A second chance for Iso Furtuna — Второй шанс для Исо Фуртуны

Прошло три месяца с тех пор, как Исо уехал из Трабзона. Ни одного дня не проходило без того, чтобы он и Оруч не говорили по телефону. По крайней мере, внешне всё выглядело нормально. Оруч звонил, обычно по дороге между встречами — стройками, складами, полицейскими участками или судебными заседаниями — и Исо отвечал тем же спокойным голосом, который у него был всегда. — Как идут упражнения? — спрашивал Оруч. — Утомительно. — Это хорошо. Значит, ты работаешь. — Полагаю. — Ты сегодня выходил на улицу? — Стамбул никуда не делся. Он будет там и завтра. Такой ответ обычно вызывал у Оруча вздох. Исо стал удивительно хорошо изображать, что ему лучше, чем на самом деле. У каждой проблемы было объяснение. Он устал из-за физиотерапии. Устал из-за плохого сна. Устал, потому что адаптация к инвалидной коляске требует сил. Устал, потому что врачи постоянно меняют режим. Это была ложь — он уже давно не видел врача. Правда была такой, которую Исо осторожно избегал произносить вслух — и ради Оруча, и ради самого себя. Потому что однажды сказанное стало бы реальностью. А реальность заключалась в том, что он чувствовал усталость, которую невозможно было выспать. К счастью для него, у Оруча почти не было времени копаться глубже. Жизнь в Трабзоне стала полем боя. Зарифе ждала суда. Шериф тоже. Состояние Ширин ухудшалось, и она большую часть месяца проводила то в больнице, то вне её. Компания будто специально создавала новые кризисы каждую неделю. Поля нужно было защищать, контракты пересматривать, работников успокаивать, адвокатов оплачивать, акционеров контролировать. Иногда Оруч чувствовал себя не бизнесменом, а человеком, который пытается удержать тонущий корабль голыми руками. И всё же в последнее время его не отпускала мысль. Три месяца. Разве этого недостаточно? Возможно, Исо уже провёл достаточно времени один. Возможно, расстояние помогло. Возможно, пора вернуть его домой. Тем утром, собираясь на важную встречу акционеров, Оруч поймал себя на том, что смотрит на телефон. Он почти позвонил. Почти спросил. «Ты вернёшься, если я попрошу?» Но не сделал этого. Пока нет. Он убрал телефон в карман и пошёл на встречу. Он хотел сначала посмотреть, как пройдёт день. В конце концов, это была не просто встреча. Должны были прийти несколько акционеров, включая Фадиме и Элени — из-за доли, которую они унаследовали. Будут их адвокаты. Придёт Гезеп. Эсме и Адиль тоже. В другой жизни это была бы обычная деловая встреча. Теперь это ощущалось как семейная встреча, которой никто не хотел. Оруч чувствовал, что находится на грани. В Кочари настроение было не менее напряжённым. Все собирались уезжать, но в доме поселилась странная осторожность. У этой осторожности было имя. Исмaил Фуртуна. Никто не знал, появится ли он. Никто не говорил, что он придёт. Но никто не мог уверенно сказать, что он точно не придёт. Фадиме стояла у кухонного стола, допивая чай, когда Ильве взглянула на неё и сразу отвела глаза. Этого было достаточно, чтобы её разозлить. — Что? — резко спросила Фадиме. — Ничего. — Ты смотришь. — Я не смотрела. — Смотрела. Ильве обменялась взглядом с Эсме. Опасный шаг. Фадиме это заметила сразу. — Теперь вы обе смотрите. — Мы не смотрим, — спокойно сказала Эсме. — Смотрите. — Мы переживаем. — О чём? Никто не ответил достаточно быстро. И это уже было ответом. Фадиме закатила глаза и отодвинула стул. — Аллах помоги мне… вы бы подумали, что я на войну иду. Элени не удержалась: — В зависимости от того, кто появится… может, так и есть. В комнате воцарилась тишина. Адиль закрыл глаза. Эсме посмотрела в потолок. Ильве внезапно стала очень внимательно рассматривать миску с хлебом. Фадиме посмотрела на Элени. Элени тут же пожалела о своих словах. — Я буду молчать. — Правильное решение. К удивлению всех, Фадиме не взорвалась. И от этого стало ещё страшнее. Никто не понимал, когда она может сорваться. Она взяла куртку и направилась к двери. Адиль пошёл за ней. — Фадиме. — Что? — Если он там… — Его там не будет. — А если будет? Она остановилась. На секунду всем показалось, что она сейчас признается, почему так напряжена. Но вместо этого она пожала плечами. — Если он там — значит, он там. И вышла. Никто ей не поверил. Особенно она сама. Потому что правда была в том, что всё утро она готовилась к возможности, которую якобы ей было всё равно. Oруч и семейный адвокат уже ждали в главном офисе чайной фабрики, сидя за тем же конференц-столом, который видел больше переговоров, споров и шатких перемирий между Фуртунами и Кочари, чем любая из семей хотела бы сосчитать. Сейчас Оруч держался почти исключительно на упрямстве. Последние три месяца вымотали его так, как он даже не представлял, что возможно. И всё же в последнее время он начал замечать, что Адиль Кочари меняется. Не резко, не настолько, чтобы Оруч мог ему полностью доверять — или чтобы Адиль начал доверять Оручу — но изменения были. Время, проведённое с Эсме и Элени, будто смягчало самые острые грани его злости. Останется ли это постоянным — было совсем другим вопросом. Тем не менее, Оруч давно понял, что не стоит ждать мира слишком рано. Каждый день позади него был наполнен напряжением. Каждый