A second chance for Iso Furtuna — Второй шанс для Исо Фуртуны

Благодаря связям, которые Оруч сохранил со своими старыми друзьями по университету, ему понадобилось всего несколько телефонных звонков, чтобы уже тем же утром организовать перевод Исо в Стамбул, где он должен был продолжить лечение. К тому же Фуртуны обладали таким богатством и влиянием, о которых большинство людей не могло даже мечтать. От Зарифе по-прежнему не было никаких вестей. Ни звонков, ни сообщений. Ничего. Оруч ожидал, что его «мать» свяжется с ним сразу же, как только заметит, сколько денег было снято с семейных счетов. Но тишина продолжалась, и сейчас у него не было ни сил, ни желания размышлять о том, что это может означать. После вчерашнего разговора Исо почти не разговаривал. Единственное, что он сказал Оручу, — что заседание по его разводу назначено на следующий день и что он надеется, что его отсутствие не создаст проблем Фадиме. — Я всё улажу с адвокатом, брат, — заверил его Оруч, стараясь снять с плеч Исо хотя бы часть тяжести. — Сейчас тебе нужно думать только о своём выздоровлении. — Да… — рассеянно ответил Исо. Его взгляд был устремлён куда-то за стены больницы. Даже сейчас он не мог понять, правильно ли поступил. Всю свою жизнь он боролся. За людей. За семью. За обещания. За цели, которые зачастую почти ничего не давали ему взамен. Но на этот раз он выбрал отступление. Или, возможно, капитуляцию. Он больше не понимал разницы. Правда заключалась в том, что он был сломлен. Как он мог бороться за Фадиме — или вообще за что-либо, — если внутри него больше не осталось сил для борьбы? Часть его неподвижности объяснялась ранениями, которые приковали его к больничной койке. Всё остальное было следствием истощения. Такого, которое поселяется не в теле, а в душе. Недели страха, горя, предательства и неопределённости настолько опустошили его, что порой даже дышать казалось тяжёлой работой. Оруч молча наблюдал за братом, прежде чем снова заговорить. — Я приеду в Стамбул, как только мы выясним, кто сделал это с тобой. Кто пытался тебя убить. Его голос дрогнул. — Я знаю, что ты устал, Исо. Видит Бог, я тоже. Но я не понимаю, как ты можешь относиться к этому так безразлично. Вопрос повис между ними. Некоторое время Исо молчал. Потом медленно повернул голову к брату. — Оруч… — его голос был едва слышен. Он смотрел словно сквозь брата, а не на него. — Сейчас во мне столько чувств, что я уже не знаю, куда их деть. Его пальцы слегка сжали край одеяла. — И это меня пугает. Признание прозвучало тихо. Почти виновато. — Я боюсь самого себя, если потеряю над ними контроль. Исо всегда считал умение управлять своими эмоциями одной из своих главных сильных сторон. Всю жизнь он учился понимать, где эмоциям место, когда их можно показать, когда нужно сдержать и как не позволить им отравить его самого. Теперь же впервые в жизни он чувствовал себя совершенно потерянным. Что ему делать с любовью, которую он всё ещё испытывал к Фадиме? Что делать с болью от того, что Зарифе отвергла его? С чувством предательства, которое оставила после себя Ширин? С постоянным страхом за людей, которых он любил? С растущим презрением к своему дяде? Что ему делать с уважением, которое он когда-то испытывал к Адилю и которое теперь было разбито? Куда ему деть своё сострадание к Эсме и Елени? И что ему делать с гневом, который он больше не мог подавлять, — с гневом, рождавшимся из осознания того, что, возможно, в этом мире не нашлось никого, кто выбрал бы его тогда, когда это было важнее всего? Под всеми разочарованиями, предательствами и ранами скрывалось одно простое желание, которое сопровождало его всю жизнь. Быть важным. Быть нужным кому-то. Быть тем, кого выбирают. Исо закрыл глаза. Долгое