A second chance for Iso Furtuna — Второй шанс для Исо Фуртуны

Первые недели после развода. После того как в свой первый день в Стамбуле Исо отказался видеть психолога, ему становилось всё легче отказываться и от всего остального. На второй день он отказался от терапии. На третий — от завтрака. Через несколько дней он перестал позволять открывать шторы. Вскоре целые утра проходили так, что он вообще не видел дневного света. Никто не мог назвать его сложным пациентом. И в этом была, пожалуй, самая тревожная часть. Он оставался вежливым и благодарным по отношению к медсёстрам, поварам и уборщице. Он благодарил медсестёр, которые приходили проверить его состояние. Извинялся каждый раз, когда кому-то доставлял неудобства. Платил всем гораздо щедрее, чем это было предусмотрено Оручем. На поверхности он был идеальным пациентом. В реальности — он тихо исчезал. Потому что, в отличие от большинства пациентов, Исо очень хорошо понимал одну вещь: людей гораздо легче оттолкнуть, если ты им нравишься. Опекуны, назначенные ему, быстро оказались зажаты между профессиональным долгом и настоящим сочувствием. Исо терпеливо слушал всё, что они говорили о восстановлении. Он кивал. Соглашался. Обещал подумать. А потом делал так, как хотел сам. В итоге он убедил их, что постоянный контроль не нужен. В конце концов, он не был агрессивным. Не был склонен к саморазрушению. Не создавал проблем. Он просто хотел уединения. Больше уединения, чем кто-либо считал нормальным. Используя смесь упрямства, обаяния, чувства вины и больших денег, он постепенно освободился почти от всей системы наблюдения, которую для него организовал Оруч. Медперсонал всё ещё оставался рядом, но уже не в самой квартире. Исо снял для них жильё в том же доме — достаточно близко, чтобы они могли прийти при необходимости, и достаточно далеко, чтобы оставить его в покое. Некоторые согласились неохотно. Другие сопротивлялись. Главная медсестра пыталась говорить с ним долго — о ответственности, восстановлении и семье. Исо выдержал каждую такую речь. А затем спокойно их переждал. Когда врачи задавали вопросы, он давал ответы, которые были технически правдивыми, но намеренно неполными. Когда кто-то начинал подозревать неладное, он туманно говорил о том, что когда-нибудь вернётся на Чёрное море. О том, что ему нужно время. О том, что он адаптируется. О том, что решения будут позже. Большинство слышали то, что хотели услышать. И Исо позволял им это. Правда была куда проще. Он хотел, чтобы его оставили в покое. Впервые в жизни он не хотел, чтобы его спасали. Не хотел советов. Не хотел надежды. И уж точно не хотел, чтобы ему говорили «борись». Потому что он больше не знал, за что бороться. Пока Исо уходил из мира в Стамбуле, Оруч оказался втянут в войну в Трабзоне. Войну, которую Адиль Кочари вёл с удивительной дисциплиной. Удары никогда не были прямыми. Никогда не были достаточно незаконными, чтобы их можно было доказать. Никогда не были достаточно жестокими, чтобы оправдать ответ. И именно поэтому они были ещё хуже. Поставки грузовиков задерживались. Контракты странным образом рушились. Урожаи страдали. Поля подвергались вандализму. Поставщики внезапно становились ненадёжными. Люди, которые годами работали с Фортунами, начали держаться на расстоянии. Каждое утро приносило новую проблему. Каждый вечер — новый подсчёт убытков. Адиль никогда не объявлял войну открыто. Ему это не было нужно. Все и так понимали сообщение: если Оруч хочет сохранить наследие, которое его отец строил всю жизнь, ему придётся заслуживать каждую его часть. И, в отличие от Исо, Оруч не мог просто уйти и закрыть шторы. Целые деревни зависели от него. Семьи зависели от него. Работники зависели от него. И пока один брат пытался исчезнуть, другой пытался удержать целый мир голыми руками. И ни один из них не побеждал. К счастью для Исо — или, возможно, к несчастью для всех остальных — хаос в жизни Оруча идеально ему подходил. Каждый кризис забирал внимание Оруча. Это означало одно: у него было меньше времени ехать в Стамбул. Меньше времени проверять его. Меньше времени замечать, как сильно он рушится. Исо нуждался в одиночестве. Или, по крайней