A second chance for Iso Furtuna — Второй шанс для Исо Фуртуны

1 день после того, как Исо уехал. Утро дня развода наступило без каких-либо церемоний. Просто обычное утро для большинства людей. Ни единого знака от Бога, что двое людей собираются разрушить самые важные отношения в их жизни. Солнце взошло над Кочари точно так же, как и вчера. И над Стамбулом. И над всеми другими местами в мире, где люди просыпались, пили кофе, шли на работу, влюблялись или расставались. Для всех остальных это было обычное утро. Для Исо и Фадиме оно ощущалось как день казни. Никто из них почти не спал. В Кочари Фадиме открыла глаза ещё до рассвета. Несколько секунд она смотрела в деревянный потолок комнаты своего детства, не понимая, почему уже болит грудь. Она уснула в слезах, и теперь чувствовала, как болят глаза. Её злило, что она плакала. Потом она вспомнила, какой сегодня день. Сегодня она наконец станет свободной. Разве не этого она хотела? Не позволяя себе думать, она откинула одеяло и села. Хитрость была простой. Не думать. Просто продолжать двигаться. В Стамбуле Исо проснулся от звука незнакомых голосов в незнакомой квартире. На мгновение он забыл, где находится. Забыл, что произошло. Забыл, что не может чувствовать ноги. Потом реальность вернулась разом. Авария. Операция. Инвалидное кресло. Развод. Он снова закрыл глаза. Не потому что хотел спать. Просыпаться уже было слишком тяжело. Где-то в сотнях километров Фадиме, вероятно, уже собиралась в суд. Сегодня больше не было вопроса о том, чего хочет он. Сегодня было о том, чтобы дать ей то, чего хочет она. Даже если это ломало остатки его сердца. Исо долго лежал, глядя в потолок, прежде чем наконец набраться сил, чтобы позвать на помощь. Это была унизительная мысль. Простая. Но она тяжело давила на грудь. Он не мог встать самостоятельно. С момента приезда в квартиру накануне он почти всё время провёл в одном и том же положении — лёжа на спине, полностью зависимый от других даже в самых простых движениях. Осознание становилось всё тяжелее с каждым часом. Он знал расписание, которое его ждало. К девяти он должен был быть на приёме у нового врача. После этого — встреча с психологом, которую организовал Оруч. Казалось, у всех уже был план для его жизни. Врачи. Терапевты. Физиотерапевты. Медсёстры. У Оруча были хорошие связи. Все с большим желанием работали с Исо, и то, что Фуртуны были богаты, тоже было хорошей мотивацией. Но дружба с Оручем тоже играла роль — он чувствовал это в том, как они с ним разговаривали. Аккуратно собранная армия специалистов, чья единственная цель — помочь ему восстановить жизнь. Проблема была в том, что никто не объяснил, где ему взять желание её восстанавливать. Его взгляд скользнул к инвалидному креслу у кровати. И затем, неизбежно, к мысли, которую он пытался избегать всю ночь. Развод. Фадиме. Инвалидное кресло. Развод. Фадиме. Инвалидное кресло. Эти две мысли, казалось, заполнили каждый угол его сознания. Неужели это теперь и есть его жизнь? Этот вопрос ударил его с неожиданной силой. Пальцы сжались в кулаки под одеялом. Впервые после аварии что-то внутри него надломилось. Достаточно, чтобы сквозь усталость прорвалась злость. Достаточно, чтобы боль наконец приняла другую форму. Челюсть напряглась. Он смотрел на кресло. На холодный металлический каркас. На объект, который каким-то образом стал центром его существования. И внезапно вся несправедливость произошедшего обрушилась на него разом. Авария. Ложь. Развод. Месяцы попыток. Годы до этого. Всё. В груди нарастило давление так быстро, что на одно ужасающее мгновение ему показалось, что он закричит. По-настоящему закричит. Не от физической боли. От бессилия. От фрустрации. От простой