом может стоять в одном ряду с идеальным, сука, прекрасным и сильным Давидом. Потому что Серафиму… больно, блять. Но зачем… зачем сейчас об этом говорить? Давид возвращается следом. И губы Серафима искажает болезненная улыбка от понимания, что… на его плечах-то поудобнее будет, наверное, но для него сейчас это сомнительное разрешение — это как… почувствовать себя нужным ещё секунду. Не могут два сломанных человека нихуя построить, да? А сказки его, блять, так и должны оставаться сказками. А Лали… может, и не телепат, но все еще знает брата и его реакции, его поведение… слишком хорошо. Как и тот факт, что он — любитель подслушивать. Иначе бы вот этого робкого вопроса с ее стороны даже и не было, блять. И теперь… у самой все внутри — в кровавое месиво нахуй. Она же… блять, она… да, это было тяжело, тяжело до панической атаки, но изначально Лали вышла поговорить с Давидом, чтобы… блять, ну вообще-то, чтобы сказать, что она занята, разве нет? Просто посчитала, что он имеет право знать, чтобы, сука… не ухаживал за ней, добиваясь… впустую. И… да, Лали не может изменить того, что чувствует. Как и не может заставить себя не чувствовать. Но она сделала выбор, разве это не было очевидно? Даже сейчас — она не завершила разговор с Давидом, потому что не хотела, сука… сгоряча принять неправильное решение на эмоциях. И потом все равно ушла, все равно села к брату, и вопрос ее этот жалкий, про плечо-то, блять… он был не просто про желание прижаться. И не про последний раз. Он был про: «ты же все ещё моя безопасность?..». «Ты же все еще мой дом?»… Потому что Серафим был им. Всегда. Что бы сам себе там ни думал. И Лали пыталась. Пыталась совершенно искренне… все удержать. А сейчас, стоило ей услышать его холодный ответ, именно сомнительное разрешение… все словно резко потеряло смысл. Краски поблекли, превращаясь в сплошной монохром. Вкус исчез, как у жвачки которую жуешь слишком долго. Но этой «жвачкой» были не отношения с братом, не что-то, блять, в этом духе, что он наверняка бы себе надумал… речь идет про сам вкус к жизни. И внутри стало… пусто-пусто. До слез. Не до истерических, а до… тех, когда они уже просто льются настолько потоком, что ты и не видишь смысла их останавливать. Истерика-то всегда завершается, к логическому завершению приходит, будучи лишь временным эмоциональным всплеском. А пустота… с пустотой ты будешь жить всегда. И что ей делать?.. Выехать из их спальни? Их квартиры? Куда податься? А Давиду?.. В моменте сама мысль вдруг кажется до абсурда смешной и… противоестественной. Нет, блять… нет. Наверное, ей стоит разобраться в себе и не… блять, не отравлять никого. Побыть… одной. Столкнуться со своей пустотой ебалом к ебалу. Побыть впервые в жизни… совсем одной. Лали заранее знает, что справится хуёво, потому что нихуя она не сильный человек. Бред это все, хуйня. Ведомая девка, которой всегда нужна опора. Но как объяснить ещё это, блять, абсолютное желание начать биться, упираться ногами и руками, коготочки выпустить крохотные и по-кошачьи орать… когда она понимает, что Серафим ее словно к Давиду выталкивает?.. Просто потому, что да, Лали что-то чувствует. Не может заставить себя не чувствовать. Но чувства, их наличие… все ещё не означает выбор. Жизнь настолько теряет свои краски в какое-то одно мгновение, что… блять, а зачем ей это расследование вообще? Вот… по факту. Думала, что работа… делает ее живой? Видимо, ошиблась, потому что… сейчас у нее нет ни желания, ни ресурса заниматься этим делом, что-то расследовать, людей каких-то спасать. Почему они не могут спасти себя сами? Дурацкие люди, дурацкие жертвы. Нет, Лали продолжит им заниматься, продолжит работать, но не потому, что… хочет. А потому, что совсем ошизеет, если, потеряв из-за своих запутанных чувств всех, в первую очередь — Серафима, останется ещё и без дела, которым можно занимать мозг. Хотя бы… хотя бы поверхностно и ненадолго. Наверное, было бы неплохо остаться в подвале навсегда. Там она действительно ничего не решала, и… никому не делала больно. — Извини, — дрожащими губами улыбается Лали брату, стараясь не дать себе снова заплакать. — Глупость, наверное, предложила… Скорее бы уже наконец пришел Нюберг, и можно было хотя бы… создать видимость работы. Сегодня же Лали съедет. Куда? Да хоть к Данечке на диван попросится, как бы не удивила его сейчас, тоже не общаясь с ним до этого полтора года. А потом… начнет снова получать зарплату, может, позволит себе какую-нибудь студию. И… все?.. Права иметь дом Лали, кажется, только что лишилась. — Не, стоп, — внезапно тормозит ее Серафим. — Не, падажжи. Ну-ка, на меня посмотри. Ладно, может, Морриган и давала ему читерство. Виола, чтоб ее там на оленьих рогах дернули, уверяла, что со временем можно научиться в ворона и прям обращаться, а не только обретать суперслух и суперзрение. Но… срать на Морриган сейчас. Да, он слышал. Но типа… они постоянно так спотыкались в переписках, то же самое ж, блять — ты читаешь с одной интонацией, а вложена была другая. Вот и сейчас, блять. Он слышал голоса их, даже выкупил, что для Давида сейчас сильной разницы между ним и Трофимовым нет, но… Ты ж когда любишь, ты больше всего хочешь