день впереди обещал то же самое. Новые кризисы заменяли старые ещё до того, как те успевали закончиться. Единственное, чего он действительно ждал с нетерпением, — это встречи с Элени. Исо за все эти три месяца ни разу не спрашивал о Фадиме. Сначала Оруча это удивляло. Потом он понял. Некоторые отсутствия причиняют слишком сильную боль, чтобы о них говорить. В любом случае, ему и сказать было бы нечего. Фадиме полностью отошла от дел. Оруч не видел её ни разу после бракоразводного процесса. По всему, что он слышал, она полностью ушла в горы, в скот, в бесконечную работу, которая занимала её с рассвета до позднего вечера. Кочари прибыли точно вовремя. Ни на минуту раньше. Ни на минуту позже. Как всегда. Как только они вошли в комнату, атмосфера изменилась. Все заняли свои места за столом с привычностью людей, которые слишком много раз сидели друг напротив друга, чтобы притворяться, будто это просто деловая встреча. Взгляд Оруча сразу нашёл Элени. На секунду он даже растерялся. Она выглядела старше, чем он помнил. Как будто сильнее. Увереннее. Та неуверенность, которая раньше окружала её, будто исчезла, сменившись чем-то более устойчивым. Они даже не успели обменяться чем-то большим, чем короткая улыбка, как это заметил Адиль. Естественно. Одного его взгляда хватило, чтобы момент мгновенно оборвался. Не говоря ни слова, Адиль шагнул вперёд и специально сел так, чтобы оказаться между ними. Орус едва не усмехнулся. Некоторые вещи, похоже, никогда не менялись. Напротив, Элени так демонстративно закатила глаза, что даже Эсме пришлось скрыть улыбку. Фадиме вошла последней. В отличие от остальных, она не оглядела комнату. Она не поприветствовала Оруча Не поприветствовала адвоката. Не поприветствовала никого, кроме формальных обязательных приветствий. Просто подошла к ближайшему стулу и села. К несчастью для них обоих, этим стулом оказался тот, что был ближе всего к Оручу. Эсме села прямо напротив неё. На мгновение, пока все устраивались и раскладывали документы, Оруч невольно наблюдал за Фадиме. Три месяца. Она похудела. Солнце гор в тёмных местах слегка загорело её кожу, а в осанке появилась жёсткость, которой раньше не было. Она выглядела как человек, который месяцами боролся с чем-то невидимым. Потом, будто почувствовав его взгляд, Фадиме повернула голову. Их глаза встретились. Только на секунду. Этого хватило, чтобы Оруч сразу отвёл взгляд. И достаточно, чтобы он понял: та мягкость, которая иногда появлялась в её выражении при появлении Фуртуны полностью исчезла. Оруч с облегчением подумал, что Исо сейчас здесь нет. Совещание тянулось почти час, и, пожалуй, впервые за месяцы Оруч чувствовал, что действительно продвигается вперёд. Он открыто говорил о финансовом состоянии компании, о разрушениях последних месяцев и о реальности, в которой оказались обе семьи. Больше не было смысла притворяться. Фуртуны и Кочари могли продолжать уничтожать друг друга, пока от них ничего не останется, или могли начать восстанавливать то, что ещё можно было спасти. — Компания выживет или рухнет вместе с людьми, которые от неё зависят, — твёрдо сказал Оруч. — Не со мной. Не с тобой, Адиль. Не с адвокатами. Не с акционерами. С рабочими. С фермерами. С водителями. С семьями, которые живут на этой земле поколениями. Адиль слушал, не перебивая. Уже одно это казалось необычным. Оруч продолжил. — Если саботаж прекратится, если грузовикам дадут двигаться, если поля оставят в покое — мы сможем восстановиться. Не сразу, но это возможно. — И почему я должен тебе верить? — наконец спросил Адиль. — Потому что мне больше нечего выигрывать, если я вру. Ответ прозвучал так быстро и искренне, что даже Адиль на секунду замолчал. Оруч наклонился вперёд. — Для меня нет ничего важнее, чем защита людей Чёрного моря. Я давно отказался от иллюзии личного счастья. Всё, что у меня осталось — это ответственность. На мгновение в комнате стало тихо. Даже Адиль, казалось, обдумывал, говорит ли Оруч правду. Но прежде чем Оруч начал говорить дальше, семейный адвокат сделал другое заявление, которое полностью изменило атмосферу. Согласно оставленным перед отъездом инструкциям, Исмаил Фуртуна официально отказался от своей оставшейся доли в компании. Не тебе. Не совету директоров. И не любому члену семьи Фуртуна. Элени. В результате Исо больше не имел права голоса и не мог участвовать в каких-либо будущих решениях, касающихся компании. Сообщение повергло большинство присутствующих в шок. Элени сама выглядела так, будто потеряла дар речи. Эсме несколько раз моргнула, словно не поверила, что услышала правильно. Адиль нахмурился, но ничего не сказал. Только Фадиме отреагировала сразу. Не внешне. Не заметно. Но внутри вспыхнула злость. Ещё одна вещь, от которой он отказался. Ещё одна ответственность, которую он сбросил. Ещё одна связь с Трабзоном, разорванная без объяснений. Ей казалось, что Исо методично стирает себя из каждой части жизни, которую когда-то построил. Брак. Компания. Деревня. Семья. Всё. Как будто он мог просто исчезнуть и оставить остальных разбираться с последствиями. И чем больше Оруч говорил о долге и ответственности, тем сильнее она раздражалась. Потому что один человек в этой комнате отсутствовал. И каким-то образом