мере, убеждал себя, что нуждается. Ему нужна была тишина. Пространство. Возможность остаться наедине с мыслями, от которых он всю жизнь убегал. И впервые в жизни бежать было некуда. Ни семейных кризисов. Ни работы. Ни деревенских споров. Ни обязанностей. Ни Фадиме. Никто не нуждался в нём. И в этой пустоте его разум обернулся против него. Лежа ночью в темноте своей квартиры, глядя в незнакомый потолок, он пытался осмыслить жизнь, которая больше не казалась ему своей. Он должен был принять, что его отца убили, когда он был ещё ребёнком. Это знание всегда существовало, но теперь оно ощущалось иначе. Он должен был принять, что его мать смотрела на пистолет, направленный в его голову, и без колебаний выбрала богатство вместо него. Не после борьбы. Не после сомнений. Без колебаний. Он должен был принять, что женщина, которую он любил, отвернулась от него, не дав ему полностью объясниться. Что Адиль, которого он называл братом, стоял на Каменном мосту и спокойно наблюдал, как его наказывают руками Серифа. Что Эсме, несмотря на любовь и понимание, молчала, когда ему больше всего нужно было, чтобы кто-то встал рядом. Воспоминания крутились бесконечно. Иногда он злился. Иногда просто уставал. Чаще всего не мог понять, что именно чувствует. Потому что за каждым обвинением следовал другой голос. Глубоко внутри. Почему они вообще должны были за тебя бороться? Этот вопрос преследовал его. Почему Зарифе должна была выбрать тебя? Почему Фадиме должна была тебе поверить? Почему Адиль должен был тебя защищать? Почему Эсме должна была пожертвовать собой ради тебя? И чем больше он думал, тем больше злость исчезала и превращалась во что-то хуже. В стыд. Как будто ошибка была в самом ожидании того, что кто-то может остаться. Как будто разочарование — это естественный итог веры в то, что ты кому-то важен. Это была уродливая мысль. Жестокая. Но её корни уходили гораздо дальше, чем мост, чем Фадиме, чем развод. К одинокому мальчику, который всю жизнь пытался заслужить любовь. Пытался стать достаточно полезным, достаточно хорошим, достаточно нужным — чтобы его наконец выбрали. И, возможно, самое страшное заключалось в следующем: Не в том, что его все подвели. А в том, что какая-то его часть действительно считала, что они были правы. И что глубоко внутри Исмаил Фуртуна всё ещё задавал себе один и тот же вопрос: Почему вообще кто-то должен выбрать меня? Несмотря на все мысли, которые преследовали его, большинство дней Исо в итоге всё равно возвращались к Фадиме. Он думал о том, как она справляется. Сумела ли она снова встать на ноги после всего, что произошло, или просто живёт день за днём, как и он. Не раз он ловил себя на том, что смотрит в окно квартиры и пытается представить её утро. Вернулась ли она в горы до рассвета? Снова ли живёт по тем привычным правилам, которые были у неё задолго до его появления в её жизни? Спит ли она вообще? Достаточно ли ест? Иногда улыбается — хотя бы ради Элени? Больше всего его тревожила мысль о том, что ей приходится нести всё одной. Исо знал лучше многих, насколько это опасно. Он надеялся, что её злость начала хотя бы немного ослабевать. Не потому что ему нужна была прощение, а потому что он знал, что происходит с Фадиме, когда она полностью отдаётся гневу. Злость полезна в малых дозах — она даёт направление, цель, что-то, за что можно держаться. Но когда она становится единственным, что человек себе позволяет чувствовать, она поглощает всё остальное. Он надеялся, что она не дошла до этого состояния. Надеялся, что где-то между горами, животными, Элени и людьми, которые её любят, у неё всё ещё остаются маленькие причины улыбаться. Маленькие причины верить, что не каждый день обязан быть борьбой. И больше всего он надеялся, что она с кем-то разговаривает. С кем угодно. Эта мысль почти заставила его улыбнуться. Потому что если было что-то, что он точно знал о Фадиме Кочари — так это то, что она скорее будет бороться с медведем, чем откровенно говорить о своих чувствах. В его голове она легко представилась: Фадиме идёт по горным тропам в высоких сапогах, с палкой в руке, с пистолетом на поясе, потому что, без сомнения, она снова начала носить