быть с человеком. Если твоя любовь невзаимная и человек, например, любит другого человека, ты отпускаешь, чтобы он был счастливым. Или если ты знаешь, что другой человек может дать ему… что-то большее. Или… Ведь это «мы еще вернемся к этому разговору» намекало на то, что… продолжение будет. Или… К счастью, господа полицаи, пока начальство безбожно не опаздывало, а задерживалось, заняты были в основном своими делами. И сейчас Серафим стулья их максимально близко двигает, чтобы… не, ладно, хотелось бы еще ближе прижаться, но в любом случае — привлекает к себе, чтобы обнять крепко и глупенько чмокнуть в макушку, никак не попортив идеальную укладку. — Выбор-не выбор, но я тебя тиранистически никуда не пускаю, — на выдохе шепчет Серафим. — Лаль, я просто… бля, не знаю, отхода после вчерашнего перфоманса… Ты мне немного картину мира сломала, знаешь?.. Но я тебя не выгоняю, блять, никуда, бусь… Я просто… неправильно понял, кажись, потому что долбоеб, и… И все равно, аккуратно интересуется: — Не трогать тебя? — Трогать. Ответ вырвался моментально, просто… сам собой. Словно если бы Лали не ответила так быстро, то Серафим бы ее тут же и отпустил. И прозвучал ее голос при этом так до ужаса чмонно, почти по-детски насуплено. Она же и сама… тут же за руки брата цепляться стала, а внутри… все равно такая буря была. Она начала успокаиваться, улеглась даже почти в момент, когда он сказал, что никуда ее не пускает, потому что… да, Лали иногда такое и надо было. Чтобы, блять, кулаком по столу. Не до фанатизма, конечно, как было… с контролем со стороны того же ее пленителя, но… вот сейчас прям надо было, да. Буря сходила на нет, но… обломки остались. И болели, как единый живой организм. Лали в последнее время очень много в тик-токе информации про торнадо попадается, и она так внимательно все видосы смотрит и статьи читает, будто, блять, живет в ебанном Канзасе. Но вот выяснила шкалу, по которой они считаются наиболее опасными или нет, и вот по ощущениям… Ей же реально едва дом не снесло. О чем она тихо спешит брату напомнить: — Ты же… Мой дом, Сим. Типа… а как я без тебя? А как… мы вообще друг без друга? Я же… я разом краски перестаю видеть просто потому, что… ты мне холодно ответил. Ты… не бросай меня, пожалуйста… Вот это, блять, утро. Вот это, блять, возвращение в стены ОПА. Десять из десяти. Может, это все и ненормально. Ну, блять, инцест и прочее. Вообще не нормально настолько зависеть от человека. Но… и что? Оно так уже есть. Оно так уже будет всегда. И Лали, если честно, не собирается как-то это менять. — Бля, знаешь, — на выдохе продолжает Серафим так тихо, чтобы слышала только она, — не знаю, че я там мог понимать, но я прям помню момент, когда тебя принесли. Я тебе не говорил же. И типа… я вот вижу этот конверт розовенький, а там чет шебуршится, пищит, как котеночек, и мне пиздец до усрачки страшно было… Но мне сказали подойти, познакомиться. И я такой подползаю почти, а ты там своими глазищами вот такими пыришь… они еще не такие шоколадные были, но пиздец какие красивые уже, и я… Ты тип меня за палец схватила, а я все. А я уже… знаю, что никогда никуда не уйду. Даже если сама прогонишь. Это была такая, знаешь, странно прям… взрослая, ебать, мысль. Так и все, епт… как за палец схватила, так все… И даже тихо смеется в моменте, потому что, ну… это такая, блять, нездоровщина. Ну типа… это же пиздец. Но… она же сейчас… здесь. Хотя, на самом деле, не самая плохая жизнь сейчас была буквально на расстоянии вытянутой руки. Но она… здесь. — Хочешь… — мягко продолжает Серафим. — Хочешь, уедем сегодня куда? Можно даже не домой, а чисто покататься. Или… в рестик какой, может? И просто типа… попиздим. Про всякое. Я ебать как криво разговариваю, сама знаешь, но я, бля… научиться хочу. Для тебя и ради тебя. Потому что я ж, блять… — А вот и я! Дмитрий Сергеевич Нюберг заявляется, как черт из табакерки. Чертом он и ощущался — рыжие волосы были уложены на манер диснеевского Аида, а козлиная бороденка пострижена идеальным треугольником. На нем были неоново-розовые солнцезащитные очки-огоньки, а еще пиздец какой пафосный красный костюм с красными чешуйчатыми ботинками под дракона. Выглядывающая из-под пиджака футболка с какой-то олдскульной рок-группой вызывала очень много вопросов… Как и, блять, стакан матчи в руках. — Люблю, — заканчивает Серафим, пока аж… пополам, блять, складывается от смеха. А это чудо современной моды уже летит обниматься к Лали… — Дмитрий Сергеевич, я… — неловко, явно чуть натянуто из-за, мягко говоря, лёгкого дискомфорта улыбается она. — Здравствуйте, да… я тоже очень рада вас видеть… На самом деле, Лали до сих пор не знала, как именно Нюберг, будучи настолько… экстравагантным человеком, стал руководителем ОПА. И он явно забыл про тот факт, что с Лали лучше… так сейчас себя не вести, хотя в психологии шарить должен вместе с криминологией. В смысле, что, ну… не стоит влезать в ее личное пространство без спроса. А обнимает он ее долго, словно блудную дочь. Ей приходится даже похлопать его по спине неловко совершенно, откашливаясь: — Да, да… здравствуйте… И как только он делает шаг назад, явно собираясь рассыпаться в поздравлениях, что