Heartbeats || Сердцебиение

Они не нашли дорогу. Дорога нашла их. Точнее — тропа. Узкая, едва заметная, петляющая между корнями деревьев, которые Гермиона не могла опознать. Похожи на дубы, но кора отливала зеленоватым перламутром, а листья были слишком длинными, слишком острыми, и от них пахло чем-то пряным — не хвоей, не смолой, а чем-то средним, от чего покалывало в носу. Она шла первой. Астарион — в двух шагах позади. Солнечный свет, пробиваясь сквозь кроны, ложился на землю тёплыми пятнами, и он шёл сквозь них не уклоняясь. Гермиона заметила это — заметила и записала в мысленный каталог вещей, требующих объяснения. — Могла бы идти медленнее, — сказал он. — Могла бы. Но у нас шесть дней. — Пять с половиной, если быть точным. Время, потраченное на сон, тоже считается. Гермиона не ответила. Она считала шаги — старая привычка, помогавшая не думать о вещах, о которых думать было невыносимо. На шаге триста сорок втором личинка снова шевельнулась — лениво, бездумно, как что-то, что устраивается поудобнее, — и Гермиона споткнулась. — Осторожнее, — Астарион подхватил её за локоть. Пальцы у него были ледяные. — Было бы обидно пережить кораблекрушение и сломать шею о корень. — Она двигается, — сказала Гермиона. Голос был ровным. Она этим гордилась. — Личинка. Я чувствую, как она двигается. Астарион отпустил её локоть. Несколько секунд молчал. — Да, — сказал он наконец. — Я тоже. Они шли дальше. На исходе первого часа пути Гермиона провела эксперимент. Она остановилась, достала палочку и нацелилась на сухую ветку на обочине. — Вингардиум Левиоса. Ветка дрогнула. Приподнялась на дюйм — и рухнула. Гермиона нахмурилась. Попробовала снова. Та же артикуляция, тот же жест — «рассечь воздух и взмахнуть», как говорил Флитвик. Ветка поднялась чуть выше, задержалась в воздухе на полторы секунды и снова упала. — Проблемы? — Астарион прислонился к дереву, скрестив руки. — Магия здесь… тяжелее. — Она подбирала слова. — Как будто я пытаюсь говорить под водой. Заклинания работают, но с сопротивлением. С задержкой. Она попробовала ещё одно: — Агуаменти. Струя воды вырвалась из палочки — слабее, чем обычно, но вырвалась. Она наполнила флягу из сумки, проверила воду очищающим заклинанием (оно сработало с третьей попытки) и протянула Астариону. Он покачал головой. — Я не пью… воду. — Пауза, идеально выверенная. — Вернее, пью, но она мне ничего не даёт. Мне нужна кровь. Гермиона посмотрела на него. — Когда вы питались в последний раз? Что-то мелькнуло в его лице — быстрое, как тень птицы. Он отвёл взгляд. — На корабле кормили, если это можно так назвать. Мой… хозяин следил за тем, чтобы я не ослабевал. Но он не давал мне… — Астарион оборвал себя. Улыбнулся — быстрой, блестящей, ничего не значащей улыбкой. — Скажем так: двести лет я существую на крысах, летучих мышах и случайных бродячих кошках. Ни капли человеческой крови. Никогда. Мой хозяин запрещал. Он произнёс «запрещал» тем же тоном, каким мог бы произнести «пытал» — лёгким, будничным, как нечто настолько привычное, что уже не заслуживает эмоций. — Животная кровь подойдёт? — Она всегда была всем, что мне доставалось. — Тень снова мелькнула в красных глазах. — Не насытит полностью, но поддержит. Найду кабана или оленя — справлюсь. Он смерил её взглядом. — Ты удивительно спокойно обсуждаешь диетические потребности вампира. — Я дружила с оборотнем. Он преподавал у нас защиту от тёмных искусств и был лучшим преподавателем за все годы. — Голос её не дрогнул, хотя при мысли о Ремусе, который лежал мёртвым в Большом зале, что-то знакомо и больно сжалось в груди. — Существо не определяется своим проклятием. Астарион замер. Не так, как замирают живые — с остаточным движением, покачиванием, дыханием. Он замер как мёртвый, потому что в каком-то смысле он и был мёртвым, и в этой абсолютной неподвижности стало видно, насколько он нечеловечен. Ни дыхания. Ни пульса на шее. Только красные глаза — широко раскрытые, — и что-то в них, что Гермиона узнала, потому что видела это в зеркале. В ванной комнате на Гриммо, двенадцать, после