это отсутствие казалось больше, чем присутствие всех остальных. Оруч продолжал излагать свою позицию, говоря не только о будущем компании, но и о прощении. Не о прощении как об оправдании. Не о забывании. Просто о возможности перестать разрушать друг друга. И впервые за всё утро казалось, что Адиль действительно готов слушать. Но в этот момент телефон Оруч завибрировал. Он взглянул на экран. И у него оборвалось внутри. Мерием. Медсестра, закреплённая за Исо. Сразу же все инстинкты в нём закричали, что что-то не так. Он почти перестал получать от неё прямые звонки. Договорённость давно стала неформальной. Исо постепенно отстранялся от врачей, терапевтов, медсестёр — от всех. Оrуч не знал этого. Он думал, что у Исо всё под контролем. Мерием звонила только тогда, когда у неё действительно не оставалось другого выхода. Оруч оглядел стол. Время было ужасным. Адиль наконец начал слушать. Разговор подошёл к самой важной точке. Но чувство в груди не уходило. Тяжёлое чувство. То самое, которое появляется перед плохими новостями. — Извините, — резко сказал он, уже вставая. Адиль нахмурился. — Мы не закончили. — Я знаю. Оруч уже направлялся к двери. — Но мне нужно ответить. Не дожидаясь разрешения, он сразу принял вызов. — Мерием, — сказал он, не скрывая тревоги в голосе. — Говори. Быстро. Надеюсь, это не что-то плохое. Тишина на другом конце длилась всего секунду. Но её хватило, чтобы сердце Оруч начало биться быстрее. — Господин Оруч, извините, что звоню… — голос Мерием дрожал. — Я знаю, Исо бы не хотел этого, но я больше не знаю, что делать. — Мерием, медленнее. Что-то случилось? Пауза. Затем вдох. — Думаю, вам нужно приехать в Стамбул. Каждая мышца в теле Оруч напряглась. — Что ты имеешь в виду? — Вам нужно приехать сегодня. Кровь отлила от его лица. — Мерием. Снова пауза. И тихо: — Исо… ему плохо. На мгновение Оруч не слышал ничего, кроме собственного сердцебиения. «Плохо». Эти два слова могли значить что угодно. Или всё. Он сильнее сжал телефон. — Он ранен? — прошептал он так, чтобы Кочари не услышали. — Нет. — Он что-то сделал? — Нет. — Тогда что случилось? Мерием замолчала. И это молчание напугало его сильнее любого ответа. — Я объясню, когда вы приедете. Пожалуйста. Просто приезжайте. Звонок закончился минутой позже, но Оруч почти не помнил, что было дальше. Когда он опустил телефон, руки у него дрожали. Он обернулся к переговорной комнате — и уже увидел, что все смотрят на него. Кочари. Эсме. Элени. Фадиме. Адвокаты. Все ждали. Все были в замешательстве. На секунду Оруч выглядел как человек, который пытается вспомнить, где он находится. Потом реальность догнала его. — Мне нужно идти. Никто не пошевелился. — Сейчас. — Оруч поднялась Эсме. Он надел куртку. — Абла, прости. Его взгляд прошёлся по всем. — Фадиме. — он кивнул. Потом Адиль. — Элени. Слова вырвались поспешно. Я знаю, что сейчас ужасное время. Я понимаю, как это выглядит после всего, о чём мы говорили, но мне нужно уйти. — Что случилось? — сразу спросила Эсме. — Я не знаю. И это была правда. И именно это пугало его больше всего. Если бы Мерием сказала, что произошёл несчастный случай, он бы понял. Если бы она сказала, что Исо в больнице, он бы тоже понял. Но она не сказала этого. Она просто сказала: «Исо плохо». И почему-то это звучало хуже всего. Не дав никаких объяснений, Оруч быстро вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась. Наступила тишина. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Адиль наконец с силой захлопнул папку. — Что может быть настолько важным? — горько спросил он. — Он час доказывал нам, что нет ничего важнее этого соглашения, а потом выбежал, как только зазвонил телефон. Никто сразу не ответил. Даже Фадиме молчала. Первой заговорила Эсме. — Исо. Все повернулись к ней. Она смотрела на закрытую дверь. — Это должен быть Исо. В её голосе не было сомнений. — Никто другой не заставил бы Оруча уйти вот так. Снова повисла тишина. Мысли Эсме невольно вернулись к мальчику, которого она вырастила. К последнему разу, когда она его видела. К взгляду в его глазах перед тем, как он ушёл. Взгляду человека, который несёт на себе слишком тяжёлую ношу. Что-то холодное сжалось у неё внутри. — Что-то случилось, — тихо сказала она. — Я уверена. Впервые с момента ухода Оруча Фадиме почувствовала, как в груди появляется маленький узел. Узел, который она тут же возненавидела. Потому что, несмотря ни на что, несмотря на три месяца злости, несмотря на развод, несмотря на все обещания, которые она дала себе — её первая мысль была не о хорошем. Её первая мысль была: «Что с ним случилось? Где он? Он правда поехал к нему?» Оруч почти не помнил, как добрался до аэропорта. Ещё мгновение назад он выходил с фабрики, а в следующий уже сидел в самолёте в Стамбул, глядя в окно, не видя ничего за ним. Полёт казался бесконечным. В голове уже сто раз прокрутились все возможные сценарии. Он упал? Он поранился? Его состояние ухудшилось? Он оказался в больнице? Отказ Мерьем объяснять всё по телефону позволил его воображению заполнить пустоты, и каждая следующая возможность казалась хуже предыдущей. К моменту, когда самолёт приземлился, Оруч уже поднимался с места раньше, чем большинство пассажиров успели отстегнуть