вот… вернулась-таки, да… возможно, он бы и зарыдал?.. Но Лали поспешила снова широко ему улыбнуться, кладя ладонь на плечо брата, явно ища у него спасения и заодно его представляя: — Дмитрий Сергеевич, это Серафим, мой старший брат. Я показывала ему некоторые материалы дела и пришла к выводу, что он может быть очень полезным для нашего расследования в качестве… э-э… консультанта по религиозно-эзотерической части. Он смог сделать очень полезный вывод по поводу того символа, который оставлял Ночной Сталкер, связывая его с инсталляциями нашего Сорокопута. И в принципе… продвинул дело в плане понимания мотивов наших субъектов. Улыбайся, Лали. Улыбаемся и машем, блять. Несмотря ни на что. Как бы… больно и тяжело не было. И пока шеф театрально опускает стекла очков, чтобы над ними окинуть Серафима любопытным взглядом, рука Лали незаметно для остальных соскальзывает с плеча брата ниже, чтобы пальцы с ним переплести. Пожалуйста… хватит с нее панических атак и боли на сегодня… А он только крепче ее руку в ответ сжимает. От Нюберга и это не ускользает, и уложенные в виде языков пламени брови взлетают вверх, как бы задавая немой вопрос… а еще Серафим готов был поклясться, что он точно слышал, как заскрежетали зубы у Давида. — Тогда давай, удиви меня, мальчик! — театрально восклицает Нюберг, садясь за свое место во главе стола… и закинув на него ноги, попивая свою матчу с сырной пенкой сверху. Сонный Володя немедленно интересуется: — О, шеф, у вас че, новые ботинки?.. — Ой, ты заметил, да? — немедленно включает кокетку Дмитрий Сергеевич. — Это мне моя Ари купила!.. Аристархия Аркадьевна — это, блять, глава всего СК… и, по совместительству, жена Нюберга. Ходили слухи о том, будто бы свое место он получил через постель, в которой отнюдь не он занимал главенствующие позиции, но Аристархия Аркадьевна предпочитала говорить коротко — у него просто очень нестандартный подход, прекрасно подходящий к подобным делам. — Впрочем, это неважно, — подытоживает Нюберг. Он мгновенно выпрямляется, кладя голову на сложенные в замке пальцы, и повторяет, зловеще сверкая глазами из-под розовых очков: — Рассказывай, мальчик. — Короче, — а вместо того, чтобы сесть обратно, Серафим стоит — так, чтобы быть очень близко с усаженной им Лали, но так, чтобы отвлекать все внимание на себя, — Сорокопут и Ночной Сталкер — это два разных человека, но очень крепко связанных. Один рисует символ на жертвах, второй делает инсталляции с ними, по сути, воссоздавая тот же символ в пространстве. — Я думал об этом, — неловко вклинивается Данечка, — но сам символ… — Ты его не найдешь, — немедленно говорит Серафим. — Это… типа авторская интерпретация кельтских символов призыва. Они создали этот знак сами. И поэтому, получается, мы можем сделать вывод, что… они призывают некую сущность. Или удовлетворяют ее. Жертвоприношение, короче. — Культисты? — интересуется Давид, бросая взгляд на Лали. Откуда вдруг у ее брата появились такие обширные познания в кельтах?.. — Это соотносится и с тем, что тогда… будучи в заложниках, я слышала, как Трофимов говорил на древнекельтском, — немедленно дополняет сама младшая Плакса. — Раньше я не слишком вдавалась в эту деталь, потому что, как вам известно, я тогда серьезно болела. Я даже вспомнила об этом совсем недавно, но… мой брат подтвердил, что это был именно древнекельтский. Мы с Серафимом предположили, что призыв может быть связан с Дикой Охотой, так как в своей символике оба субъекта используют оленьи рога. Также Серафим рассказал, что верующие в этот культ действительно пожирали органы. Как и… собственно, наш Сорокопут. Тогда он не простой каннибал. В его случае людоедство — это часть ритуала. В случае же Ночного Сталкера… он импульсивный садист сам по себе, и… изнасилования жертв не входят в ритуал, но он, вероятно, принося жертвы, опирался на сам факт выслеживания, запугивания и… охоты?.. А для девушки нет ничего более страшного, чем… ну вы понимаете. И вот тут она, не вставая с места… и даже уже не смущаясь присутствия коллег, приложилась головой к боку стоящего Серафима, буквально на него оперевшись… и хуй ее тут кто осудит за поиск поддержки у родного брата в момент, когда приходится говорить о своей самой страшной травме. И тут подает голос Венцена Изосимова — специалистка по ДНК. — Да, эти дела определенно снова связаны, — подтверждает она. — Пока, за эти сутки после первичного анализа, я не обнаружила никаких следов чужих ДНК. Ничего нет даже под ногтями. Но те отпечатки пальцев, найденные на месте преступления, были пробиты, и… совпадение обнаружилось. То же самое, что и в прошлый раз, с прошлой жертвой. Это… Виктор Трофимов. И теперь все в переговорной… явно страшно озадачиваются. Все, кроме Лали, Серафима и Давида. Потому что… Трофимов-то уже год как официально осужден и отбывает наказание в виде пожизненного заключения. — Ну не телепортация же это какая… — хмурится Кира, бубня себе под нос. А она-то, работая в одной лаборатории с Володей всю чертову ночь, знала детали, связанные с рогами. Кира занималась вскрытием непосредственно жертвы, в то время как Володя работал со всем, что изъято с места преступления, и в частности — с оленьей головой. Он установил, что отделена от тела та была совсем недавно. Так как на рогах могли остаться отпечатки пальцев того, кто сидит в колонии в тысячах километров отсюда?.. — Потому, Дмитрий Сергеевич… — снова заговаривает Лали, на этот раз тоже поднимаясь на ноги рядом с братом. Сердце колотилось просто страшно… но на этот раз не от азарта расследования, а от настоящего ужаса, смешанного с пониманием, что… это сделать необходимо. — Мы просим вас о командировке в «Полярную Сову». Нужны пропуски и удостоверения и на меня, и на Серафима. Я должна поговорить с заключенным. — Так и… — Взгляд Нюберга скользит по всем собравшимся. — Лалечка, деточка, я не могу пустить тебя в сопровождении гражданского. Я вообще не должен пускать туда гражданского!.. — Так я консультант, — немедленно перебивает его Серафим, — а не оформите разрешение — пролезу самостоятельно. Я ее одну никуда не пущу. — Справедливо, — с видом мема «мудри пон» говорит Нюберг, — но все равно… — Я поеду, — перебивает их всех Давид. — Нужно сопровождение сотрудника СК. Как будто бы почувствовав, какие личные драмы до сих витают в воздухе, Нюберг не торопится с ответом. Он всегда очень симпатизировал Лали, всей душой, считая ее едва ли не дочкой, которой у них с Ари пока так не получилось… Да и мальчик оказался полезный. И принципиальный — такое Нюберг любил. Он своей Ари тоже добивался, несмотря ни на что. — Это обсудим позже, — выражается он нейтрально. — Итак, детишки, кто-то еще хочет что-нибудь рассказать? — Башку оленю отпилили костяной пилой. Срез один в один, — немедленно берет свою минуту славы Володя. Он же… не успел еще толком Киру удивить. — А при условии, что это инструмент не из тех, которые, блять, у каждого под рукой есть, я могу предположить, что наш Сорокопут — представитель медицины, криминалистики, пищевой промышленности или науки. От себя могу добавить, что еще может быть охотник. Это немного сужает нам круг. И короче, в мясе… Никто не хотел знать, насколько увлекательной была ночь Володи, проведенная в компании уже начинающих вонять восемнадцати килограммов мяса. — В волокнах были микрочастички паприки. В смысле, прямо приправы. Исходя из этого… Короче, я подтверждаю. Он их жрет, и причем… готовит, блять. Чтобы вкусненько было. — Но тогда, — вклинивается Саша, — а тип… а чего он ест не всего человека? Столько мяса зазря пропадает? И это ж не всегда… самые съедобные части. — Потому что для него каждое действие имеет свой смысл, — внезапно вырывается у Серафима даже толком необдуманное. Зато потом до него доходит: — Стоп, то есть, он у всех забирает разные органы? И вот сейчас его взгляд обращается к Лали. Он мог задать вопрос кому угодно, а все равно смотрел на нее, как на профессионала. И ей это, разумеется, в хорошем смысле льстит. Она улыбается ему самыми уголками губ, несмотря на тревожную тему убийств и каннибализма, тут же поясняя: — У него всего семь жертв на данный момент. Ты знаешь, что у… Дарьи он забрал легкие. У вчерашней жертвы — печень. До этого были сердце, язык, руки, глаза и мозг. И если каждый орган действительно имеет свой смысл… для возможного… или даже уже подтвержденного культа, то… погодите. Погодите-погодите!.. У нее вдруг словно… что-то в голове щелкнуло. Лали в такт этому щелкнула и пальцами, а меж бровей пролегла легкая морщинка… и она тут же попросила их сетевого криминалиста: — Александр, верно? Можете, пожалуйста, вывести на экран всех жертв? Краткую сводку. У них тут была большая интерактивная доска, разумеется, и… как только Смирнов выполняет просьбу коллеги, Лали внимательно вчитывается во все дела… и снова говорит именно брату, вводя его в курс дела: — Мы все никак не могли установить связь между жертвами. Никто из них не был знаком друг с другом, разный пол, в отличие от Ночного Сталкера… разные сферы деятельности, разный возраст, разная внешность. А теперь, кажется… никому больше не напоминает фишка с забранными органами как будто… кару? Словно за грехи. Смотрите: легкие Дарьи напрямую связаны с извлечением звука, с голосом… а она была журналисткой криминальной хроники. Тогда, полтора года назад, дело было закрыто так, словно виноват Ночной Сталкер, потому что она она искала меня… и, возможно, близко подобралась. Но что, если дело не только в этом? Смотрите дальше: сердце забрали у Замая Андрея Андреевича, он работал судьей. В наших кругах ходили слухи, что он был весьма коррумпирован. А сердце — это совесть. Потом — Александр Шепс, известный аферист. Мошенник с «Битвы Экстрасенсов», чье убийство было особенно громким. У него забрали язык. Язык — ложь. Константин Гецати, хирург. У него забрали обе руки, которые так-то… ну, в его профессии считаются его главным инструментом. Возможно, он… надо проверить, умирал ли у него кто-то на операционном столе незадолго до его собственной смерти. Еще была Виктория Райдос, профессор психологии, работала с детьми. У нее забрали мозг. Она и сама вторгалась в чужие разумы, и как бы… надо опросить родителей и детей, с которыми она работала. Понять, каким специалистом она была. Ещё есть Вячеслав Машнов, его уволили из полиции. Я помню это дело — он покрывал