усталости постоянно проигрывать. Усталости понимать. Усталости быть терпеливым. Усталости находить оправдания чужим ошибкам, неся последствия самому. Дыхание стало поверхностным. Он отвёл взгляд от кресла и увидел медицинские принадлежности в углу. Напоминание о том, что день начнётся с врачей, обсуждающих его тело. И продолжится психологом, обсуждающим его разум. Как будто они решили сломаться одновременно. Вчера он весь путь шутил. Шутил с Оручем. С медсёстрами. С врачами. С любым, кто был готов смеяться. Юмор всегда был его щитом. Старой привычкой. Самым безопасным оружием. Но этим утром он не мог найти ни одной шутки. В нём не осталось ни капли лёгкости. Ни одной остроумной фразы. Ни улыбки. Только злость. Сырая. Неприятная. Незнакомая. Годы он гордился тем, что понимает свои эмоции. Теперь он едва мог их распознать. И, возможно, это пугало его больше, чем инвалидное кресло. Потому что кресло забрало только его ноги. А то, что происходило внутри него, казалось куда опаснее. Оно забирало части его самого, которым он всегда доверял. Терпение. Сострадание. Уверенность, что каждое испытание имеет смысл. Впервые за очень долгое время Исо не искал смысл. Он искал, на кого возложить вину. И это осознание напугало его настолько, что он наконец потянулся к кнопке вызова рядом с кроватью. ⸻ В то же самое время, за сотни километров в Кочари, Фадиме столкнулась с похожей борьбой. С той, что большинству людей показалась бы незначительной. Для неё же она такой не была. Ей нужно было попросить о помощи. Одна только эта мысль её раздражала. Не потому что в просьбе о помощи было что-то плохое. А потому что она никогда по-настоящему не училась на неё полагаться. Как и Исо, жизнь рано научила её, что самый надёжный человек — это она сама. Люди уходят. Люди разочаровывают. Люди умирают. Люди лгут. Горы, козы и тяжёлая работа были куда надёжнее. Даже сейчас, после всего произошедшего, после того как Исо научил её любить и доверять людям, просить о чём-то всё ещё казалось ей неестественным. Слабостью почти. И Фадиме ненавидела чувствовать себя слабой. Она ненавидела Исо за то, что он заставил её почувствовать себя слабой. За то, что поставил её в ситуацию, где ей приходится что-то просить у других. Она задержалась у входа в столовую на несколько секунд. Прислушиваясь к знакомым звукам внутри. Звону посуды. Тихим разговорам. Обычному ритму семьи, начинающей день. В конце концов она выпрямилась и вошла внутрь. Все подняли взгляд. На мгновение ей захотелось развернуться и уйти. Вместо этого она осталась стоять. — Я… — слово застряло у неё в горле. Абсурдно. Она готовится к разводу, но это почему-то ощущалось не легче. Её взгляд остановился на Ильве. — Я всё ещё хочу, чтобы ты поехала со мной сегодня. — фраза прозвучала жёстче, чем она хотела. — Я знаю, ты уже согласилась раньше, но… — Фадиме ненавидела, насколько неуверенно она звучит. — …я просто хотела убедиться. Повисла короткая пауза. Не неловкая. Просто достаточная, чтобы вес просьбы осел в воздухе. Потому что на самом деле Фадиме спрашивала не о том, свободна ли Ильве. Она спрашивала, может ли она всё ещё на кого-то рассчитывать. Будет ли рядом кто-то, кто выберет остаться с ней. Придётся ли ей идти в этот зал суда одной. Возможно, потому что большую часть жизни она уже проходила одна. Как и Исо, она построила себя вокруг самодостаточности. Кирпич за кирпичом. Разочарование за разочарованием. Пока необходимость в людях не стала почти такой же неприятной, как их потеря. И, возможно, именно поэтому, несмотря на всё, что произошло, несмотря на ложь, злость и разбитое сердце, они с Исо так естественно подходили друг другу. Они понимали друг друга так, как сами до конца