того, как Беллатриса вырезала на её руке «грязнокровка». Лицо существа, которому сказали правду, в которую оно разучилось верить. Потом он сделал странную вещь. Он вышел на солнце. Не в полосу света, процеженную кронами, — он сошёл с тропы и встал на прогалину, залитую полуденным солнцем, прямо в центр золотого пятна. И запрокинул лицо. Свет залил его — бледную кожу, серебристые волосы, острые черты — и ничего не произошло. Никакого ожога. Никакого дыма. Личинка иллитида, пожиравшая его мозг, попутно сделала то, чего не могло сделать ничто за двести лет: сняла проклятие солнца. Побочный эффект паразита. Жестокая, случайная милость. Астарион стоял на солнце и не горел. Гермиона видела, как дрогнули его губы. Как он поднял руку — медленно, неверяще — и посмотрел на собственные пальцы в солнечном свете. На то, как свет ложится на кожу. Он шевелил пальцами, поворачивал ладонь, ловил лучи — как ребёнок, впервые увидевший снег. Или как слепой, которому вернули зрение. Двести лет. Двести лет темноты, и подвалов, и крысиной крови, и хозяина, который запрещал, — и вот он стоит на поляне в чужом лесу с паразитом в голове, и солнце не причиняет ему боли. Одинокая слеза скатилась по его щеке. Она блеснула на солнце — ярко, остро — и упала с подбородка в траву. Он не издал ни звука. Гермиона отвернулась. Не из неловкости — хотя неловкость была. Она отвернулась, потому что это было слишком личным. Двести лет вмещались в эту единственную слезу, и всё, что за ними стояло — хозяин, запреты, крысы, темнота, — всё это было его, только его, и она не имела права смотреть. Не сейчас. Не пока он ей не позволит. Она достала блокнот. Открыла на чистой странице. Написала: «Личинка подавляет уязвимость к солнечному свету у вампиров-спавнов. Механизм неизвестен. Выяснить». Почерк был ровным. Руки — нет. За спиной — тишина. Долгая. Потом шорох шагов по траве. Он вернулся на тропу. — Какой интересный мир, откуда ты родом, — сказал Астарион. Голос был ровным. Безупречно ровным. Слишком ровным. Гермиона убрала блокнот. — Нам нужно идти, — сказала она мягко. — Да, — сказал он. — Нам нужно идти. Они пошли дальше. Он больше не прятался в тень. Шёл по солнечным пятнам — по каждому, намеренно, как по ступеням, — и ни разу не поморщился. И больше об этом не было сказано ни слова. Лес становился гуще. Тропа — уже. Пряный запах листьев усилился, и к нему примешалось что-то ещё — дым. Старый, выветрившийся, но несомненный. Гермиона подняла руку. Остановилась. — Что? — Астарион мгновенно подобрался — из существа, плакавшего на солнце пять минут назад, превратился в хищника, настороженного и готового. Переключение было мгновенным и пугающим. Гермиона подумала, что двести лет учат и этому тоже — прятать всё, что ранит, так быстро, будто этого не было. — Дым. Вы чувствуете? — Я чувствую всё. — Он втянул воздух. — Дым. Старое кострище. Кожа — дублёная. Металл. И… Он замолчал. — И? — подтолкнула Гермиона. — Кровь, — сказал Астарион. — Много крови. Не свежая. Дневная, может быть, двухдневная. Они переглянулись. — Гоменум Ревелио, — прошептала Гермиона, направив палочку вперёд. Заклинание ушло волной — тугой, медленной, как мёд, — и через несколько секунд вернулось пустым. Никого. По крайней мере, никого живого. Они вышли на поляну. Лагерь. Разгромленный лагерь. Два шатра — один обрушен, второй разорван когтями. Кострище, ещё тёплое. Повозка, лежащая на боку, содержимое разбросано по земле: мешки с зерном, глиняная посуда, обрывки ткани. Лошадь — мёртвая, с рваной раной на шее, уже привлёкшая мух. Тела. Трое. Люди — обыкновенные, без рогов, хвостов и щупалец. Мужчина в кольчуге, с мечом в руке — он умер лицом вниз, не выпустив оружие. Женщина в кожаном доспехе, лук рядом, стрелы рассыпаны. Ещё один мужчина — старше, без доспехов, в простой одежде. Торговец или возничий. Гермиона присела рядом с ближайшим телом. Заставила себя осмотреть раны. Рваные. Когти и зубы. Что-то крупное, сильное, быстрое. — Гноллы, — сказал Астарион, изучая следы. — Вот, смотри. Следы лап — крупнее волчьих, но с отпечатками пальцев. И характерная манера потрошить добычу — жрут на ходу, разбрасывают объедки. — Гноллы, — повторила Гермиона. Чужое знание услужливо подсунуло образ: прямоходящие гиены, стая, ненасытный голод, демоническое происхождение. — Уже ушли. Давно. Они не задерживаются — налетели, сожрали, что могли, двинулись дальше. — Он перевернул носком сапога мешок рядом с повозкой. — Но не всё сожрали. Припасы на месте. Гермиона стояла над телами и чувствовала, как в ней борются две силы. — Помогите мне, — сказала она. — Что? — Помогите мне их похоронить. Астарион уставился на неё. — У нас шесть дней до превращения в пожирателей мозгов, и ты хочешь копать могилы для незнакомцев? — Помогите мне их похоронить, — повторила Гермиона, и это не было просьбой. Он открыл рот — и закрыл. Взял лопату, валявшуюся рядом с повозкой. — Только ради протокола — это безумие. — Я знаю. Через полчаса три неглубокие могилы были готовы. — Мне жаль, — сказала Гермиона, стоя над засыпанными холмиками. — Я не знаю ваших имён. Но вы заслуживали лучшего. Она положила на каждую могилу камень. Астарион стоял, прислонившись к дереву — на солнце, впервые за двести лет не думая об этом, потому что думал о другом. Он смотрел на неё, и в красных глазах было что-то похожее на голод — но не тот голод, который утоляется кровью. Голод существа, которое двести лет существовало на крысах, в темноте, под чужой волей — и забыло, что в мире бывает вот это. Доброта. Бессмысленная, расточительная, упрямая доброта к мёртвым, которые уже ничего не почувствуют. Он отвёл взгляд первым.

***

Они не дошли до Изумрудной Рощи. К вечеру лес изменился. Деревья стали выше, кроны — гуще, и свет, весь день заливавший тропу золотом, начал густеть, превращаясь в багровый кисель. Закат здесь был другим — не английским, мягким, акварельным, а тяжёлым, красным, с прожилками фиолетового, словно небо наливалось синяком. Воздух остыл, и от земли потянуло сыростью. Гермиона шла и считала. Не шаги — часы. Прошло четырнадцать с момента пробуждения на берегу. Осталось — она быстро прикинула — около ста тридцати. Пять с половиной дней. Может быть, меньше. Она не знала, насколько точна оценка «семь дней» — это могло быть средним значением, максимумом, минимумом. Она не знала ничего, и это злило её больше, чем страх. — Стой, — сказал Астарион. Он сказал это тихо — почти шёпотом, — но в его голосе была та острота, которую она уже научилась распознавать. Хищник. Он что-то учуял. — Что? — Голоса. Впереди, за поворотом. Двое. Нет — трое. И… — Он наклонил голову, прислушиваясь. — Кто-то из них в клетке. — В клетке? — Металл. Скрип цепей. И ругань на языке, которого я не знаю. — Он прищурился. — Весьма экспрессивная ругань, судя по интонации. Гермиона сжала палочку и двинулась вперёд. Астарион бесшумно скользнул следом — она не слышала его шагов, только чувствовала присутствие за левым плечом, как холодный сквозняк. Тропа обогнула скальный выступ, и они увидели. Клетка висела на дереве. Грубая, железная, слишком маленькая для взрослого существа — но взрослое существо в ней было. Женщина. Зеленоватая кожа, угловатые черты, жёлтые глаза с вертикальными зрачками — гитьянки, подсказало чужое знание, воинственная раса из Астрального Плана, заклятые враги иллитидов. Она была в изодранных доспехах, без оружия, с запёкшейся кровью на виске — в том же месте, где у Гермионы и Астариона были ранки от личинок. Ещё одна пленница наутилоида. Гитьянки не просто ругалась — она шипела, вцепившись в прутья клетки, раскачивая её из стороны в сторону. Каждое слово звучало как удар клинка, и хотя Гермиона не понимала языка, общий смысл был кристально ясен: выпустите меня, или я вырву вам кишки. Под деревом стояли двое. Тифлинги. Гермиона уже видела мёртвого тифлинга на берегу — рога, хвост, кожа с неестественным оттенком, — но эти были живыми и очень настороженными. Мужчина и женщина, оба в потрёпанных кожаных доспехах, оба вооружены — короткие мечи на поясах, арбалет у мужчины за спиной. Они стояли перед