несколько… случаев изнасилования. У него забрали глаза. Глаза — это сознательное бездействие. И наконец… вчерашняя жертва. Ее только опознали, как я понимаю? — Да, — с готовностью отвечает Кира. — Причем полицейские. Анна Плетнева. Ее долго искали, она владела сетью подпольных эскорт-агентств. — И у нее забрали печень, — выдыхает Лали, снова щелкая пальцами. — Печень во многих культурах связывают со страстями, жадностью, желаниями, избытком… а эта Анна буквально торговала чужими слабостями и телами. Чувствуете? Наш Сорокопут, он… он буквально возомнил себя карателем. И ведь… Лали сама не понимает, что, договорив, стрельнула глазками в сторону Давида, тут же повернувшись потом и к стоящему брату… Словно, блять, у них обоих одобрения искала. Мол… впечатлила?.. А у этих двух дуриков глаза — ну чисто щенячий восторг. Поймав друг друга на этом, они, конечно, помрачнели, как грозовые тучи… Но когда смотрели на нее, взгляд все равно был совершенно восторженный. — Я попробую пробить этого Гецати! — выпаливает Данечка, едва ли не сразу же хватаясь за ноутбук. — Если у него кто-то умер на столе, это точно придавали огласке. Обычно семьи в таких случаях не молчат!.. — Бля, Райдос, — протягивает Саша, задумчиво пялясь на фотографию взрослой кареглазой женщины, которая даже на этой карточке казалась строгая. — Я не уверен, но как будто я чет такое слышал в даркнете. Причем в связи с детьми. Надо попырить… — Ты в даркнете торчишь? — удивляется Володя, повернувшись к нему. — Так работа такая, — пожимает плечами Александр, поднимаясь. — Заодно помониторю про эту Плетневу. Насколько у нее там все жестко было с эскортом. Все, ребзя, шеф, всем аривидерчи! Они уходят вместе с Венценой. Сам Нюберг поручает присутствующим младшим оперативникам найти родных женщины, устроить допрос… короче, походить ножками и добыть всю возможную чисто бюрократическую информацию. А Серафим протягивает, рассеянно скользя взглядом по выведенным досье: — Дикая Охота не просто убивает. Они утаскивают в преисподнюю тех, чьи грехи уже переполняют чашу терпения богов. Их не зовут обычно. Но если ты сам открыл двери, если поднес правильные подношения… И как, блять, расценивать семь убийств? И это только на одного. То, что их дары не приняли? Или то, что пока… к ним еще присматриваются? — Дикой Охоте нужен лидер, — продолжает Серафим. — У кельтов — король Артур. Я ночью читанул, что у скандинавов Один. Насколько бы Витьку… зашла идея гипотетического господства? Типа знаешь, вести за собой армию мертвецов, все дела, иметь возможность привнести Апокалипсис в мир. Или… не знаю, блять. Он — просто пешка Сорокопута? Это бы объяснило то, почему Трофимов в итоге оказался в «Полярной Сове», а Сорокопут продолжает гулять по миру. Это бы объяснило и отпечатки, найденные на теле, потому что Серафим-то, блять, в возможность телепортации вполне себе верил. Но… — Они — союзники, — продолжает старший Плакса. — Но я не знаю, блять… Призвать Дикую Охоту, чтобы сделать мир во всем мире и наказать виновных? Но они же тогда и их загребут?.. — Какого хуя он говорит о божественной хтони так, как будто это реально?.. — тихо шепчет Володя на ухо Кире. — Я не зна-а-ю… — задумчиво тянет Волкова в ответ, тут же тихо предполагая: — Может, это типа такой подход психологический?.. А Лали, тем временем, снова улыбается брату. Сейчас было особенно заметно, с какой гордостью она это делает — аж глаза горят. Потому что… понимала она эту его травму, возникшую ещё в детстве из-за уебка-отца. Серафим чувствует себя ценным лишь тогда, когда приносит пользу. Но правда была в том, что… сама Лали всегда считала и старалась донести до него самого — он, сука, важен просто сам по себе. Ей вот лично… до желания сдохнуть, если его нет рядом. — Возможно, наши товарищи культисты считают себя по какой-то причине совершенно неуязвимыми для взора Дикой Охоты, — подхватывает она. — Типа, знаешь… раз они — посланники, да ещё и с регулярными жертвами во имя справедливости, то их все должно обойти стороной. А про Трофимова… ты спросил — зашла бы ему идея господства? Поверь… еще как. Из его биографии, большую часть которой он рассказал мне лично, нам известно, что совсем в юные годы его дядя рассказывал ему о сатанизме, и ему очень даже заходило. Так почему бы ему позже не переключиться на что-то ещё мифологическое? При этом… чтобы чувствовать себя чем-то большим, чем он есть. Его идея… контроля надо мной… тоже строилась именно на этом. На господстве, на власти. Но он может быть и пешкой Сорокопута в то же время, потому что… у него не было отцовской фигуры. Его отец был жестоким, применял к нему физическое насилие. Эту фигуру для него заменил как раз дядя, который прошел Чечню и лично показывал Виктору полароиды со всякими зверствами, сделанными в течение войны. Изнасилованные женщины, отрубленные головы пленных и все в этом духе. Дядя учил его контролю и жестокости. А наш Сорокопут по моему психологическому портрету должен был в возрасте старше сорока… когда как Виктору на момент убийств было от девятнадцати до двадцати восьми. Образ наставника ложится идеально даже по возрасту. Виктору нужно одобрение. Всегда. Нужно восхищение. Интересно