ремни. Ему нужна была твёрдая земля под ногами. Ему нужны были ответы. Но больше всего он хотел увидеть брата. Путь из аэропорта стал ещё одной формой пытки. Каждый красный свет светофора казался оскорблением. Каждая пробка — личной атакой. Когда он наконец добрался до дома, он практически вбежал в подъезд. Мерьем уже ждала у двери. Она едва успела открыть замок, как Оруч ворвался внутрь. — Где он? — задыхаясь, спросил он. Мерьем закрыла за ним дверь. — Он спит. Оруч замер. Спит? Ответ не имел смысла. Затем она добавила: — Под седативными препаратами. На секунду он просто смотрел на неё. — Под чем? — Под седативными. Его выражение изменилось мгновенно. Шок. Непонимание. Страх. — Что значит, он под седативными? Мерьем сама выглядела измотанной. Женщина, которая месяцами пыталась ухаживать за Исо, вдруг казалась намного старше, чем когда Оруч впервые её встретил. — В последние несколько дней… — начала она осторожно, — …его состояние значительно ухудшилось. У Оруч упало сердце. — Какое состояние? Она замялась. — Психологическое. — Он почти не разговаривает. Не отвечает на звонки. Не выходит из квартиры. Большую часть дней он даже не выходит из комнаты. Мерьем посмотрела в сторону закрытого коридора, где спал Исо. — Он просит помощь только чтобы сходить в ванную. У Оруч напряглась челюсть. — Он плохо ест. Иногда мне приходится буквально уговаривать его доесть хотя бы одну порцию. Его пальцы сжались в кулаки. — А физиотерапия? Пауза перед ответом была достаточным ответом сама по себе. — Редко. Комната вдруг стала меньше. Жарче. Вдохнуть стало трудно. — Редко? — повторил Оруч Мерьем кивнула. — Сначала он посещал реже. Потом начал отменять приёмы. Потом перестал отвечать клинике. Поднимающаяся внутри Оруч злость была не направлена ни на Мерьем, ни на Исо. Она была направлена на него самого. Потому что он знал. Глубоко внутри он знал. Каждый звонок. Каждое оправдание. Каждый разговор, который казался немного не таким. Каждый раз, когда Исо говорил, что просто устал. Каждый раз, когда он слишком быстро смеялся. Каждый раз, когда менял тему. Оруч это слышал. Он просто не хотел верить. — Я просил тебя присматривать за ним, — тихо сказал он. Глаза Мерьем сразу наполнились виной. — Я пыталась. — Нет, — Оруч покачал головой. — Не ты. Осознание давило на него. Он злился не на Мерьем. Он злился на себя. Потому что пока он месяцами воевал с судами, управлял акционерами, защищал работников, разбирался с Зарефе, Шерифом, Адилем и половиной Трабзона — его младший брат исчезал. И он этого не увидел. Или, что ещё хуже. Он видел — и убедил себя, что это не так. — Что случилось? — наконец спросил Оруч Мерьем снова посмотрела в сторону коридора. Её голос стал тише. — Три дня назад у него случился то, что психиатр позже назвал тяжёлым депрессивным эпизодом. Оруч закрыл глаза. Слова звучали чужими. Не потому что он их не понимал. А потому что они будто принадлежали кому-то другому. Не Исо. Не брату, который пережил всё, что ему бросала жизнь. Не брату, который шутил из инвалидного кресла. Не брату, который утешал всех остальных, пока его собственный мир рушился. И вдруг все детали сложились. Изоляция. Отстранённость. Усталость. Пустота. Ложь. Мерьем тихо продолжила: — Мы нашли его сидящим в темноте. Оруч открыл глаза. — Он нормально не ел два дня. В её голосе слышалась вина. — Мы вызвали врача. Он ни с кем не разговаривал. Не отвечал на вопросы. В итоге его пришлось ввести в седативное состояние, потому что он был полностью истощён, обезвожен и полностью замкнулся. Тишина заполнила квартиру. Впервые с момента прихода Оруч заметил, насколько здесь тихо. Никакого телевизора. Никакой музыки. Никакого движения. Ничего. Это не было похоже на дом. Это было место, куда человек пришёл, чтобы исчезнуть. И стоя в этой тишине, Оруч почувствовал, как внутри него что-то ломается. Потому что месяцами он воевал со всеми. Адилем. Адвокатами. Судами. Акционерами. Врагами. Но он забыл единственного человека, который всё это время нуждался в нём. Своего брата. В какой-то момент ночи усталость всё-таки победила. Оруч отказался от всех предложений уйти домой, лечь в гостевой комнате или хотя бы переместиться на диван. Он остался там же, где сел после ухода врачей. Рядом с Исо. Инвалидное кресло стояло у стены, забытое. Оруч сидел на полу у кровати, одной рукой опираясь о матрас, другой крепко держа руку брата. Он собирался не спать. Вместо этого, где-то перед рассветом, его настиг сон. Когда Исо наконец открыл глаза, сознание всё ещё было затуманено лекарствами. Несколько секунд он просто смотрел в потолок, пытаясь вспомнить, где находится. Потом он повернул голову. И замер. Оруч. На мгновение Исо действительно подумал, что это сон. Его брат неловко сидел, прислонившись к краю кровати, голова лежала на руке, и он даже во сне продолжал держать Исо за руку. От этого зрелища внутри что-то болезненно сжалось сильнее, чем от любых слов врачей. Сразу же его накрыла волна стыда — настолько резкая и тяжёлая, что ему почти захотелось отвернуться. Он хотел одиночества. Он хотел дистанции. Он хотел, чтобы никто не видел его таким. И теперь единственный человек, которого он месяцами убеждал, которому лгал и которого пытался