клеткой и спорили — вполголоса, быстро, с резкими жестами. — …говорю тебе, она опасна, — донеслось до Гермионы. — Ты видел, что она сделала с третьим? Голыми руками! — Она в клетке. Сейчас она в клетке. Вопрос — что мы с ней делаем. — Оставляем. Уходим. Пусть гноллы разберутся. Гитьянки в клетке зарычала. Клетка качнулась. Гермиона вышла из-за скального выступа. — Добрый вечер, — сказала она. Оба тифлинга развернулись к ней. Мужчина схватился за арбалет — не поднял, но рука легла на рукоять. Женщина шагнула назад, ладонь на мече. — Кто ты? — спросила женщина. Голос резкий, недоверчивый. — Путешественница. Меня зовут Гермиона. — Она подняла руки — ладонями вперёд, открыто, без оружия. Палочка осталась в кобуре. — Я не хочу неприятностей. Я просто хочу поговорить. — Поговорить, — повторил мужчина. Его глаза — золотистые, с вертикальными зрачками, как у кошки, — метнулись к её виску. К ранке. — Ты с корабля. С того корабля. — Да. — Значит, ты заражена. — Да. Тишина. Тифлинги переглянулись. — Как и она, — Гермиона кивнула на клетку. — Как, возможно, и вы. Вы ведь тоже были на наутилоиде? Женщина-тифлинг стиснула зубы. — Нет. Мы выслеживали гоблинов. А потом нашли её, — кивок на клетку, — и она убила нашего друга прежде, чем мы успели понять, что происходит. Мы еле затащили её в эту ловушку. — Она указала на верёвочный механизм, удерживающий клетку на дереве. — Гноллья ловушка. Повезло. Гитьянки в клетке перестала раскачиваться. Жёлтые глаза уставились на Гермиону. — Истик, — прошипела она на Общем — с чудовищным акцентом, но понятно. — Вы все — истик. Черви. Выпусти меня. Я знаю о личинках. Я знаю, как с ними бороться. Моя королева… — Молчи, — огрызнулся мужчина-тифлинг. — Подождите, — Гермиона подняла руку. — Она говорит, что знает о личинках. Это важно. Это может быть важно для всех нас. — Она убийца, — женщина-тифлинг шагнула к Гермионе. — Она разорвала Кэлу горло. Голыми руками. И ты хочешь её выпустить? — Я хочу поговорить. С ней. С вами. Нам всем нужна помощь. Гермиона говорила тем голосом, который выработала за годы — спокойным, рассудительным, разумным. Голосом, которым она убеждала Гарри не лезть в очередную ловушку, Рона — не бросать охоту на крестражи, Министерство — реформировать закон о домовых эльфах. Голосом, который говорил: я слышу вас, я понимаю вас, давайте подумаем вместе. Женщина-тифлинг колебалась. Это было видно — напряжение в плечах чуть ослабло, пальцы на рукояти меча разжались на долю дюйма. — Нас двое, — продолжала Гермиона. — Вас двое. Она — одна. Вместе мы можем… — Двое? — Мужчина-тифлинг прищурился. — Я вижу одну. — Мой спутник… — Здесь, — раздалось из темноты за её спиной, и Астарион вышел на свет заката. Красные глаза. Бледная кожа. Улыбка, обнажившая кончики клыков. Это было ошибкой. Гермиона поняла мгновенно — по тому, как оба тифлинга отшатнулись, по тому, как расширились их зрачки, по тому, как мужчина дёрнул арбалет вверх. — Вампир! — Нет, подождите... — начала Гермиона. — Назад! — Женщина-тифлинг обнажила меч. Звук — сталь по коже ножен — был коротким и окончательным. — Назад, оба! Заражённые и вампир — вы что, думаете, мы идиоты? — Я прошу вас выслушать... — Ты привела вампира! — Мужчина вскинул арбалет. Болт смотрел Гермионе в грудь. — Это ловушка. Это чёртова ловушка. — Это не ловушка, если вы просто... — Дарин! Крик женщины. Мужчина — Дарин — нажал на спуск. Всё произошло в одну секунду. Болт вылетел. Гермиона увидела его — короткий, оперённый, летящий ей в грудь с расстояния в десять шагов, — и не успела потянуться к палочке. Не успела произнести заклинание. Не успела даже отшатнуться. Астарион успел. Удар в бок — жёсткий, ледяной, выбивший из неё воздух. Она отлетела вправо, упала, покатилась по земле. Болт прошёл там, где она стояла секунду назад, и с глухим стуком вонзился в дерево. А Астарион — двигался. Гермиона видела это с земли, лёжа на боку, выплёвывая грязь и листья, — и не могла оторвать глаз. Он был быстрым. Не человечески быстрым — быстрым, как нечто, что двести лет было оружием в