время братья молчали. Когда он наконец нарушил тишину, его голос звучал спокойнее. Не потому, что он обрёл покой. А потому, что принял предел того, что ещё способен вынести. — Мне нужно уехать. Это самое главное. Он снова открыл глаза и уставился в потолок. — Если я останусь… я не знаю, кем стану. — Я попытался собрать твои вещи ещё вчера вечером, — сказал Оруч, пытаясь улыбнуться, — но только сейчас понял, насколько кочевую жизнь вы с Фадиме вели, брат. Мне пришлось бы объехать полстраны, чтобы собрать все твои вещи. Если бы это замечание не было настолько болезненно правдивым, Исо, возможно, рассмеялся бы. Вместо этого он лишь покачал головой. — Поэтому я купил тебе новую одежду. По крайней мере самое необходимое. Когда ты обустроишься в Стамбуле, я отправлю всё остальное, что тебе понадобится. На лице Исо появилась едва заметная улыбка. — Брат… теперь я инвалид. Он произнёс эти слова настолько спокойно и буднично, что они ранили сильнее любой жалости к самому себе. — Не думаю, что мне теперь понадобится столько одежды, сколько раньше. До несчастного случая Исо считался одним из самых хорошо одетых мужчин в городе. Будь то официальное мероприятие, визит к родственникам или обычная прогулка по улицам, он всегда выглядел элегантно, и эта элегантность никогда не казалась наигранной. Теперь же он говорил об одежде так, словно она принадлежала другой жизни. Другому человеку. Оруч заметно поник. Эта шутка, если её вообще можно было назвать шуткой, тяжело повисла в воздухе. — Брат, — тихо сказал он, — надеюсь, ненадолго. Он подвинул стул ближе. — Тебя будут лечить лучшие врачи. Самые лучшие. Поверь мне. Исо выслушал его без возражений. Но и без надежды. — Чем раньше я смирюсь со своей судьбой, тем лучше. Эти слова накрыли палату тяжёлой тенью. Оруч отвёл взгляд. Часть его хотела, чтобы Исо закричал. Чтобы он сорвался. Чтобы проклинал несправедливость происходящего, швырнул что-нибудь через всю палату, потребовал ответа у Бога, судьбы или у кого угодно, кто был виноват. Что угодно. Только не это спокойное принятие. Не эту капитуляцию. Но Исо неподвижно лежал на кровати, глядя в окно с отсутствующим взглядом человека, который уже мысленно уходил. Оруч проглотил своё отчаяние и поднялся. — Перед отъездом тебя ждёт ещё одно обследование, — сказал он. — Кажется, уже десятое за последние двадцать четыре часа. Это наконец вызвало у Исо хоть какую-то реакцию. Усталый взгляд. — Врач хочет официально разрешить тебе перелёт и ещё раз напомнить обо всех возможных осложнениях, — Оруч попытался говорить непринуждённо. — Хотя ты уже подписал столько документов, что всем и так ясно: ты летишь на свой страх и риск. Исо кивнул. Он подписывал всё, что ему давали, почти не читая. На этом этапе его больше не пугали никакие риски. Пугало другое. Остаться. И где-то глубоко внутри него продолжала жить мысль, которую он не позволял себе произнести вслух. Возможно, Стамбул сможет исцелить его тело. Потому что он больше не имел ни малейшего представления, что сможет исцелить всё остальное. ⸻ — Я не убегаю. Исо произнёс это так неожиданно, что Оруч сначала решил, будто ослышался. Несколько секунд оба молчали. Потом Оруч кивнул. — Я знаю. Исо смотрел на одеяло, укрывавшее его ноги. — Я просто… Фраза оборвалась, так и не закончившись. Истощён. Сломлен. Потерян. Слишком много было возможных окончаний. — Я знаю, — мягко повторил Оруч. — Тебе не нужно ничего объяснять. В палате снова воцарилась тяжёлая тишина. Наконец Исо поднял глаза. — Если когда-нибудь наступит момент, когда ты поймёшь, что больше не справляешься один… Он замолчал. Его голос звучал странно отстранённо. — Я не могу обещать, что вернусь. Оруч сразу покачал головой. — Не надо. Но Исо