защитить от правды, сидел на полу рядом с ним, как встревоженный родитель рядом с больным ребёнком. Исо стало плохо. Не из-за лекарств. Из-за вины. Потому что он вдруг увидел себя глазами Оруча: все невысказанные вопросы, оправдания, фальшивые улыбки, бесконечные «всё нормально». А тем временем его брат в одиночку тянул на себе половину Трабзона, думая, что Исо идёт на поправку. Осознание было невыносимым. Напротив него Оруч медленно проснулся. Шея болела. Спина тоже. Секунду он выглядел растерянным, не понимая, где находится. Потом его взгляд нашёл Исо. Облегчение мгновенно разлилось по его лицу — так быстро, что почти разбило сердце Исо. — Привет, — голос прозвучал хрипло со сна. Исо сразу отвёл взгляд. Стыд стал ещё сильнее. Оруч заметил это. Конечно, заметил. Несколько секунд они молчали. Потом Оруч посмотрел на их сцепленные руки и тихо усмехнулся. — Кажется, это первый раз в жизни, когда тебе удалось заставить меня спать на полу. Исо сглотнул. — Я не просил тебя приезжать. — Знаю. — Я не просил тебя оставаться. — И это тоже знаю. Эта мягкость в голосе Оруча почему-то делала всё только хуже. Исо закрыл глаза. — Прости. Слова вышли сломанными. Еле слышными. Выражение лица Оруча сразу изменилось. Не злость. Не разочарование. Боль. Глубокая, отчётливая боль. — Не надо. Исо покачал головой. — Я врал тебе. — Да. — Я говорил, что со мной всё нормально. — Говорил. — Я потерял три месяца. На этом Оруч наконец сел ровнее. — Нет. Исо посмотрел на него. Впервые с момента пробуждения Оруч заговорил твёрдо — так, что спорить было невозможно. — Ты выжил эти три месяца. В комнате стало тихо. — Слышишь меня? Исо не ответил. Тогда Оруч продолжил: — Я зол, брат. Очень зол. Исо почти улыбнулся. Почти. — Но не потому, что ты болен. Голос смягчился. — Я зол, потому что ты решил, что должен был пройти через это один. Исо уставился в одеяло. Стыд никуда не исчез. Но рядом с ним появилось другое чувство — облегчение. Маленькое. Хрупкое. Пугающее. Потому что впервые за много месяцев кто-то увидел, насколько ему плохо на самом деле. И не ушёл. Оруч сжал его руку. Никто из них не сказал о слезах, которые наворачивались на глаза. Никто не упомянул, что оба несли один и тот же стыд: Исо — за то, что сломался, Оруч — за то, что не заметил раньше. И сидя в тихом утреннем свете, они наконец поняли одну и ту же болезненную правду: все эти три месяца каждый пытался защитить другого. И в итоге оба страдали в одиночку. Несмотря на то, что он пообещал Исо, что не злится на него, Оруч довольно быстро доказал, что прощение и снисходительность — это не одно и то же. Как только стало ясно, что Исо полностью пришёл в себя и способен разговаривать, Оруч подтащил стул к кровати, скрестил руки и посмотрел на него тем самым взглядом, который Исо знал с детства. Это никогда не предвещало ничего хорошего. — Мне не нравится этот взгляд, — пробормотал Исо. — А мне не нравятся последние три месяца. Исо тяжело вздохнул. — Началось. — О, нет, мы точно не закончили. Оруч наклонился вперёд. — У тебя есть два варианта. — Я уже ненавижу этот разговор. — Я так и думал. Несмотря на всё, между ними мелькнула слабая тень улыбки. — Вариант первый, — продолжил Оруч, — ты проводишь следующие несколько недель в реабилитационной клинике с врачами, физиотерапевтами, психологами и всеми остальными специалистами, чья жизнь посвящена тому, чтобы помогать упрямым идиотам вроде тебя. Исо открыл рот. — Нет. — Не начинай. — Но— — Нет. Оруч поднял палец. — Я ещё даже не дошёл до второго варианта. По выражению его лица Исо сразу понял, что второй вариант каким-то образом окажется хуже. — Дай угадаю. — Я переезжаю к тебе. Исо уставился на него. — Нет. — О да. — Нет. — Да. — Оруч. — Исмаил. Это уже звучало не как разговор взрослых мужчин, а как спор братьев в двенадцать лет. — Я перееду в эту квартиру и лично прослежу, чтобы ты делал упражнения. — Насколько лично? — Десять часов в день. — Это бесчеловечно. — А то, что ты делал с собой последние месяцы, — нет? Исо застонал и провёл рукой по лицу. — Ты не можешь меня заставить. — Ещё как могу. — Нет, не можешь. — Я буду будить тебя на рассвете. — Ты тиран. — Я буду контролировать каждый приём пищи. — Это насилие. — Тебе нужны овощи. — Я лучше умру. — Ты уже почти выбрал этот вариант раньше. Исо посмотрел на него с ужасом. — Оруч! — Что? — Это было ужасно. — Зато точно. Исо покачал головой. — Ты стал ужасным человеком. — Я ещё даже не закончил. — Конечно не закончил. — Ты будешь есть всё, что дадут. — Нет. — Да. — Я ненавижу половину больничной еды. — Отлично. Это закаляет характер. — Это наказание. — Это реабилитация. Исо тяжело вздохнул. — Я хочу адвоката. Впервые за несколько дней у Исо вырвался настоящий смех. Короткий. Сломанный. Но настоящий. Оруч заметил это и держался за этот звук, как за спасательный круг. Но когда смех утих, серьёзность вернулась. Потому что, как бы он ни пытался смягчить разговор шутками, он понимал: настоящая проблема почти не имела отношения к коляскам, терапии или пропущенным приёмам. Его брат был сломан. И никакие упражнения это не исправят. — Это не наказание, Исо, — голос стал тише. — И я не думаю, что всё это твоя вина. Исо сразу отвёл взгляд. Оруч