чужих руках и знало только один язык. Клинок — откуда? кинжал? нож? она не видела, когда он его достал — блеснул в закатном свете. Астарион преодолел расстояние до мужчины-тифлинга в два шага — два, на расстоянии, которое Гермиона оценила в пятнадцать футов, — и кинжал вошёл под рёбра снизу вверх, с хирургической точностью, с лёгкостью, от которой у неё перехватило дыхание. Мужчина-тифлинг захрипел. Арбалет выпал из его рук. — Нет! — закричала Гермиона. Астарион уже развернулся. Женщина-тифлинг замахнулась мечом — широко, отчаянно, без техники, с паникой в глазах, — и он ушёл под удар, скользнув вбок так, будто был сделан из воды, и кинжал прошёл по её горлу — одним движением, слева направо, как росчерк пера. Кровь. Столько крови. Она ударила из раны веером — тёмная, почти чёрная в закатном свете, — и Гермиона увидела, как Астарион замер. На долю секунды — на крошечную, ничтожную долю секунды — его ноздри раздулись, зрачки расширились, и на его лице проступило что-то голодное, что-то древнее. Потом он сморгнул, стиснул зубы и отступил. Женщина-тифлинг упала. Тишина. Закат лил красный свет на поляну, и в этом свете кровь на траве казалась чёрной. Два тела. Два человека — не совсем человека, но разумных существа, с именами, с жизнями, со страхами, — лежали на земле, и из них уходила жизнь, и Гермиона лежала в трёх шагах от них и смотрела. Она видела смерть. Видела много смерти — в Хогвартсе, в битве, в коридорах, заваленных телами. Она видела, как погибла Лаванда Браун, разорванная Фенриром Грейбеком. Видела Фреда, лежащего у стены с застывшей улыбкой. Видела Ремуса и Тонкс, рядом, словно уснувших. Но там была война. Там был враг. Там было зло — настоящее, осознанное, выбранное зло — по ту сторону линии. Здесь были двое перепуганных тифлингов, которые видели, как их друга убили голыми руками, которые нашли ловушку и посадили в неё убийцу, которые пытались выжить, — и мужчина выстрелил из арбалета не потому, что был злым, а потому, что был в ужасе, и теперь он лежал лицом в траву с кинжалом в боку, и кровь собиралась под ним в чёрную лужу. Гермиону вырвало. Она стояла на четвереньках, и её выворачивало — бурно, болезненно, — и она чувствовала запах крови, и запах вывернутой земли, и запах собственной желчи, и всё это смешивалось в отвратительную кашу, от которой мутилось в голове. Он их убил. Они не должны были умирать. Я могла это остановить. Могла ли? Болт летел ей в грудь. Десять шагов. Арбалетный болт. Она бы не успела — ни Протего, ни Ступефай, ни даже шаг в сторону. Она была бы мертва. Мертва, и личинка сожрала бы мёртвый мозг, и некому было бы вернуться домой. Астарион спас ей жизнь. Астарион убил двоих людей. Обе эти вещи были правдой одновременно, и от этого хотелось кричать. Она встала. Ноги дрожали. Вытерла рот тыльной стороной ладони. Повернулась. Астарион стоял над телами, и на его лице не было ничего. Пустота. Маска. Он вытирал кинжал о штанину — методично, привычно, как тот, кто делал это сотни раз. Кровь на его руках была чёрной в закатном свете. — Ты ранена? — спросил он. Голос — ровный. Деловой. — Нет. — Хорошо. Он убрал кинжал. Посмотрел на неё — и что-то в её лице заставило его замереть. — Они стреляли в тебя, — сказал он. Медленно, как объясняют очевидное. — Болт. В грудь. С десяти шагов. — Я знаю. — Они бы тебя убили. — Я знаю. — Тогда почему ты смотришь на меня так, будто чудовище здесь — я? Гермиона открыла рот. Закрыла. Открыла снова. — Потому что вы могли их обезоружить, — сказала она. И голос сломался — не на крик, не на рыдание, а на что-то между, хриплое и рваное. — Вы быстрее их. Сильнее. Вы могли просто выбить из его рук арбалет. Вы могли... — Нет, — перебил Астарион. Коротко. Жёстко. — Не мог. Не стал бы. Он стрелял в тебя. Она замахнулась мечом. В мире, откуда я родом — в этом мире — это означает одно: ты или они. И я выбрал тебя. Ты или они. Гермиона стояла, и закатный свет заливал поляну, и два тела лежали на траве, и вампир смотрел на неё красными глазами, в которых не было ни раскаяния, ни торжества, ни