продолжил. — Я серьёзно. Их взгляды встретились. — Я не знаю, что будет потом. Не знаю, сколько займёт восстановление. Не знаю, каким человеком я стану, если оно вообще закончится. Не знаю, смогу ли когда-нибудь снова ходить… бегать… плавать… Эта искренность болезненно сжала сердце Оруча. — Но если однажды тебе станет слишком тяжело… всё равно позвони мне. Исо заставил себя слегка улыбнуться. — Позвони мне. Этого оказалось достаточно. Слёзы, которые оба сдерживали всё утро, вдруг стало почти невозможно удержать. — Господи, прекрати, — слабо рассмеялся Оруч, вытирая глаза. — Ты говоришь так, будто переезжаешь в Канаду или Японию, а не в Стамбул. Шутка не сработала. Никто из них в неё не поверил. Расстояние, о котором они говорили, не имело ничего общего с географией. Выражение лица Исо смягчилось. — Если понадоблюсь — позвони мне. Голос Оруча всё же дрогнул, несмотря на все попытки сохранить спокойствие. — Прости меня, брат. Исо нахмурился. — За что? — За то, что меня оказалось недостаточно. Признание прозвучало тихо. Болезненно. — За то, что не смог лучше защитить тебя. За то, что не заметил, что происходит. За то, что меня не было рядом, когда я был тебе нужен. Несколько секунд Исо просто смотрел на него. Потом покачал головой. — Нам не обязательно быть в Трабзоне, чтобы держаться вместе. Эти слова повисли в воздухе. Прошла секунда. Потом ещё одна. И вдруг Исо рассмеялся. Не улыбнулся. Именно рассмеялся. Искренне, от души, так, что у него затряслись плечи. Оруч растерянно моргнул. На мгновение ему даже стало страшно — не потерял ли брат рассудок. — Что? Он сам невольно усмехнулся. — Что тут смешного? Исо попытался ответить, но снова рассмеялся. Наконец ему удалось выговорить: — Я сказал… «держаться вместе». И это рассмешило его ещё сильнее. Его всего трясло от смеха. Оруч посмотрел на него, тяжело вздохнул и закрыл лицо рукой. — Ты невозможен. Исо всё ещё смеялся. Ирония этой фразы была слишком абсурдной, чтобы её не заметить. Человек, который больше не мог стоять на ногах, только что произнёс речь о том, что им нужно держаться вместе. Впервые за несколько дней этот смех был настоящим. Коротким. Хрупким. Но настоящим. И, наблюдая, как брат смеётся сквозь усталость и сломленное тело, Оруч снова подумал: «Вот он, мой младший брат». Как бы сильно жизнь ни ранила его, он всегда первым делом обращался к юмору, прежде чем позволить кому-либо увидеть, насколько глубока его боль. Это было не отрицание. Это была броня. И Исо носил её столько, сколько Оруч себя помнил. Поскольку юмор всегда был любимым оружием Исо против несчастий, всё оставшееся утро он шутил. О колясках. О реабилитации. О том, сколько денег Фуртуны, наверное, потратят на то, чтобы заново научить его выполнять самые простые вещи. Обо всём, что могло заставить окружающих улыбнуться. Обо всём, что могло хоть немного уменьшить их тревогу. Чем спокойнее он выглядел, тем легче Оручу было отпустить его. Поэтому Исо улыбался. Шутил с медсёстрами. Шутил с врачами. — Посмотрите на это с хорошей стороны, доктор, — сказал он однажды. — Зато теперь у меня наконец-то есть уважительная причина больше никогда никому не помогать перевозить мебель. Доктор закатил глаза. Медсестра рассмеялась. Даже Оруч смог улыбнуться. И этого было достаточно. Всё утро пролетело в череде подписей, инструкций, медицинских осмотров и вынужденного оптимизма. Исо относился ко всему этому почти как к прощальному турне, хотя прекрасно понимал, что Оруч будет навещать его в Стамбуле настолько часто, насколько сможет. Сам же Оруч заметно тревожился. Не из-за перелёта. И даже не из-за восстановления. Его пугало то, что будет потом. Как Исо научится жить один? Как привыкнет к инвалидной коляске? Как человек, который