два пистолета в тот момент, когда он уехал. За ней идёт стадо, а она жалуется козам на всех, кто её разочаровал. На жизнь. На него. Козы, разумеется, получали от неё больше честности, чем большинство людей. Исо невольно улыбнулся этой картине. Возможно, она разговаривает ещё и с собаками. Возможно, вся гора знает, что она чувствует, кроме людей, которые ближе всего к ней. Эта мысль была настолько нелепо правдоподобной, что на мгновение он забыл, где находится. Забыл про коляску. Забыл про квартиру. Забыл про тишину. И в этот короткий момент, сидя в одиночестве за сотни километров от неё, он почувствовал себя ближе к Фадиме, чем с того дня, как уехал из Трабзона. Почти так, как представлял Исо, Фадиме полностью ушла в работу. Она вставала раньше всех в Кочари и возвращалась последней, когда уже все расходились по домам. Иногда она вовсе не возвращалась, оставаясь в горных домиках под предлогом проблем со стадом, требующих её присутствия. Иногда это было правдой. Часто — нет. Горы стали её убежищем. Там никто не задавал вопросов. Никто не смотрел на неё с жалостью. Никто не произносил имени Исо. Она проводила дни за рулём квадроцикла по каменистым тропам, верхом на лошадях через долины и хребты, чинила заборы, ухаживала за животными, таскала припасы и выполняла работу, которую обычно делили между двумя взрослыми мужчинами. Это было изнурительно. И в этом и была суть. Если тело достаточно устало, возможно, и разум тоже замолчит. Она почти ежедневно спорила с пастухами — иногда из-за работы, иногда вообще без причины. Но именно эти пастухи стали её самыми близкими людьми в те недели. Она ела с ними, пила чай у костра, слушала одни и те же истории снова и снова и постепенно находила странное утешение в людях, которые почти ничего от неё не требовали. Они лучше понимали горы, чем эмоции — и это Фадиме вполне устраивало. И да — она разговаривала с козами. И с собаками. Гораздо чаще, чем с людьми. Животные не перебивали. Не давали советов. Не говорили, что «всё пройдёт». Когда она злилась — они слушали. Когда ей было грустно — они слушали. Когда она в сотый раз проклинала имя Исмаила Фуртуны — они слушали и это тоже. Дома всё было сложнее. Когда она возвращалась в Кочари, почти сразу уходила в свою комнату. Частично из-за горя. Частично из-за усталости. Частично потому, что её злость менялась, становилась тише и труднее. Но была ещё одна причина, которую она редко признавалa даже себе. Она чувствовала себя не на своём месте. Эсме. Адиль. Элени. Они постепенно становились семьёй — семьёй, которую у них отняли много лет назад и которая только сейчас начала возвращаться. Никто из них не считал Фадиме чужой. Ни разу. Ни словами. Ни поступками. Ни даже случайно. Они любили её. Она это знала. Но каждый раз, когда она видела их вместе, ей казалось, что она стоит за пределами круга, в который не может полностью войти. Не потому что её не принимают — а потому что она уже знала другое чувство. Однажды, когда человек узнаёт, что значит полностью принадлежать кому-то, ему почти невозможно снова удовлетвориться просто тем, что его принимают. И это была правда, с которой Фадиме боролась сильнее всего. Глубоко внутри, под злостью, под предательством, под всей ненавистью, которую она заставляла себя нести, она знала, что чувствовала себя дома с Исо. Не в доме. Не в деревне. И даже не в браке. В нём. Самое частое воспоминание возвращалось до смешного простое: одна ночь на полу дома Оручa. Без роскоши. Без комфорта. Без уверенности в будущем. Просто они двое, запутавшиеся друг в друге под чужими одеялами, верящие несколько драгоценных часов, что мир их не достанет. Это чувство преследовало её. Потому что его не могли заменить горы. Не могла выжечь работа. Не могла уничтожить злость. И как бы она ни пыталась убедить себя в обратном, пустота внутри оставалась. Она просто была там. Ждала. Как заброшенная комната в её сердце, которая всё ещё принадлежала человеку, которого она поклялась ненавидеть. Во время этих недель Фадиме приходилось проводить на горных дорогах больше времени, чем где-либо ещё. В одни дни она перегоняла скот на новые пастбища. В другие — просто ездила без