удовольствия — только холодная, прагматичная уверенность существа, которое двести лет выживало. Это не мой мир, подумала она. Здесь другие правила. Здесь люди умирают. Она закрыла глаза. Сосчитала до пяти. Открыла. — Не делайте этого снова, — сказала она. — Не убивайте, если есть другой выход. Пожалуйста. Астарион смотрел на неё долго. Потом наклонил голову — жест, который мог быть согласием, а мог быть чем угодно. — Я постараюсь, — сказал он. И добавил, тише: — Но я не буду обещать. Это была честность. Не та, которую она хотела услышать. Но честность. Гитьянки в клетке молчала. Она наблюдала за всем — за переговорами, за арбалетом, за убийством — жёлтыми немигающими глазами, вцепившись в прутья, и на её лице была не злость, не страх, а оценка. Она оценивала Астариона — и, судя по лёгкому кивку, оценка была одобрительной. — Выпусти меня, — сказала она, глядя на Гермиону. Голос был низким, скрежещущим. — Выпусти меня, или я сгнию здесь. Гермиона подошла к клетке. Посмотрела вверх. Гитьянки смотрела вниз — и вблизи было видно, как она молода. Моложе, чем казалось. Может быть, ровесница Гермионы. — Вы убили их друга, — сказала Гермиона. — Он напал первым. Я защищалась. — Без раскаяния. Без извинений. Констатация факта. Гермиона достала палочку. — Алохомора. Замок не поддался. Она попробовала снова — с усилием, продавливая магию сквозь густой, вязкий воздух этого мира. — Алохомора! Щелчок. Замок лопнул. Дверца клетки распахнулась, и гитьянки выпрыгнула — приземлилась на корточки, как кошка, и мгновенно выпрямилась. Она была высокой — выше Гермионы, почти одного роста с Астарионом, — худой, жилистой, с мышцами, натянутыми под зеленоватой кожей как верёвки. — Лаэзель, — сказала она. Не «меня зовут» и не «спасибо». Просто имя — брошенное, как монета на стол. — Гермиона. Это Астарион. — Я знаю, что он такое, — Лаэзель скользнула взглядом по вампиру — быстро, цепко. — И я знаю, что у вас в головах. У меня тоже. — Она коснулась виска. — Нам нужно в ясли. Нам нужен гитьянский целитель. Мой народ знает, как извлекать личинки. — Где? — спросила Гермиона. — Я… не знаю. — Впервые — трещина в броне. Крошечная, мгновенно залатанная, но Гермиона её заметила. — Не в этом месте. Не на этом… — Она обвела рукой деревья, небо, землю. — Не здесь. Но я найду. Я должна найти. — Тогда идём вместе. Лаэзель прищурилась. — Я не хожу с истик. — Вы ходите или вы умираете, — сказала Гермиона ровно. — У нас пять дней. У вас — столько же. Идём вместе. Пауза. Жёлтые глаза буравили карие. — Чк, — сказала Лаэзель. Это могло быть согласием. Или ругательством. Или и тем, и другим.

***

Ночь пришла быстро — упала на лес, как тяжёлая штора, без предупреждения, без сумерек, к которым Гермиона привыкла в Англии. Минуту назад небо было багровым, а теперь — чёрное, густое, усыпанное чужими созвездиями, ни одного из которых она не узнавала. Они отошли от поляны на четверть мили — достаточно далеко, чтобы не чувствовать запах крови, хотя Астарион, судя по тому, как подрагивали его ноздри, чувствовал. Гермиона нашла ровную площадку между двумя валунами — защищённую с двух сторон, с хорошим обзором тропы, тактически грамотную. Год в палатке с Гарри и Роном научил её выбирать места для стоянки так, как другие девочки её возраста учились выбирать платья. — Здесь, — сказала она. — Разбиваем лагерь. Лаэзель огляделась — профессиональным, цепким взглядом воина — и коротко кивнула. Единственный комплимент, на который она, по-видимому, была способна. Астарион прислонился к валуну и скрестил руки. — Чудесно. У нас нет палатки, нет одеял, нет еды — если не считать сушёного мяса, которое, подозреваю, старше меня, — и нет костра. Предлагаю по очереди не спать и по очереди замерзать. Гермиона сняла с пояса сумочку. Маленькую. Расшитую бисером. Нелепую — в сочетании с кожаным доспехом и грязными дорожными штанами она выглядела как бриллиант в навозной куче. — Что это? — спросила Лаэзель с подозрением, которое, по-видимому, было её естественным состоянием. — Подождите. Гермиона расстегнула