всю жизнь помогал другим, справится с тем, что теперь помощь понадобится ему самому? На эти вопросы не было ответа ни у одного из братьев. Наконец все последние документы были подписаны. Врачи ещё раз напомнили обо всех рисках, несмотря на то, что Исо уже подписал несколько бумаг, подтверждающих, что летит исключительно под собственную ответственность. Затем появились последние участники его поездки. Медсестра, которой предстояло сопровождать его во время перевозки. И физиотерапевт, который должен был помогать ему с передвижением и медицинскими вопросами в дороге. При виде их обоих всё вдруг стало по-настоящему реальным. Больше не будет отсрочек. Не будет новых разговоров. Не будет притворства, будто всё это временно. Всё произошло слишком быстро. За последние три дня случилось слишком многое. И Исо понимал, что ему понадобятся месяцы, чтобы осознать всё произошедшее. Инвалидная коляска уже стояла рядом с его кроватью. Каждое движение заставляло его сталкиваться лицом к лицу с той версией самого себя, которой он никогда не представлял. Пока медсестра помогала осторожно пересадить его в кресло, в голове пронеслись сотни мыслей. Одни были практичными. Другие — пугающими. Но самой первой оказалась настолько нелепо тщеславная мысль, что он едва не рассмеялся. «Господи… только бы никто из Кочари не увидел меня таким». Не потому, что он стыдился своей инвалидности. Не совсем. Он просто не хотел, чтобы Фадиме узнала. На короткое мгновение он представил, что бы она подумала, увидев его сейчас. Но тут же отогнал эту мысль. Некоторые раны были ещё слишком свежими, чтобы к ним прикасаться. Поэтому он улыбнулся медсестре и кивнул на коляску. — Скажите честно, — произнёс он. — Она бывает чёрного цвета? Так она гораздо лучше подошла бы к моей драматичной натуре. Медсестра рассмеялась. И Исо снова спрятался за юмором. Его броня всё ещё работала. По крайней мере… пока. Оруч проводил Исо до самого аэропорта. Он твёрдо решил остаться с ним до самого вылета самолёта. Но Исо отказался. — Поезжай домой. Оруч сделал вид, что не услышал его. — Я останусь, пока ты не сядешь в самолёт. — Нет. Исо покачал головой. — Брат, пожалуйста. На его лице появилась усталая улыбка. Вокруг них продолжал шуметь аэропорт, но сами они словно находились в собственном, отдельном мире тишины. Наконец Исо протянул руку и сжал предплечье Оруча. — Что бы ты ни решил делать дальше — это будет правильное решение. Оруч нахмурился. — Откуда ты можешь это знать? — Потому что я знаю тебя. Голос Исо был спокойным. Ровным. — Я верю в тебя. Эти слова прозвучали тяжелее, чем ожидал любой из них. — Я верю, что в тебе ещё достаточно сил, чтобы поступить правильно. И достаточно надежды, чтобы всё исправить. Оруч опустил взгляд. Исо прекрасно понимал, что мучает брата. Елени. Чувство вины. Ошибки. Страх, что некоторые раны невозможно исцелить. — Елени простит тебя. Оруч сразу посмотрел на него. Уверенность, прозвучавшая в голосе Исо, удивила его. — Не сегодня. Может быть, не завтра. Но она простит. На губах Исо появилась лёгкая улыбка. — Просто будь терпелив. Он ненадолго замолчал, прежде чем продолжить. — Ты признал то, что сделал. Взял на себя ответственность. Попросил прощения — у неё и у Бога. И когда настал самый важный момент, ты рискнул собственной жизнью, пытаясь защитить людей, которым причинил боль. Его пальцы чуть сильнее сжали руку брата. — С твоей стороны всё предельно ясно, брат. В этих словах не было осуждения. Только сострадание. — Ты совершил ошибки. Очень тяжёлые. Исо слабо пожал плечами. — Как и все мы. На мгновение глаза Оруча наполнились слезами. — Я тебя не заслуживаю. Исо тихо рассмеялся. — Нет. Он кивнул в сторону терминала. — Определённо не заслуживаешь. Эта