заметил. Конечно, заметил. — Я говорил тебе это сотню раз. — Я знаю. — И скажу ещё сотню раз. В комнате повисла тишина. — То, что твоего отца убили, когда ты был ребёнком, — не твоя вина. Челюсть Исо напряглась. — То, что Зарифе выбрала меня на Каменном мосту, — не твоя вина. Его взгляд опустился на одеяло. — То, что Фадиме не дала тебе шанса объясниться, — не твоя вина. Снова тишина. — То, что Адил просто стоял и смотрел, — не твоя вина. Исо закрыл глаза. — То, что Ширин солгала, — не твоя вина. Слова повисли между ними. Оруч вздохнул. Но сколько бы раз я ни говорил это, ты мне не веришь». В этом и была проблема. Потому что если бы Исо действительно верил этим словам, он не исчез бы из мира на три месяца. Он не сидел бы в одиночестве в тёмных комнатах. Он не перестал бы ходить к врачам. Он не перестал бы пытаться лечиться. И самое главное — он не отказался бы от самого себя. И именно поэтому Оруч понимал: прежде чем говорить о реабилитационной клинике, прежде чем составлять графики физиотерапии, прежде чем вообще обсуждать что-либо ещё — Исо нужна терапия. Настоящая. Профессиональная помощь. Кто-то, кто способен распутать этот клубок горя, вины, предательства, брошенности, разбитого сердца, злости и безнадёжности, который накапливался в нём годами. Позже тем же днём Оруч вышел на балкон и достал телефон. Был только один человек, которому он достаточно доверял, чтобы позвонить. Его бывшая университетская преподавательница. Одна из самых уважаемых специалистов в своей области. Женщина, чья репутация сама по себе пугала большинство людей. Пока шли гудки, Оруч вдруг поймал себя на мысли, что надеется: она его ещё помнит. Наконец она ответила. — Профессор? Короткая пауза. Потом: — Оруч Фуртуна? Удивление в её голосе было очевидным. И от этого ему сразу стало легче. Она помнила. — Да, профессор. — Тот студент, который действительно знал ответы, а не придумывал их? На лице Оруча появилась усталая улыбка. — Это очень щедрая интерпретация. — Что вам нужно? Сразу к делу. Именно так, как он помнил. Оруч посмотрел через окно на закрытую дверь спальни, где отдыхал Исо. На секунду в горле встал ком. Потом он заставил себя сказать: — Мне помощь не для себя. Профессор замолчала. И впервые Оруч произнёс вслух правду, которую нёс в себе с самого звонка Мерьем. — Мой младший брат болен. Тишина на другом конце была мгновенной. Профессиональной. Внимательной. Серьёзной. Тем же днём, после возвращения с фабрики, в доме Кочари повисла тревожная атмосфера. Само собрание было достаточно тяжёлым, но внезапный уход Оруча — и, что важнее, слова Эсме о том, что это связано с Исо — оставили после себя неприятный осадок. Вопрос, который никто не хотел задавать прямо. Где Исо? Три месяца никто не знал. Три месяца никто по-настоящему не пытался это выяснить. И теперь, внезапно, это стало важным. Первым нарушил молчание Адиль. Они сидели в гостиной, чай из липы остывал на столе. — Фадиме, ты ведь не знаешь, где Исо, правда? Фадиме сразу подняла взгляд, явно оскорблённая самим предположением. — С чего бы мне знать, где этот предатель Фуртуна? В её голосе была привычная резкость. — Наверное, он просто переехал ближе к тюрьме своего дяди, чтобы чаще его навещать. Или проводит дни, нося еду своей матери. В комнате стало тихо. Элени смотрела на неё. Потом моргнула. Потом снова посмотрела. — Фадиме… Младшая девушка выглядела искренне потрясённой. — Его мать публично заявила, что предпочла бы его смерть вместо Оруча. Фадиме открыла рот, но Элени продолжила: — Ты правда думаешь, что он проводит утро в покое, а потом ходит по гостям к этим людям? Даже её собственная злость после трёх месяцев удивила окружающих. Эсме опустила взгляд в чашку. Адиль неловко пошевелился. Даже Илве выглядел обеспокоенным. Потому что за словами Элени скрывалась правда, которую никто не хотел признавать. Все знали, что Исо любил Оруча. Все знали, что произошло на Каменном мосту. Все знали, что выбор Зарифе разрушил что-то внутри него. И всё же никто толком не задумывался, что было дальше. Фадиме скрестила руки. — Пусть так и будет. Никто ей не поверил. Даже она сама. Элени точно не поверила. — Я не об этом спрашивала. Фадиме отвела взгляд. Разговор становился опасным. Потому что он заставлял снова воспринимать Исо как человека. Не как предательство. Не как символ боли. А как человека. И это ей не нравилось. — Какая разница, где он? — резко сказала она. — Он сделал свой выбор. — А дальше что? — тихо спросила Элени. Вопрос застал всех врасплох. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, — осторожно сказала Элени, — что было потом? Никто не ответил. Элени обвела всех взглядом. — Мы все знаем, что он сделал, — спокойно сказала она. — Мы все знаем, что он скрывал. Пауза. — Но знает ли кто-то, что с ним стало после? Комната застыла. У Эсме сжалось внутри. Потому что она вдруг поняла: она не знает. По-настоящему — не знает. Она знала только, что Оруч с ним разговаривал. Что он исчез. Что он не пришёл на развод. И всё. Для мальчика, которого она когда-то растила, она теперь знала слишком мало. И это причиняло боль. — Может, Оруч знает, — тихо сказала Эсме. Адиль кивнул. — Очевидно, знает. — Тогда почему он это скрывает? — спросила Илве. Никто не нашёл ответа. Вопрос повис в комнате. Почему скрывать? Почему не сказать даже Эсме? Почему уехать из Трабзона, никому не объяснив, куда он направляется? Почему полностью исчезнуть? Фадиме ненавидела каждую секунду этого разговора. Потому что в её голове начала пробиваться мысль — мысль, которую она месяцами отказывалась допускать. А что если Исо не уехал, потому что ему было всё равно? Что если он уехал, потому что не мог остаться? Эта идея мгновенно разозлила её. Разозлила потому, что слишком сильно походила на сочувствие. А сочувствие опасно приближалось к прощению. Поэтому она резко встала. — Мне всё равно, где он. Все посмотрели на неё. — Не всё равно. — слова вырвались слишком быстро. Фадиме отвела взгляд первой, потому что вдруг поймала себя на том, что думает, почему Оруч так испугался, когда зазвонил телефон. Исо к вечеру стал немного более «присутствующим». Туман от седативных почти рассеялся, и хотя усталость всё ещё держала его, в нём появилось хоть какое-то желание снова взаимодействовать с миром. Или хотя бы с Оручем. — Ладно, — сказал он наконец после очередной лекции про врачей, терапию, питание и ответственность. — Ты выиграл. Оруч подозрительно прищурился. — Мне не нравится, как легко ты это сказал. — Всё можно сделать по-твоему. — Вот это мне как раз и не нравится. Исо закатил глаза. — Я снова начну ходить к врачам. Буду посещать приёмы. Если хочешь остаться здесь — оставайся. Если нужно вернуться в Трабзон — возвращайся. Оруч ждал. Было очевидно, что сейчас последует условие. — Мне нужно только одно. — Ну конечно. Исо указал на кухню. — Госпожа Бурджу остаётся. Впервые за весь день Оруч выглядел искренне растерянным. — Повара? — Да, повара. — Из всего, что мы обсуждали, это твой приоритет? — Абсолютно. Правда была в том, что госпожа Бурджу стала единственным стабильным хорошим моментом в его жизни в Стамбуле. Единственным человеком, которого Исо подпустил к себе без сопротивления. Единственным присутствием, которое не вызывало усталости. Она никогда не задавала лишних вопросов. Никогда не заставляла его говорить. Никогда не пыталась «починить» его. Она просто приходила каждый день, принося с собой тепло — иногда в виде супа, иногда в виде чая, иногда в виде еды, которая странным образом всегда ощущалась как забота. Исо почти ничего не знал о её жизни, но был уверен, что она была прекрасной матерью. В её манере говорить, готовить и тихо заботиться о людях было что-то, что невозможно было не почувствовать. Даже когда он сам неделями пытался не чувствовать вообще ничего. — Госпожа Бурджу остаётся, — повторил он. Оруч театрально вздохнул. — Ладно. — Хорошо. — Но ты скажешь ей, что она не должна помогать тебе избегать врачей. Исо отвернулся. Этого было достаточно как ответа. — Я так и думал. После короткой паузы Исо продолжил: — И я не пойду в реабилитационную клинику. Оруч открыл рот. — Нет. — Я буду ходить к врачам. — Нет. — Я буду на терапии. — Нет. — Я даже позволю психологам «допрашивать» меня. — Нет. Оруч сложил руки. — Исо. — Я хочу, чтобы они приходили сюда. Они посмотрели друг на друга. В конце концов Оруч снова вздохнул. Ещё громче. И, к удивлению Исо, действительно задумался. Наконец он кивнул. — Ладно. Исо моргнул. — Правда? — Правда. Это оказалось проще, чем он ожидал. Но, конечно, Оруч ещё не закончил. — Но только если ты согласишься на одно условие. — Конечно. — Эта квартира должна перестать выглядеть как физическое воплощение депрессии. Исо огляделся. — Что с ней не так? — Что с ней не так? — Оруч развёл руками. — Она выглядит так, будто её оформил вампир. Исо пожал плечами. — Мне нравится. — Ты живёшь между белыми стенами и постоянной темнотой. — Это называется атмосфера. — Это называется тревожно. Исо усмехнулся. Это была первая настоящая усмешка, которую Оруч видел за месяцы. Они ещё минут пятнадцать спорили о совершенно бессмысленных вещах. И впервые за долгое время разговор был нормальным. Как у братьев. Не как у пациента и опекуна. Не как у спасателя и пострадавшего. Просто как у братьев. Наконец Оруч откинулся на спинку стула. — Кстати. Исо сразу понял, что ему это не понравится. — Что? — Завтра утром. — Нет. — Ты даже не знаешь, что я скажу. — Я знаю тон. Оруч усмехнулся. — У тебя приём. Исо закрыл глаза. — Конечно, у меня приём. — С моей бывшей преподавательницей. — Завтра? — Завтра. — Уже? — Уже. Исо театрально вздохнул. — Естественно. — Что это значит? — Это значит, что Золотой мальчик Оруч Фуртуна, видимо, очаровал всех профессоров в мединституте своей гениальностью. Оруч рассмеялся. — Не всех. — Большинство. — Я просто сдавал экзамены. Но затем его улыбка немного потускнела. Он вспомнил мединститут. Вспомнил, как Оруч горел этой профессией. Как хотел быть врачом. И как всё это у него забрали. Лицензия. Карьера. Будущее. Теперь он управлял бизнесом, судился, вел переговоры и держал на себе семейную империю — жизнь, которая, иронично, больше напоминала ту, которую когда-то ожидали от Исо. А Исо — программист, пилот дронов и видеограф — сидел в инвалидной коляске в Стамбуле и был вынужден проходить терапию. Ни один из них не оказался там, где должен был быть. На секунду это даже не казалось смешным. Потом Оруч встал и указал на