не осознавали. Оба научились выживать без помощи. Оба стали мастерами по ношению собственной боли. Оба годами убеждали себя, что им никто не нужен. Пока не встретили кого-то, кто сделал груз легче. Кого-то, кто понимал, что такое одиночество, потому что носил ту же рану. Во многом они были двумя лекарствами от одной и той же раны. Двумя людьми, которые точно знали, где трещины, потому что у них были одинаковые. И, возможно, именно поэтому потерять друг друга было так больно. Не потому что они потеряли мужа или жену. А потому что потеряли единственного человека, который инстинктивно понимал, каково это — стоять одному и всё равно продолжать стоять. ⸻ Реакция, которую она получила, оказалась не той, что она ожидала. Ильва моргнула, Адиль нахмурился. Даже Эсме и Элени обменялись растерянными взглядами. На мгновение все выглядели так, будто Фадиме сказала что-то странно смешное. Не потому что они её высмеивали. А потому что они не понимали, зачем она спрашивает. В их представлении это никогда не было вопросом. Конечно, Ильве пойдёт. Конечно, Адиль пойдёт. Если Фадиме захочет, половина семьи, вероятно, поедет с ней в суд. Мысль о том, что ей нужно это спрашивать, казалась им абсурдной. Но никто не возразил. Никто не указал, насколько это лишний вопрос. Возможно, они чувствовали, что под ним скрывается что-то хрупкое. Или просто знали Фадиме достаточно хорошо, чтобы оставить это без комментариев. Ильве первой пришла в себя. Она поднялась со стула и мягко улыбнулась. — Перед судом ты позавтракаешь, — тон не оставлял пространства для споров. — Потом мы поедем. Вот так. Просто. Уверенно. Как будто никогда не существовало варианта, что она пойдёт одна. Этот ответ должен был успокоить Фадиме. Вместо этого он вызвал боль. Воспоминание. Ещё одно утро. Ещё один тяжёлый день. Ещё один раз, когда она стояла в этой же столовой, чувствуя больше страха, чем кто-либо понимал. Утро, когда она ехала за свадебным платьем. Утро, когда готовилась к браку, который считала жертвой. Сделкой. Ложью. Она помнила это чувство. Тогда она тоже была окружена людьми. Любимыми людьми. И всё равно была полностью одна. Это осознание тяжело легло ей на грудь. Потому что, несмотря на всё, что изменилось, несмотря на найденную семью, несмотря на то, что она больше не несла всё в одиночку, некоторые вещи оставались неизменными. Ильве будет сидеть рядом в суде. Адиль будет стоять за ней, если понадобится. Эсме и Элени будут весь день переживать за неё. Но никто из них по-настоящему не знал, что происходит у неё внутри. Никто не знал, насколько она устала. Насколько она чувствует себя преданной. Как сильно она всё ещё скучает по человеку, с которым собирается развестись. И никто не знал, что именно эти мысли она ненавидит больше всего. Поэтому Фадиме села за стол и приняла завтрак, который поставила перед ней Ильве. Она слушала разговоры вокруг. Отвечала, когда к ней обращались. Кивала, когда было нужно. Играла свою роль. И всё это время несла в себе ту же тайну, что и утром своей свадьбы. То же одиночество. То же чувство, что какие бы люди ни стояли рядом, самые важные битвы всегда будут проходить в одиночку. Особенно те, что происходят внутри собственного сердца. Вскоре после завтрака Фадиме и Ильве отправились в здание суда. Они договорились встретиться там с Фериде незадолго до девяти. Фадиме намеренно оставила все юридические детали на Фериде. Она не интересовалась бумагами, процедурами или техническими моментами. По её мнению, ей нужно было только одно — прийти. Посмотреть Исо в глаза. И сказать судье, по своей собственной воле, что она разводится с мужчиной, которого ненавидит. По крайней мере, именно это она говорила себе. На самом деле