цели, ради самой дороги, ради свежего воздуха, открытых горизонтов и той тишины, которая существует только на высоте. Горы давали ей пространство, в котором можно было дышать. Они ничего от неё не требовали, кроме движения, а двигаться было легче, чем думать. Но как бы далеко она ни уезжала, одно место она всегда избегала. Плато. Долину, где всё началось. И, по-своему, где всё закончилось. Все дороги, ведущие туда, она сознательно не выбирала. Любой повод проехать рядом она сразу отвергала. Она даже не смотрела в ту сторону, когда оказывалась поблизости. Дом на плато стал чем-то опасным. Местом, наполненным воспоминаниями, к которым она не доверяла себе возвращаться. Поэтому она держалась подальше. До одного дня. Она сидела с несколькими пастухами, пила чай и обсуждала маршруты выпаса, когда один из них между делом упомянул, что возле дома на плато появился автомобиль с незнакомыми номерами. Пастух жаловался, что надеется, что новый владелец не создаст проблем. — Мы гоняем стадо мимо этого дома уже много лет, — сказал он. — Похоже, какой-то богатый городской тип сюда переехал. Лишь бы не начал жаловаться, что овцы слишком близко подходят к его участку. Остальные засмеялись. Никто не придал этому значения. Никто из них не знал, что дом принадлежит Исмаилу Фуртуне. Фадиме едва не выронила чашку. Стакан застыл на полпути к губам. На секунду она перестала слышать всё — только гул крови в ушах. Машина. Там. Сейчас. Она сама не смогла бы объяснить, что произошло дальше. В одно мгновение она сидела с пастухами. В следующее — уже стояла на ногах. Едва попрощалась. Едва дошла до пикапа. Едва завела двигатель. И только когда она уже ехала, она поняла, что делает. Быстро. Слишком быстро. Дорога размывалась под колёсами. — Невероятно, — пробормотала она. Потом громче: — Абсолютно невероятно. Гнев пришёл мгновенно — удобное объяснение тому, что иначе было невозможно оправдать. И она за него ухватилась. Конечно, она злилась. Почему бы ей не злиться? Исмаил Фуртуна пропустил их бракоразводное заседание из-за якобы срочных дел. Так было написано в его заявлении. Срочные дела, настолько важные, что он даже не смог встретиться с ней в последний раз. И что теперь? Теперь он, по-видимому, проводит время на горном плато, занимая единственное место, которого она неделями избегала. Наглость заставила её крепче сжать руль. — Если этот мужчина действительно там… — пробормотала она. Фраза осталась незаконченной. Потому что она и так знала, чем она заканчивается. Если он там — она скажет ему всё, что о нём думает. И, возможно, призналась она себе, добавляя газ, не только скажет. В конце концов, она уже неделями представляла, как его придушит. Значит, он хотя бы один раз должен ей это позволить. Эта мысль должна была её напугать. Но вместо этого она сильнее нажала на газ. И ни разу за всю дорогу она не задала себе главный вопрос: почему она вообще туда едет? Если бы она действительно его ненавидела, она развернулась бы сразу. Но она продолжала ехать к нему. Когда Фадиме наконец добралась до плато, она вышла из машины ещё до того, как двигатель полностью заглох. Сердце билось быстро — от дороги, от злости и от чего-то, чему она отказывалась давать имя. Дом стоял таким же, каким она его помнила. Тихий. Неподвижный. Не тронутый хаосом, который разрушил их жизни. Она просто стояла и смотрела. Ждала. Будто Исмаил должен был выйти сейчас из-за угла или открыть дверь. Но ничего не происходило. Ни движения. Ни голосов. Ни жизни. Только ветер в траве. Фадиме нахмурилась и подошла ближе. Машина, о которой говорили пастухи, стояла рядом, но была пустой. Пыль на ней говорила, что она приехала не сегодня. Она попыталась открыть дверь — заперто. Обошла дом. Заглянула в окна. Ничего. Ни вещей. Ни света. Ни следов присутствия. Когда она сделала полный круг, раздражение стало таким сильным, что она пнула камень. — Идиот, — пробормотала она. Но было неясно, кого она имела в виду — его или себя. Потому что теперь она была вынуждена признать то, что избегала всю дорогу. Она приехала сюда не из ненависти. Ненависть не заставляет бросать всё и ехать через горы. Ненависть не ускоряет сердце. Ненависть