спальню. — Спи. Фадиме сидела прямо в кровати, прижавшись спиной к деревянному изголовью, и так долго смотрела в одну точку на стене, что уже не могла понять — она думает или просто смотрит сквозь неё. Дом давно погрузился в тишину. Снаружи иногда слышался далёкий лай собак и редкие звуки ветра в деревьях, но в её комнате не было ничего, кроме тишины и мыслей, от которых она не могла убежать. Она не могла перестать думать о том, что произошло днём. О звонке Оруча. Точнее — о реакции всех на этот звонок. Никто не знал, кто звонит, но почему-то все вели себя так, будто уже знали ответ. Будто в мире был только один человек, ради которого Оруч мог бросить важное совещание и выбежать из комнаты с испуганным лицом. Исо. Эсме сказала это без колебаний. «Только Исо достаточно важен, чтобы Оруч так реагировал». Эта фраза засела где-то глубоко в сознании Фадиме и не собиралась уходить. Она уже не была такой злой, как в первые дни после развода. Ярость, которая занимала каждую её мысль, начала терять остроту. Но боль осталась. Разочарование осталось. Сердце не исцелилось ни на сантиметр. Больше всего её злило уже не даже само предательство — а то, что он ушёл. Вот так. Без борьбы. Без объяснений. Без попытки остаться. Каждую ночь перед сном она всё равно думала о нём, как бы сильно ни пыталась этого избежать. Снова и снова прокручивала последние месяцы, пытаясь сложить картину из фрагментов, которые не хотели соединяться. Последнее, что она ему сказала — что никогда не выберет его снова, если проживёт жизнь заново. Последнее, что он услышал от своей матери — что она без колебаний была готова пожертвовать им. Последнее, что он увидел от Адиля — молчание, пока на Каменном мосту ему в голову был направлен пистолет. Внутри неё начала расти мысль, которую она месяцами отказывалась допустить. Может ли быть так, что Исо ушёл, потому что был сломлен? Эта мысль сразу вызвала раздражение. Потому что если это правда, то следовал другой вопрос. Почему тогда остался Оруч? Его жизнь тоже рухнула. Он потерял Элени. Потерял медицинскую карьеру. Взял на себя ответственность, которая должна была сломать человека гораздо старше него. Но он остался и каждый день продолжал бороться. Почему Исо не смог? Сомнение, которое появилось ещё днём, теперь росло. Медленно. Тихо. Как трещина в камне. Стук в дверь прервал её мысли. Прежде чем она успела ответить, дверь открылась, и Элени заглянула внутрь. — У тебя или у меня? — спросила она. Впервые за вечер Фадиме слабо улыбнулась. — Иди сюда. За последние месяцы это стало их привычкой. Элени забиралась под одеяло и сразу прижималась к тёте, которая автоматически обнимала её. Почти каждую ночь всё повторялось одинаково. Элени говорила, Фадиме слушала. Обычно разговоры были об Оруче. Элени могла говорить о нём часами, если её не остановить. Иногда она плакала. Иногда смеялась над воспоминаниями. Иногда просто скучала. И каждый раз Фадиме слушала, потому что знала то, чего Элени ещё не до конца понимала: Оруч будет ждать. Сколько бы времени ни прошло — месяцы, годы — это не имело значения. И однажды, когда Элени будет готова, он всё ещё будет там, с открытыми руками. Даже Адиль не сможет этому помешать. Фадиме знала своего брата слишком хорошо: всё, что хотела его дочь, для него было приказом. Она беспокоилась, что Оруч всё ещё что-то скрывает от Элени — как эту историю с Исо — но никогда не говорила этого вслух. К её удивлению, именно Элени первой заговорила о нём. — Оруч никому ничего не рассказывает, — тихо сказала она, глядя в потолок. — Но я его знаю. Фадиме посмотрела на неё. — Что-то не так. Уверенность в голосе Элени заставила Фадиме напрячься. — Все думают, что он достаточно сильный, чтобы выдержать всё, но это не так, — Элени сглотнула. — Он несёт слишком много. Фадиме молчала. — Я просто надеюсь, что у него есть с кем поговорить, — продолжила Элени после паузы. — После того как ушёл Исо, он остался совсем один. Что-то внутри Фадиме сразу воспротивилось этим словам. Она почти защитила Исо. Почти сказала, что уход не всегда значит «бросить». Почти сказала, что никто не знает, что с ним произошло. Но промолчала. Элени слегка пошевелилась и задала вопрос, который явно долго держала в себе: — Как думаешь, почему Исо ушёл от вас обоих? Фадиме сразу напряглась. — Он не уходил от меня, — ответ прозвучал слишком быстро, и она сама это почувствовала. — При чём тут я вообще? — добавила она резко. Элени уже привыкла к таким реакциям и не стала спорить. Она только тихо вздохнула и снова посмотрела в потолок. — Я просто надеюсь, что он однажды вернётся. Фадиме промолчала. — Все его в чём-то обвиняют, — продолжила Элени. — Все ставят его в один ряд с остальными Фуртунами. Её голос стал мягче. — Но честно? Мне кажется, он из всех них виноват меньше всего. В комнате снова стало тихо. — Я в последнее время часто о нём думаю, — призналась Элени. — Не из-за Оруча. Просто… Она замолчала. — Потому что я всё время вспоминаю, каким испуганным он был на Каменном Мосту Несколько секунд никто не говорил. Потом Элени грустно улыбнулась. — Я рада, что простила его до того, как это произошло. Эти слова тяжело повисли в воздухе. Фадиме сглотнула. Потому что она тоже помнила тот день.