всё было гораздо сложнее. Она десятки раз представляла этот момент в бессонные ночи. Представляла Исо напротив себя. Представляла, как он наконец вынужден слушать. Как последствия его поступков отражаются на его лице. Она хотела, чтобы он услышал её. Увидел её. Понял, что он сделал. И, если быть полностью честной с собой, она хотела, чтобы он страдал, пока она это говорит. Сначала он разрушил её план уйти от него в день свадьбы — о, как она тогда была зла. Как он избежал наказания за всё. Она хотела, чтобы он страдал. Не потому что она была жестокой. Потому что она была ранена. А вместо этого он ушёл. Как трус. Перед входом в зал суда она тихо спросила Фериде, что будет, если Исо не появится. Фериде лишь пожала плечами. — Это полностью зависит от судьи. Ответ раздражал Фадиме. Её судьба зависела от взгляда незнакомого человека. Она собирается убить Исо, когда его увидит. В этом разводе не было ничего простого. Как и в самом Исо. Через некоторое время двери снова открылись. Сначала вошёл Оруч. Рядом с ним шёл семейный адвокат Фуртунов. Вид сразу испортил настроение Фадиме. Её челюсть напряглась. Она на мгновение встретилась взглядом с Оручем, затем отвернулась, прежде чем он успел увидеть её глаза, которые искали его брата. Заседание началось вскоре после этого. Почти сразу стало ясно, что оно будет коротким. Судья изучил документы. Адвокаты обменялись лишь несколькими фразами. Не было ни драматических возражений. Ни споров. Ни попыток затянуть процесс. Потому что Исо Фуртуны здесь не было. Пустое место, где он должен был сидеть, казалось, занимало больше пространства, чем любой человек. Фадиме невольно снова и снова смотрела туда. Каждый взгляд лишь усиливал её злость. Трус. Это слово звучало у неё в голове. Пока адвокат наконец не поднялся. — Ваша честь, мой клиент не может присутствовать. В зале повисла тишина. Адвокат положил перед судьёй несколько документов. — Он предоставил нотариальную доверенность, уполномочивающую меня представлять его интересы в этом процессе. Затем появился ещё один документ. — И подписанное заявление. Судья поправил очки и начал читать. Впервые за это утро Фадиме почувствовала, как внутри неё что-то изменилось. Не вина. Не сожаление. Любопытство. Потому что чего бы она ни ожидала от Исо, она не ожидала, что он полностью исчезнет и оставит только написанные слова. И внезапно она уставилась на конверт на столе судьи, думая, что же там может быть внутри. К счастью для Фадиме, судья начал читать вслух. Судья поправил бумаги и начал чтение. В зале воцарилась полная тишина. «Я, Исмаил Фуртуна, по своей собственной воле и без какого-либо принуждения, согласен на расторжение моего брака с моей законной супругой Фадиме Кочари после шести месяцев брака, в течение которых, несмотря ни на что, мы пришли к пониманию, что между нами существуют непримиримые различия. Я уважаю любое решение госпожи Кочари в ходе данного процесса, как надеюсь, она будет уважать мои решения относительно последующих вопросов». Судья сделал короткую паузу и продолжил. «На момент нашего брака нам были подарены несколько объектов недвижимости, а также определённые финансовые активы. Если госпожа Кочари согласится, я предлагаю передать всю семейную недвижимость, подаренную нам семьями Фуртуна и Кочари, в её единоличную собственность, за исключением дома на плато, который я хотел бы сохранить по личным причинам. Что касается финансовых подарков, полученных на нашей свадьбе, я хотел бы, чтобы эти средства были переданы семьям и членам ассоциации, которые тем или иным образом потеряли детей в Трабзоне». По залу прошёл лёгкий шум. Судья дождался тишины и прочитал последний абзац. «Я также хотел бы принести извинения