не приносит разочарование. Но разочарование было. Он не здесь. И она не сможет сказать ему всё, что репетировала неделями. Эта мысль злила её ещё сильнее. Она села на каменную стену рядом с домом — ту самую, где они когда-то сидели вместе. Воспоминание пришло само. Она его ненавидела. Она сидела одна несколько минут, глядя на горы, пока последние следы слёз на её щеках не высохли. Тишина, которая ещё недавно казалась утешительной, теперь вызывала у неё тревогу. Как будто она позволила себе шагнуть в опасное место — туда, куда неделями старалась не заходить. В место, где она скучала по Исо сильнее, чем ненавидела его. Эта мысль её испугала. И поэтому она сделала то, что всегда делала, когда эмоции становились слишком сильными: она оттолкнула их. К тому моменту, как она встала с каменной стены, она уже заново выстраивала броню, которую носила с того дня, как всё рухнуло. Она напомнила себе о лжи. О секретах. О вопросах, на которые он так и не ответил, когда она впервые их задала. О месяцах, когда она доверяла мужчине, который, как ей казалось, всё это время знал правду. Нет. Она не будет слабой. Она не будет сидеть перед пустым домом и оплакивать мужчину, который её ранил. Всё то мягкое, что вырвалось из её сердца на этом плато, останется там. Погребённое среди травы, камней и воспоминаний. К тому моменту, как она села в пикап, злость уже вернулась — не так сильно, как раньше, но достаточно твёрдо, чтобы удержать её на ногах. Достаточно твёрдо, чтобы продолжать двигаться. Дорога обратно в Кочари прошла в тишине. Фадиме почти её не запомнила. Большую часть пути она спорила сама с собой, снова и снова возвращаясь ко всему, что Исо от неё скрывал, будто каждое воспоминание могло стереть то, что она почувствовала у дома. Но это не помогало. Оно лишь помогало ей притворяться. Когда вечером она наконец вернулась домой, она увидела Элени на террасе. В тот момент, как она увидела племянницу, что-то внутри неё снова смягчилось. Безопасно. Элени едва успела поздороваться, как Фадиме пересекла расстояние между ними и крепко её обняла. Слишком крепко, как обычно. Элени замерла от удивления, но затем ответила на объятие. Они не говорили. Фадиме просто держала её. Долго. Настолько долго, что Элени начала понимать — дело вовсе не в ней. Или, может быть, и в ней тоже. Потому что в мире, который внезапно стал нестабильным, где люди исчезали, лгали, уходили и разбивали сердца, Элени была одной из немногих вещей, в которых Фадиме была уверена. И поэтому она держала её чуть крепче. Как будто этим можно было убедить себя, что не всё, что она любит, можно потерять. Как будто это напоминание, что у неё всё ещё есть ради чего держаться. И на этот вечер этого было достаточно. Тем временем Оруч сидел в полицейском участке, слушая отчёт, который всего несколько недель назад счёл бы победой. Гёкхан наконец был арестован. И не только за покушение на убийство Исмаила Фуртуна, но и по более чем двадцати отдельным обвинениям, которые следствие сумело связать с ним за последние годы. Список казался бесконечным — организованная преступность, вымогательство, незаконная торговля, оружейные преступления, нападения и ещё десятки других преступлений, которые Оруч почти перестал воспринимать, пока офицер зачитывал их. К концу отчёта стало ясно одно: даже если Гёкхан никогда не признается в том, что стрелял в Исо, он, скорее всего, проведёт остаток жизни в тюрьме. Доказательства против него были подавляющими. Офицер напротив Оруча выглядел довольным этим фактом. Дело практически раскрыто. Город станет безопаснее. Семьи, вовлечённые в это, наконец смогут двигаться дальше. Но Оруч чувствовал странную отстранённость от всего разговора. Потому что он думал только об Исо. Арест должен был принести облегчение, но вместо этого принёс вопросы. Тяжёлые вопросы. Вопросы, на которые он не был уверен, что хочет знать ответы. Если Гёкхан уже получит пожизненное, какой смысл втягивать Исо во всё это? Какой смысл заставлять его проходить через месяцы показаний, допросов, судебных заседаний и юридических процедур? Какой смысл заставлять его снова и снова переживать худший день своей жизни? Образ брата