шутка немного разрядила напряжение. Они оба наконец смогли спокойно вздохнуть. Затем лицо Исо снова стало серьёзным. — Всё будет хорошо. Он не был до конца уверен, что сам в это верит. Не в отношении себя. Но в отношении Оруча — верил. И этого было достаточно. — Ах да… окажи мне одну услугу. Оруч нахмурился. — Что ещё? — Присматривай за Фадиме. На этот раз Оруч действительно растерялся. — За Фадиме? — Да, за Фадиме. Исо кивнул так, будто говорил о погоде. — Когда она злится, она становится совершенно сумасшедшей. Несмотря ни на что, Оруч коротко рассмеялся. Хотя Фадиме была сумасшедшей далеко не только тогда, когда злилась. — Это я уже понял. — Нет, не понял. Исо указал на него пальцем. — Я серьёзно. Уголок его губ едва заметно дрогнул. — Если я хоть немного её знаю, то она уже снова носит с собой два пистолета. Оруч уставился на него. — Два? — Одного ей, видимо, недостаточно. Исо театрально вздохнул. — И, скорее всего, ещё нож в сапоге. Эта картина была настолько правдоподобной, что Оруч не смог сдержать смех. Даже Исо тихо усмехнулся. Он почти видел это перед глазами. Фадиме ходит по Кочари, вооружённая, словно маленькая частная армия, злится на весь мир и только ждёт, чтобы кто-нибудь осмелился бросить ей вызов. По идее, эта мысль должна была его тревожить. Но вместо этого она принесла ему странное чувство спокойствия. Потому что это была она. Упрямая. Невозможная. Живая. — Так что да, — заключил Исо. — Присматривай за ней. Оруч внимательно посмотрел на него. — Ты переживаешь за неё. Улыбка Исо слегка померкла. — Всегда. Ответ прозвучал настолько естественно, что сам Исо, казалось, даже не заметил, что произнёс его вслух. Несколько мгновений оба молчали. Потом Оруч кивнул. — Я буду за ней присматривать. Исо улыбнулся. — Хорошо. Спасибо. Его взгляд ненадолго устремился к взлётной полосе за огромными окнами аэропорта. В конце концов Оруч всё же заставил себя уйти. Он смотрел, как терминал исчезает в зеркале заднего вида, и старался не думать о том, что впервые в жизни совершенно не представляет, что ждёт их впереди. Едва сев за руль, он достал телефон и отправил Эсме короткое сообщение. «Можешь приехать на фабрику. Я уже еду туда.» Жизнь, похоже, не собиралась останавливаться только потому, что их семья разваливалась на части. Ждали подписания контракты. Ожидали утверждения поставки. Перенесённые встречи. Сотрудники, которым нужны были ответы. Проблемы, накопившиеся за те несколько дней, пока их жизнь превратилась в нечто среднее между мексиканской мыльной оперой и криминальным мини-сериалом. Оруч едва не рассмеялся от всей абсурдности происходящего. Один брат улетал в Стамбул после того, как пережил покушение на убийство. Другой ехал на работу. На работу, которой никогда не учился. На работу, которой никогда не хотел заниматься. Но на них работало слишком много людей, и ради них и их семей он был обязан справиться. Отец всегда говорил им именно это. Словно всё происходящее было чем-то нормальным. Словно где-то в мире существовали таблицы, инструкции или отчёты, способные подготовить человека к тому, что за одну неделю ему придётся узнать семейные тайны, организовать экстренную медицинскую перевозку, пережить покушение, заниматься разводом и одновременно пытаться разрулить эмоциональную катастрофу, в которую превратилась жизнь всей его семьи. Эта мысль вызвала у него усталую улыбку. Но она быстро исчезла. Потому что за всем этим хаосом скрывалась одна неприятная истина. Впервые с тех пор, как начался этот кошмар, больше не осталось никого, кого нужно было спасать. Исо уехал. Фадиме была в Кочари. Елени наконец была рядом со своей семьёй. Шериф направлялся в тюрьму. Зарифе тоже, как он надеялся. Теперь каждому предстояло