сумочку — маленькая застёжка, тихий щелчок — и опустила внутрь руку. По локоть. Астарион выпрямился. Лаэзель моргнула — впервые за вечер её лицо выразило что-то кроме презрения. По плечо. Гермиона нащупала то, что искала, ухватилась и потянула. Из сумочки размером с ладонь она извлекла свёрнутую палатку — полный комплект, с шестами, колышками и парусиной, — и положила на землю. — Заклинание незримого расширения, — сказала она, потому что не объяснить было выше её сил. — Пространство внутри значительно больше, чем снаружи. Астарион уставился на сумочку. Потом на палатку. Потом на сумочку. — Значительно, — повторил он. Гермиона снова опустила руку в сумочку. Достала чайник. Стопку книг. Аптечку. Связку сушёных трав. Три пледа. Коробку со свечами. Запасную мантию. Мешочек с галлеонами — бесполезными здесь, но она не могла заставить себя их выбросить. Флягу с тыквенным соком — запечатанную, свежую, из другого мира. Она выкладывала вещи на землю, методично, одну за другой, и маленькая стопка росла, превращаясь в гору, абсурдную, невозможную гору вещей из сумочки размером с кошелёк. Лаэзель сделала шаг назад. — Колдовство, — сказала она. Не вопрос — утверждение. В её голосе было что-то, чего Гермиона не слышала раньше. Не страх — гитьянки, похоже, не знали этого слова. Что-то вроде настороженного уважения. — Пространственная магия, — поправила Гермиона. — У вас нет ничего подобного? — У нас есть межпланарные врата. — Лаэзель выпрямилась, вздёрнув подбородок. — Которые несколько масштабнее твоего мешочка. — Вне всякого сомнения, — Гермиона не стала спорить. — Но мой мешочек здесь, а ваши врата — нет. Лаэзель открыла рот. Закрыла. Издала тот звук — чк, — который, по-видимому, означал: ты выиграла этот раунд, но я запомню. — Палатку, — сказала Гермиона. — Помогите поставить. — Я не ставлю палатки, — отрезала Лаэзель. — Я — воин гитьянки. Я… — Вы — воин гитьянки, у которой паразит в голове и пять дней до превращения. Палатку. Пожалуйста. Лаэзель уставилась на неё. Гермиона выдержала взгляд. — Чк. Гитьянки схватила шест. Палатка встала за десять минут. Снаружи она выглядела именно так, как должна была выглядеть: небольшая, видавшая виды, потрёпанная — походная палатка на троих, не более. Парусина — бурая, с заплатами (следы переездов, побегов, одного драконьего нападения), колышки — кривоватые, вход — узкий полог, который нужно было откидывать рукой. — Прошу, — сказала Гермиона и откинула полог. Астарион заглянул внутрь первым — из вежливости или из любопытства, она не поняла. Сделал шаг. Второй. И остановился. — О. Гермиона вошла следом и увидела палатку его глазами. Внутри палатка была размером с небольшую квартиру. Потолок — высокий, сводчатый, обтянутый тканью тёплого медового цвета. Три кровати — полноценные, с матрасами, подушками и одеялами, — стояли вдоль дальней стены, отделённые друг от друга полотняными ширмами. Слева — кухня: стол, два стула, полка с посудой, маленькая чугунная печка, на которой уже можно было варить чай. Справа — дверь (настоящая, деревянная, с ручкой), ведущая в ванную комнату — с медной ванной, раковиной и зеркалом. На полу — ковёр. Потёртый, но настоящий. Гриффиндорский, красно-золотой, с вытертым гербом — Гермиона привезла его из общей комнаты после шестого курса и так и не вернула. Тёплый свет шёл отовсюду и ниоткуда — заклинание Люмос, вплетённое в ткань палатки, мягкое, ровное, похожее на свечи, но без огня. Астарион стоял посреди этого пространства и молчал. Гермиона видела, как он медленно повернулся — на триста шестьдесят градусов, — осматривая каждую деталь. Кровати. Кухню. Ковёр. Ванную. Потолок. Его лицо — обычно подвижное, ироничное, спрятанное за десятью слоями сарказма — было совершенно открытым. Впервые с момента их встречи маска упала полностью, и под ней было лицо того, кто забыл, как выглядит дом. — Это, — сказал он наконец, и его голос был странным — тихим, почти хрупким, — не палатка. — Технически — палатка, — сказала Гермиона. Лаэзель вошла последней. Она переступила порог — и вросла в