только… их связь искренняя или… Сорокопут манипулирует и им?.. Это был… вопрос весьма интересный. Вопрос, на тему которого у Лали, на самом деле, возникали весьма смешанные чувства. Это должно было быть злорадство, что того, кто подчинял ее, наконец могли подчинить тоже… но ей становилось внезапно некомфортно от этой мысли. Это же не… жалость?.. Младшая Плакса аж вздрогнула, но все же попыталась незаметно взять себя в руки. — Так что… Дмитрий Сергеевич, — уверенно обращается она. — Когда вы сможете отправить нас троих в командировку? Даже если из этого выйдет… весьма сложная психологически поездка. По всем фронтам, блять. — Уже решаю, Лалечка!.. — немедленно откликается Нюберг, пребывающий в восторге просто от того, что в деле намечаются хоть какие-то подвижки стараниями этой прекрасной девочки… и, пожалуй, потому, что сегодня его задница пострадает меньше. — Уже решаю! В конце концов, его прекрасная Ари должна помочь. Она безоговорочно верила в успех мужа, поэтому сделает все, чтобы ему помочь. Что для нее помочь организовать проходку одного сотрудника СК, профайлера и… — Кстати! — внезапно спохватывается Дмитрий Сергеевич. — Серафим, поздравляю с присоединением к команде в роли консультанта! Отличная работа, мальчик! И вот он, толком ни с кем не попрощавшись, принимается разговаривать по нескольким телефонам сразу, что-то писать в планшете… Володя с Кирой поднимаются — звезде криминалистики явно надо было поспать хотя бы пару часов. И все-таки, он не может не сказать: — И все-таки, знаете, какая пиздец тяжелая эта голова?.. Даже если чел возрастной, он должен быть… ну не знаю, качком, чтобы всю эту процедуру организовать. — Или ему помогают, — пожимает плечами Серафим… и только Лали сейчас могла догадаться, что говорит-то он о чистой воды магии, блять. Для Давида-то весь этот мир ограничивался пока только медиумизмом Лали. — А я это… я к чему про господство. В некоторых мифах те смертные, которые смогли призвать Дикую Охоту или принести ей правильные жертвы, не погибают, а возглавляют ее или становятся ее частью, обретая бессмертие и страшную силу. Так что, быть может… Переговорная стремительно пустеет. Нюберг исчезает все еще как черт из табакерки. Страшно загруженный и максимально озадаченный Вова неопределенно машет им рукой, прощаясь, и идет под ручку с Кирой к выходу… в процессе чуть не вписавшись носом в стенку, правда, но это мелочи. И так они остаются втроем. Лали, Давид и Серафим. Морриган призрачно смеется где-то совсем рядом, пока Серафим тревожно кусает губы в кровь… принимая, по ощущениям, самое взрослое решение в своей жизни: — Если вам надо поговорить, я могу подождать тебя в машине, Лаль. И пускай сам с Давидом он разговаривать пока что был не готов… Это же ведь уже шаг, да?.. Серафим, на самом деле, даже не представляет, насколько это большой шаг в глазах Лали. Она робко поворачивается к нему, несмело хлопая своими пышными ресничками… — Ты… правда?.. — аж шепчет сестра. Но потом… она не соглашается на предложение сразу. Понимает же, как это для брата тяжело. Понимает, что сейчас он идет не просто на уступку… на настоящую жертву, да? По крайней мере, она воспринимает этот жест именно так. Но подходит ближе к Серафиму сейчас Лали не только из-за этого. Сегодня выдался тяжелый день. Эмоциональный. Очень. И продуктивный по работе. Тоже прям… весьма. И сначала Лали уже в какой-то момент перепугалась настолько сильно, подумав, что Серафим больше не хочет быть с ней, что была готова бежать, куда глаза глядят, лишь бы не быть источником боли, лишь бы не было больно самой… а потом они сработали как настоящая команда прямо перед чертовым начальником ОПА. И все это сейчас она и пытается выразить, когда вдруг… совершенно не стесняясь факта того, что… да-да, это, блять, ебучий инцест!.. она Серафима за шею обнимает ласково-ласково, все в глаза смотрит, мягко улыбаясь… а потом так же мягко в губы целует. Поцелуй сейчас не углубляет, потому что это было бы лишним именно в данный момент — лишило бы его… нежности. — Спасибо, Сим, — мягко выдыхает она ему в губы. — Я недолго. Скоро спущусь. И потом… очень глупенько своим носиком о его нос трется. Это получается совсем по-детски, словно невинная игра какая-то, потому что трение кончиками носов ощущается странновато… настолько, что Лали даже вдруг приглушенно смеется. И вот Серафим, взрослый ж, блять, лоб, сыплется, как дурачок. Это ощущалось… очень, блять, странно. Типа ты прямо чувствуешь, как другая кожа трогает твою кожу, и вот каждая пора соприкасается с другой, и… — Сук, — смеется Серафим, глупенько клюнув ее в щеку, — я знаешь, я в моменте… Я ощутил свой нос, как собачий. Ну тип знаешь, прям такая черная кнопка, короче, и… И сам смеется, когда просто зависает, этим самым носом, идеальным для кусания, ей в щеку утыкается. Стоит так немного, потому что… руки разжать ощущалось тяжко. Как будто они не на пять минут расстаются, а на все пять дней. И все-таки… он расцепляет пальцы, бросая последний взгляд на своего… соперника, получается. — Давид, — кивает Серафим Деймуру, и это… на самом деле, было первое, что он ему вообще сказал за последние полтора года, не