суду, адвокату и Фадиме за моё отсутствие на сегодняшнем заседании по причине непреодолимых обстоятельств. Уверяю, что моё отсутствие не должно рассматриваться как попытка затянуть процесс или удержать Фадиме в браке, в котором она больше не хочет оставаться. Спасибо». Судья опустил документ. Наступила тишина. Не потому что заявление было драматичным — наоборот. Оно было болезненно простым. Болезненно окончательным. Не было защиты. Не было объяснений. Не было просьбы понять. Не было попытки вернуться к прошлому. Не было упоминания любви. Не было упоминания жертвы. Не было упоминания месяцев, которые они провели вместе. Только практические вопросы. Недвижимость. Деньги. Извинение. И разрешение уйти. На мгновение Фадиме смотрела на пустой стул, где должен был сидеть Исо. Заявление не дало ей того, чего она хотела. Не было конфликта, который можно выиграть. Не было оправдания, которое можно разрушить. Не было слабости, которую можно использовать. Не было лица, в которое можно было бы посмотреть, произнося всё, что она о нём думает. Только несколько листов бумаги. И почему-то это было хуже. Потому что впервые с момента раскрытия правды её заставили столкнуться с тем, о чём она старалась не думать. Даже сейчас, даже отсутствуя, даже подписывая развод, первой его мыслью было сделать всё проще для всех — кроме себя. Фадиме не была до конца уверена, что она чувствует. Всё пошло не так, как она представляла. Не было столкновения. Не было драматического раскрытия. Не было попытки Исо остановить развод. Только пустой стул и несколько тщательно подобранных слов. Впервые за это утро она посмотрела на Оруча. По-настоящему посмотрела. И то, что она увидела, её насторожило. Он выглядел измотанным. Не физически. Сломленным. Так, будто он несёт груз гораздо тяжелее, чем судебное заседание. На мгновение в её мысли пробилось сомнение. Почему Исо уехал? Не почему он ушёл от неё. А почему он исчез вообще. Почему он уехал так внезапно. Почему Оруч выглядит так, будто не спал несколько дней. Мысль задержалась всего на секунду. Затем Фадиме её подавила. Ответ казался очевидным. По крайней мере, ей так казалось. Потому что он не мог вынести встречи со мной. Потому что не мог сидеть в этом зале и смотреть, как я ухожу. Потому что впервые он не мог контролировать исход. Это объяснение удобно легло в ту версию реальности, которую она уже построила. И она приняла его. Её внимание снова вернулось к заявлению. Точнее — к дому на плато. Единственному, что Исо попросил сохранить. Единственной «личной причине». На мгновение она подумала отказаться. Просто из принципа. Просто потому, что могла. Просто потому, что после всего, что он у неё забрал, возможно, он не заслуживал даже комфорта от того, что его последнюю просьбу выполнят. Эта мысль её соблазняла. Но затем ей пришло в голову другое. Если она будет бороться за дом, что это будет значить? Что она хочет что-то, связанное с ним? Что ей нужно что-то из их брака? Что ей не всё равно? Сама эта идея её раздражала. Нет. Она ничего не хотела. Ничего его. Ничего их. Ничего, что можно было бы принять за сентиментальность. Ничего, что позволило бы ему, даже теоретически, думать, что она всё ещё ценит хоть часть того, что между ними было. Осознание сделало её решение лёгким. Она посмотрела на Фериде. Затем на судью. — Всё это письмо театральное, — её голос был холодным, отстранённым. — Как будто он устраивает какое-то великое представление. Она скрестила руки. — Но если согласие ускорит развод, я согласна на всё. Эти слова тихо разнеслись по залу суда. Уверенные. Окончательные. Именно такие, каких от неё ожидали. Внутри она даже почувствовала лёгкое удовлетворение. Недвижимость останется у