пол. Жёлтые глаза расширились. Рука, лежавшая на рукояти меча, соскользнула и повисла вдоль тела. Рот приоткрылся. Гитьянки — воин, убийца, существо, которое пятнадцать минут назад отказывалось ставить палатку из принципа, — стояла и смотрела на медную ванну с выражением, которое Гермиона могла описать только одним словом: тоска. — Горячая вода? — спросила Лаэзель. Голос был ровным, но под ровностью — трещина. Маленькая, человеческая трещина в нечеловеческой броне. — Горячая вода, — подтвердила Гермиона. Лаэзель посмотрела на ванну. На Гермиону. На ванну. — Я буду первой, — сказала она, и это не подлежало обсуждению. Она прошла к ванной комнате, вошла, закрыла дверь. Через секунду послышался звук воды — и тихий выдох, который мог быть чем угодно, но который Гермиона предпочла не интерпретировать. Астарион сидел на краю кровати. Он трогал одеяло — не разглядывал, не оценивал, а трогал, водил пальцами по ткани, как слепой, читающий шрифт Брайля. — Где ты это взяла? — спросил он. — Палатка принадлежала моему другу. Перкинсу. Точнее, семье Уизли, которые одолжили её у Перкинса на Чемпионат мира по квиддичу, а потом как-то забыли вернуть. — Она наливала воду в чайник — Агуаменти, три попытки, на третьей хватило. — Когда мы… когда нам нужно было прятаться, я забрала палатку. Мы жили в ней почти год. Я, Гарри и Рон. — Год, — повторил Астарион. — Втроём. В бегах. — Он помолчал. — И ты всё это время носила с собой… всё это? — Жест, охватывающий палатку, сумочку, гору вещей. — Я готовилась, — сказала Гермиона. Просто. Без гордости, без стеснения. — Я всегда готовлюсь. Это то, что я делаю. Астарион смотрел на неё — и снова это выражение, которое она видела на поляне, после похорон. Не голод. Не оценка. Что-то другое. Что-то, для чего у неё пока не было слова. — Волшебница из другого мира, — сказал он, — с сумочкой, в которой помещается дом, и палочкой, которая еле работает. Хоронит незнакомцев. Ставит палатки. Кипятит чай. — Чай помогает, — сказала Гермиона. — Чай всегда помогает. — Это тоже из правил твоего мира? — Это из правил моей мамы. Чайник свистнул. Она налила две кружки. Поставила одну перед Астарионом — просто так, потому что жест важнее содержимого. Он взял кружку. Обхватил обеими ладонями — ледяные пальцы на горячей глине. Не пил. Просто держал. — Спасибо, — сказал он. Слово прозвучало так, будто он произносил его впервые за очень долгое время. Потом Гермиона наложила защитные чары — Протего Тоталум, Сальвио Хексиа, Репелло Инимикум, Мафлиато — каждое с усилием, каждое медленнее и слабее, чем дома, но работающее. Она чувствовала, как заклинания ложатся вокруг палатки — слой за слоем, невидимые, но ощутимые, как стены. Когда она закончила, Лаэзель вышла из ванной. Мокрые волосы. Чистая кожа. Выражение на лице — почти, почти мирное. Гитьянки посмотрела на кровать. На подушку. На одеяло. Потом — на Гермиону. — Завтра, — сказала Лаэзель, — мы поговорим о личинках. И о моём народе. И о том, как выжить. — Завтра, — согласилась Гермиона. Лаэзель легла. Отвернулась к стене. Через минуту — ровное дыхание. Мгновенный сон — привычка воина. Астарион всё ещё сидел на кровати с кружкой в руках. — Иди, — сказал он тихо. — Спи. Я не сплю ночью. Буду караулить. — Вы уверены? — Вампир, Гермиона. Ночь — моё время. Она кивнула. Легла на свою койку. Натянула одеяло. Палатка пахла домом — чаем, старым ковром, парусиной. Запах, который год держал её в рассудке, когда всё вокруг рушилось. Она достала блокнот. Написала: «ДЕНЬ 1 (ночь) Спутники: Астарион (вампир, 200+ лет, бывший раб, питается животной кровью), Лаэзель (гитьянки, воин, знает о личинках) Погибшие: 2 тифлинга» Ручка замерла. Я должна быть быстрее. Я должна найти способ. Никто больше не умрёт. Она закрыла блокнот. Закрыла глаза. За стенами палатки — чужой мир, чужая ночь, чужие звёзды. Внутри — медная ванна, три кровати, красно-золотой ковёр и тёплый свет. Маленький островок нормальности посреди безумия. Этого хватит. На сегодня — хватит. Личинка за глазом шевельнулась и затихла. Гермиона уснула.