в той инвалидной коляске вспыхнул в сознании Оруча. Исмаил с трудом садился в транспорт. Исмаил пытался адаптироваться к жизни, которую он никогда не выбирал. Исмаил начинал терапию, которая должна была определить, сможет ли он вернуть хотя бы часть своей самостоятельности. Неужели справедливость действительно стоила того, чтобы прерывать всё это? Стоило ли вытаскивать его из лечения и возвращать в Трабзон только для того, чтобы юристы задавали вопросы, на которые все и так уже знали ответы? Впервые Оруч задумался, всегда ли справедливость и милосердие означают одно и то же. С юридической точки зрения Исо был жертвой. С юридической точки зрения его показания имели значение. Но Оруч знал своего брата. Знал, что если ему позвонят и попросят вернуться, он приедет без колебаний. Не потому что хочет, а потому что убедит себя, что это его долг. И именно это больше всего его беспокоило. Впервые он хотел, чтобы Исо подумал о себе. Впервые он хотел, чтобы тот выбрал своё восстановление, а не чужие ожидания. Офицер продолжал говорить о процедурах, сроках, прокурорах и судебных заседаниях, но мысли Оруча уже ушли далеко. В Стамбул. В маленькую квартиру с видом на город, слишком большой для одного раненого человека. К брату, который пытался собрать жизнь из осколков, которые больше не подходили друг другу. И сидя в полицейском участке, среди бумаг и юридических отчётов, Оруч принял решение. Что бы ни случилось дальше, он сделает всё, чтобы удержать Исо подальше от этого дела. Его брат уже заплатил достаточно. Новость об аресте Гёкхана никого в Кочари не удивила. Несколькими днями ранее был арестован и Шериф, и это событие было встречено почти как праздник — опасно близкий к облегчению. Впервые за много лет люди почувствовали, что длинная тень некоторых мужчин начала исчезать из Трабзона. Люди в семьях стали говорить свободнее. Старые раны если не зажили, то хотя бы были признаны. Поэтому очень немногие обратили внимание на детали обвинений против Гёкхана. Главное было то, что его наконец поймали. Всё остальное казалось второстепенным. Даже Фериде, чья профессия буквально требовала любопытства, не хотела подробно изучать обвинительное заключение. Она пробежалась по материалам расследования ровно настолько, чтобы понять, что это за человек Гёкхан. Список обвинений казался бесконечным, и каждое следующее было тревожнее предыдущего. В какой-то момент чтение перестало ощущаться как юридическая работа и стало напоминать добровольное погружение в темноту. Она предпочла не знать всех деталей. Некоторые вещи остаются с человеком навсегда. А Фериде и так уже провела достаточно вечеров, глядя в потолок из-за чужих преступлений. Поэтому она оставила глубокое изучение прокурорам и судьям. Остальные в Кочари поступали так же. Адиль был занят тем, что разбирал остатки влияния Шерифа. Эсме пыталась построить отношения с дочерью, которую только недавно нашла. Элени училась жить в семье, которая, казалось, каждую неделю менялась заново. А Фадиме была занята войнами внутри себя. Никто не изучал документы. Никто не углублялся дальше заголовков. Никто не заметил единственного имени, скрытого среди бесконечных заявлений, отчётов и показаний свидетелей. Имени человека, которого когда-то невозможно было не заметить. Исмаил Фуртуна. Никто в Кочари не прочитал отчёт о том, как его нашли на Каменном мосту. Как две пули вошли в его тело. Как он рухнул на холодный камень. Как он лежал в собственной крови, пока вокруг царил хаос. Никто не прочитал медицинские заключения. Никто не увидел фотографии. Никто не узнал, насколько близок он был к смерти. И, возможно, самая жестокая часть заключалась в том, что никто сознательно не решил не заботиться. Они просто этого не увидели. Его страдания стали ещё одной страницей в деле, переполненном страданиями. Ещё одной деталью, скрытой под более крупными скандалами. Ещё одной жертвой истории, которая уже забрала слишком много жизней. И пока суды фиксировали доказательства, а прокуроры строили дела, люди, которые могли бы сильнее всего отреагировать на правду, продолжали жить, так и не узнав, сколько крови Исмаил Фуртуна оставил на камнях того моста.