неё. А значит — меньше преимуществ у Фуртунов. Ещё одна победа для её брата в будущих сражениях. Если Оруч намерен сохранить влияние своей семьи, теперь ему придётся делать это без части наследства, которое когда-то принадлежало Исо. Эта мысль радовала её больше, чем следовало бы. И поэтому она подписала. Без колебаний. Без вопросов. Не оглядываясь на пустой стул. Полностью не зная, что выражение лица Оруча не имело ничего общего с разводом. И всё было связано с тем, что он точно знал, где находится Исо. Знал, почему он уехал. Знал, через что он проходит в этот самый момент. Пока Фадиме сидела в зале суда, убеждая себя, что наконец победила, мужчина, которого она считала сбежавшим от разбитого сердца, начинал борьбу, куда более страшную, чем она могла представить. И Оруч, вынужденный молча наблюдать, чувствовал каждую секунду этого. Заседание закончилось гораздо быстрее, чем ожидали. Несколько подписей. Несколько финальных подтверждений. И вот так шесть месяцев брака превратились в документы. Люди начали выходить из зала небольшими группами. Адвокаты собирали бумаги. Секретари переходили к следующему делу. Жизнь продолжалась с поразительным равнодушием. Оруч едва успел выйти в коридор, как зазвонил телефон. На экране высветился незнакомый номер. Но он сразу понял, кто это. Странное чувство облегчения накрыло его. Исо наконец сменил телефон, который оставил. Впервые с момента приезда в Стамбул он звонил. Без колебаний Оруч ответил. — Брат, — слово вырвалось прежде, чем он успел его остановить. Позади него Фадиме остановилась, хотя он этого не видел. Её внимание мгновенно обострилось. — Всё сделано? — раздался голос Исо. Уставший. Спокойный. Слишком спокойный. Оруч сглотнул. — Всё сделано. Пауза. — Она согласилась на всё. На мгновение оба брата замолчали. Затем тревога Оруча вернулась — сильнее прежнего. — Ты в порядке? — вопрос вырвался почти автоматически, голос стал тише. — Можешь перезвонить через пять минут, когда я выйду? С нескольких шагов Фадиме слышала только обрывки. Недостаточно, чтобы понять разговор. Но достаточно, чтобы уловить тревогу в лице Оруча. Напряжение в его плечах. И то, как он произнёс этот простой вопрос: «Ты в порядке?» В её уверенности появилась маленькая трещина. Незваное сомнение. Почему он спросил это? Не формально. Не равнодушно. А искренне. Как будто ожидал, что ответ может быть «нет». Как будто что-то было не так. У неё сжался желудок. На мгновение она задумалась, не знает ли он чего-то, чего не знает она. Мысль сразу её разозлила. Нет. Это не имеет к ней отношения. Не имеет отношения к разводу. Не имеет отношения к Исо. И всё же тревога осталась. Оруч выслушал ответ. Краска слегка ушла с его лица. Не резко — достаточно, чтобы это можно было заметить. Фадиме заметила. Сомнение внутри неё выросло ещё сильнее. Затем Оруч кивнул. — Пять минут. Он завершил звонок и сразу пошёл к выходу из суда — к тишине, к ответам, к брату. — Оруч Фуртуна. Голос Фадиме разрезал коридор. Он остановился. Повернулся. Их взгляды встретились. На секунду никто не говорил. Затем Фадиме скрестила руки. Злость вернулась туда, где мгновение назад появилось сомнение — как броня, которая снова встала на место. — Передай своему брату, что он трус. Слова ударили резко. Прямо. Оруч посмотрел на неё. И впервые за всё заседание выглядел по-настоящему злым. Не яростным — просто уставшим от того, что люди судят то, чего не понимают. Но он ничего не сказал. Потому что правда не принадлежала ему. Он просто смотрел на неё ещё секунду — на женщину, гордо стоящую среди руин собственного разбитого сердца. Затем она развернулась и ушла к своей машине. Уверенная, что нанесла последний удар. Не зная, что человек, которого