включающее желание послать нахуй самыми разными формами. Давид кивает ему в ответ, и Серафим уходит, еще долго на ходу себя передразнивая. Осталось еще, блять, костюм какой-нибудь напялить, да очки солнцезащитные, чтобы градус пафосности совсем превысить… А Давид и Лали остаются вдвоем. Он не знает, блять, уместно ли было сейчас… подходить. Трогать. Имеет ли вообще на это право. Но… — Я хотел сказать, что я… я не отказываюсь от своих слов, — мягко говорит Деймур. — Но это… не помешает и работе. Я все сделаю, чтобы эта история наконец закончилась. Плакса медленно кивает, чуть жуя пухлые губы, и… все же подходит ближе первая. И… сама аккуратно берет руку Давида в свою. Прям совсем невесомо пальцами касается, но дыхание все равно у самой же и перехватывает. — Я тоже не отказываюсь от своих слов, — в тон ему говорит Лали. — Я имею в виду… о любви. Я помню, как мы впервые встретились. Я заканчивала университет, и работа в СК… была моей мечтой. Авраам Самуилович привел меня сюда, в практически только открывшийся ОПА, и… я увидела тебя. Такого… статного, уверенного и… невероятно красивого. Дмитрий Сергеевич нас представил, сказал, что мы будем работать вместе, и меня аж мандраж пробрал. Я пришла в розовом. И все думала… интересно, он вообще воспримет меня всерьез?.. А ты не только воспринял, ты… ты всегда меня поддерживал, где-то направлял, даже… вдохновлял… у меня был жених, а я на работу торопилась сильнее, чем по вечерам к нему домой. Потому что здесь… был ты. Сейчас она вспомнила это… так четко и ясно. Как у нее в животе бабочки порхали, вот те гребанные мотыльки из ее любимого «Молчания Ягнят» — «Мертвые Головы». Здоровые, но безумно красивые. Лали их любила. — Прости за истерику в коридоре, — продолжает Лали, поглаживая костяшки его пальцев. — Просто сейчас все… сложно. Сложнее, чем было раньше. Я люблю Серафима, и я хочу, чтобы ты это уважал. Это не просто какая-то травма, это не ненастоящие чувства. Но это не отменяет моих чувств и к тебе. Это, понимаешь… Вы оба для меня значите очень много. Даже слишком. И каждый из вас… закрывает разные стороны меня. Разные мои потребности. И любовь моя, она… к вам обоим одновременно и разная, и равная. Я ещё не знаю, что я буду с этим делать. Но… будем решать проблемы по мере их поступления, да? Не принимать решения сгоряча. И… да, дело мы раскроем. Надо, чтобы этот кошмар закончился. Я считаю, что сегодня мы очень далеко продвинулись в мотивах, и… и мне очень важно, что вы оба будете рядом. Там… в колонии. И мягко-мягко ему улыбается. Прям… трепетно. Где-то в глубине души все у Давида аж вопит. Прям в припадке об стенки бьется. Ему хочется приплетать психологию, хочется говорить всякие как будто бы логичные вещи. Про то, что у обоих травма. Про то, что он не знает, насколько вообще Серафим способен на… здоровую любовь. Начитался, блять, всяких ужастиков про ПРЛ, гиперфиксации и прочее. Про FP. Хочется говорить про то, что у них никогда не было никого, надежнее друг друга, что в таком состоянии можно перепутать привязанность с реальной любовью. Его все еще предательски смущал этот короткий поцелуй, но… Он прямо… заставляет себя выдохнуть. Давид улыбается ей, крепче сжимая руку, и… — Одевайся теплее, — тихо просит он. — Там… холодно. Там только начинается весна… Как будто бы не отдаст, блять, все свои теплые вещи ей еще в аэропорту. *** Третьи сутки после похищения. Дверь подвала громко скрипнула — звук не смазанных петель уже стал для Лали оповещением, что… к ней идут. В руках у Виктора была маленькая бутылка негазированной воды, кусок белого хлеба и две таблетки парацетамола. Лампочка качнулась, бросая желтые блики на сырые стены. Лали лежала все на том же матрасе, укрытая мягким пледом, который ей принёс Виктор, насытившись сексом прошлой ночью. Когда она отключилась от температуры, он какое-то время продолжал ее насиловать, пока не кончил сам. А ещё… он хорошо запомнил, как она сквозь бред и жар капризно оттолкнула колючее шерстяное одеяло, тихо всхлипнув, что оно «колет». Тогда он молча ушел наверх и вернулся с самым мягким пледом во всем доме… под которым вообще-то обычно спал сам. Теперь Лали проснулась. Конечно, она ничего из этого даже и не помнила, и теперь ее оленьи глаза округлились ещё больше, когда она оглядела себя. Виктор удовлетворенно хмыкнул. Спустился ниже, теперь присаживаясь рядом с Плаксой на корточки, заботливо, блять, прикладывая ладонь к ее лбу. Сквозь собственную ватность мозга Лали успела разобрать, что Трофимов сказал что-то о том, что «она была очень красивой, когда он продолжал ебать ее без сознания»… и что «ей следует выздороветь, потому что он хочет больше времени с ней». Хотелось включить какой-то совсем подростковый сарказм и фыркнуть, что не она, блять, виновата в своей пневмонии. Но она предусмотрительно смолчала. В итоге просто захлопала слипшимися после вчерашних рыданий ресницами, бестолково принимая лекарства. Лали послушно запила таблетки, жадно выпив всю воду… не желая признавать, что ее внезапно тронул жест с пледом. Она убеждала себя, что она, черт возьми, профайлер, буквально криминолог, блять, и что кому, как не ей, знать… все механизмы стокгольмского