она назвала трусом, всё утро боролся просто за то, чтобы сидеть в кресле самостоятельно. И Оруч, глядя ей вслед, чувствовал знакомую боль — боль от того, что приходится хранить правду, которую нельзя сказать. ⸻ Тем временем Исо сидел в реабилитационной клинике, ожидая следующего приёма. Утро уже казалось слишком длинным. Первая консультация с реабилитологом не была обнадёживающей. Не катастрофической, но и не хорошей. — Есть надежда, — сказал врач. — Но надежда — это не прогноз. Эта фраза осталась в его голове. Шанс ходить снова был низким. Не нулевым. Но низким. Очень низким. Сейчас главное — сохранить то, что осталось. Укрепить мышцы, которые ещё работают. Предотвратить атрофию. Дать себе шанс, если восстановление будет возможно. Если. Такое маленькое слово. Такое жестокое. К счастью, годы физической работы, горной жизни и дисциплины оставили его тело в хорошем состоянии до травмы. Это помогало. Но даже самые оптимистичные объяснения возвращались к одному и тому же: никто не знает. Никто не может обещать. Надежда есть. Но надежда опасна — она тоже может разбить сердце. И когда Оруч позвонил между приёмами и тихо рассказал, что произошло в суде, внутри Исо что-то окончательно надломилось. Развод завершён. Всё. Фадиме согласилась. Без возражений. Без условий. Без попытки удержать хоть что-то. Последняя нить между ними была разорвана. Сердце словно сжалось внутри груди. Несколько секунд он просто смотрел вперёд, не видя ничего. Клиника стала далёкой, как мир за стеклом. Фадиме и он больше не были мужем и женой. Не были связаны обещаниями. Не были связаны семьёй. Не были связаны даже законом. Ничего не осталось. Осознание легло на него тяжестью, от которой стало трудно дышать. Сопровождающая его медсестра сразу это заметила. — Господин Фуртуна? Исо медленно покачал головой. Осознанно. Намеренно. — Я не хочу видеть психолога. Эти слова удивили даже его самого. Медсестра моргнула. — Простите? — Я не хочу идти, — его голос был спокойным. Слишком спокойным. Таким спокойствием, которое существует только тогда, когда под ним удерживается что-то опасное. — Я хочу домой. Медсестра замялась. — Приём важен. — Я знаю, — на этот раз его голос повысился. Не резко. Просто достаточно, чтобы показать напряжение внутри. — Я хочу домой. Правда заключалась в том, что в нём накопилось столько злости, что он едва узнавал себя. Злость на аварию. На судьбу. На собственное тело. На врача. На себя. На каждый разговор, который привёл его сюда. На одно ужасное мгновение ему захотелось что-то сломать. Что угодно. Стул. Окно. Стену. Лишь бы услышать, как что-то разбивается, кроме его собственной жизни. Но даже это предало его тело. Он не мог резко уехать. Не мог хлопнуть дверью. Не мог ходить. Не мог бежать. У ярости не было выхода. И почему-то от этого становилось только хуже. Сразу же пришла усталость. Та, что глубже физического изнеможения. — Я просто хочу спать, — его голос слегка дрогнул. — Я устал. Это было самое честное, что он сказал за весь день. Медсестра долго смотрела на него. Затем тихо кивнула. Есть моменты, когда медицинская подготовка требует настаивать. И есть моменты, когда человеческое сострадание требует не делать этого. Это был второй случай. Без лишних споров она развернула его кресло к выходу. Но Исо взялся за колёса раньше, чем она успела его повезти. Он хотел хотя бы этого контроля. Молча он начал сам двигаться вперёд. Назад — в квартиру. Назад — к кровати, из которой он почти не выходил. Назад — к единственному, что он сейчас считал возможным. Сну. Потому что сон, в отличие от надежды, восстановления или любви, ничего от него не требовал. И впервые за очень долгое время это ощущалось как милосердие.