синдрома?!.. Но психика же, блять, действительно была в стрессе, психика действительно работала на износ… и на всех уровнях думала о выживании. — Что скажешь, маленькая? — хмыкнул Виктор. — Будешь сегодня послушной? Или мне опять придется выбивать из тебя стоны сквозь слезы? Блять… да. Она же кончала. И кончала громко. Становится стыдно. Снова. Пусть после этого Лали и… в слезах и конче и умоляла его просто убить ее, пока не отключилась от температуры. — А просто разговаривать ты умеешь? — внезапно совсем по-детски дерзит Лали. — В смысле… просто поговорить со мной?.. Так же она… якобы проявит интерес, да. Отстрочит новое изнасилование, возможно?.. И… соберет больше информации?.. А ведь он уже, задумчиво нахмурившись, медленно гладил ее тело сквозь плед. А Лали-то, блять… уже и не шарахалась. — Просто поговорить? — повторил он, сидя на корточках рядом. Его рука все ещё гладила ее бедро круговыми движениями. — Ты серьезно хочешь просто поговорить с тем, кто вчера ебал тебя до крови, пока ты рыдала, и собирается это повторить? — и тут его взгляд резко впивается в ее лицо. — Да, Лали. Я умею разговаривать. Я не зверь двадцать четыре на семь. Хотя могу им быть. И теперь Виктор пересел поудобнее, опираясь спиной о холодную стену и положив предплечья на собственные колени. Трофимов был очень высоким — ближе к ста девяноста точно, и этот погребок, смастеренный для похищенной, явно был ему маловат. — О чем ты хочешь поговорить? — будто бы даже устало спрашивает он. — О тех девчонках, которых я резал в Выксе или ещё где? Почему выбрал тебя? Или что? Могу рассказать, как следил за тобой все эти годы. Или о том, как лихо втиснулся в ряды гостей на твоей свадьбе, готовя оружие. Или о тебе? О том, как она маленькая психологичка лежит голая в моем подвале и даже не отодвигается от меня, когда я ее трогаю. Вот тут-то Лали и вздрогнула. Она и сама не поняла, что он уже какое-то время снова гладил ее поверх пледа. — Только не проси меня тебя отпустить. Этого не будет. Никогда. — Я не дура, — обиженно надувает губы Лали. Она всегда так делала в своей… обычной жизни. Как ребенок, да. — Я понимаю, что ты меня не отпустишь. И я не думаю, что ты монстр двадцать четыре часа в сутки. Ты — человек. Я же психолог. Ты забыл?.. Она прикидывала в уме, что будет лучше — поговорить с ним о нем… Или о себе? Может, что-то из этого могло бы очеловечить ее в его глазах? Заставить быть менее жестоким? То есть… информация о нем самом… может, он бы стал сильнее дорожить той, что знала о нем личное? Или… информация о ней… черт. Лали понимала, что… любой из этих вариантов заставляет ее ступить на очень скользкую дорожку. Шаг вправо, шаг влево, блять. И тогда она… робко придвигается к нему ближе. Очень неуверенно она кладет голову ему на грудь, тут же хрипло поясняя свое действие: — Ты теплее этого матраса и холодной стены. Это — тоже манипуляция. Лали же… девочка, ага. Как бы по-сексистски это ни звучало. Но ей, сука… надо выжить. Лали хочет снова обнять своего брата. Она так хочет… снова увидеть Серафима. А Виктор-то и замер ведь, когда ее горячая щека прижалась к нему сквозь тонкую ткань его черной футболки. А потом… медленно ее обнял, прижимая к себе ближе. — Я не забыл, — отвечает он низким голосом с такой вот… темной усмешкой. — Ты психолог. Как там это… профайлер, да. Ты составляла на меня бумаги, вела это дело, смотрела фотки моих жертв… и все равно сейчас лежишь у меня на плече. Обиженно дуешь губы, как маленькая девочка… это мило. И опасно. Потому что мне это нравится. Он слегка повернулся, чтобы Лали было удобнее лежать, и второй рукой тоже обнял ее, теперь уже обеими руками прижимая ее дрожащее тело к себе. Она была такая горячая от температуры и такая холодная от подвала одновременно. — Ты права, — продолжил Виктор чуть тише, почти задумчиво. — Я не монстр двадцать четыре часа в сутки. Иногда я просто… человек. Который хочет, чтобы ты была рядом. Который хочет смотреть, как ты дышишь. Как ты дрожишь. Как ты ломаешься и снова собираешься. Его пальцы медленно перебирали ее волосы, заправляя пряди за ухо. — Но не обманывай себя, Лаль. Я все равно хочу и буду брать тебя. Ебать тогда, когда сам посчитаю нужным, когда мне захочется. И настолько жестко, насколько мне захочется. И чем больше ты будешь открываться мне… тем сильнее укрепишь эту ебанутую связь. А у Лали совсем по-девичьи капризный тон прорезается, такой прям… инфантильный, когда она снова возражает, убеждая, что она… далеко не Агнец Божий, далеко не белая, пушистая и невинная овечка. Она считала, что все это — часть ее ебанутого плана. Она откроется, он откроется… каждый по чуть-чуть — и у Давида и всего ОПА будет время их найти, блять!.. И она снова окажется в руках Серафима… И вот так… Лали открыто делится своей историей — об отце-священнике, о Никите даже… разве что об инцестных, сука, желаниях умалчивает сознательно, чтобы Серафима уберечь. А делится ли Виктор с ней в ответ?.. Но это был однозначно первый раз, когда он просто так с кем-то лежал, имея все возможности просто… разорвать ее, больную, с хрипами и присвистом в легких, на части. И самым страшным было то, что… это поняли оба.