разбираться уже с самим собой. А Оруч впервые остался один среди беспорядка, который они все после себя оставили. Эсме приехала на фабрику вскоре после сообщения Оруча. И впервые с того момента, как он попросил её приехать, ему захотелось, чтобы у него было больше времени. Больше времени подумать. Больше времени подготовиться. Больше времени понять, что именно он должен ей сказать. Он стоял у окна своего кабинета, наблюдая, как она идёт через двор, и вдруг понял, что совершенно не знает, чего ждёт от этого разговора. Извинения? Прощения? Или какого-то завершения? Правда заключалась в том, что он не заслуживал ничего из этого. Сложный узел снова затянулся у него в груди, пока он смотрел, как она приближается. Он был счастлив за неё. По-настоящему счастлив. Несмотря на всё случившееся. Несмотря на хаос и боль, сопровождавшие каждое новое открытие. Эсме наконец обрела свою семью. Обрела людей, которым действительно принадлежала. Людей, знавших её имя, её прошлое и те части её самой, которых ей так долго не хватало. Она заслужила это счастье. Наверное, больше, чем кто-либо другой. Но эта мысль почти не приносила ему облегчения. Потому что каждый раз, когда он смотрел на неё, ему приходилось сталкиваться лицом к лицу с тем, что сделал он сам. С ложью. С молчанием. С решениями, которые он слишком долго оправдывал перед самим собой. Месяцами Оруч винил во всём других. Своего дядю. Зарифе. Многолетнюю вражду. Обстоятельства. Но в последнее время он начал понимать куда менее удобную правду. Он тоже был виноват. Не во всём. Но достаточно. Достаточно, чтобы по ночам не спать. Достаточно, чтобы вздрагивать всякий раз, когда видел разочарование в чьих-то глазах. Достаточно, чтобы самому хотеть наказать себя сильнее, чем это смог бы сделать кто-либо другой. Когда Эсме вошла в здание, Оруч устало провёл ладонью по лицу и медленно выдохнул. За последние несколько дней были моменты, когда ему хотелось ударить что-нибудь. Стену. Стол. Любого, кто был виновен в страданиях вокруг них. Но чаще всего ему хотелось ударить самого себя. Потому что, сколько бы ни существовало объяснений, какими бы сложными ни были обстоятельства, он больше не мог убежать от одной истины: его руки тоже были не чисты. И теперь Эсме шла к его кабинету. К разговору, которого никто из них не хотел. К человеку, который сам не был уверен, что заслуживает прощения. — Оруч? Ты здесь? Голос Эсме негромко разнёсся по кабинету, когда она вошла. На мгновение Оруч замер. — Да, Эсме абла. Заходи. Собственный голос показался ему слишком официальным. Он так и остался стоять возле своего стола, внезапно перестав понимать, что ему теперь делать. Почти всю свою жизнь Эсме была одной из неизменных частей его мира. Она кормила его. Переживала за него. Ругала. Радовалась его победам. Скорбела вместе с ним о его потерях. Она помогала воспитывать его ещё задолго до того, как он стал достаточно взрослым, чтобы понять сложную правду об их семье. То же самое было и с Исо. Теперь же всё казалось другим. Не потому, что изменилась она. Потому что изменился он. Потому что теперь он знал то, чего раньше не знал. Потому что чувство вины умеет превращать даже самые близкие отношения во что-то чужое. Часть его хотела пересечь кабинет и крепко обнять её. Другая часть не была уверена, что заслужила такое право. Поэтому он так и стоял неловко, застыв где-то между внутренним порывом и стыдом. Эсме решила эту проблему за него. Она сразу подошла к нему и обняла прежде, чем он успел что-либо сделать. Этот жест застал его врасплох. На секунду Оруч закрыл глаза. Это чувство было до боли знакомым. Словно он снова оказался дома. Когда она наконец отступила назад, выражение её лица сразу стало серьёзным. — Где Исо? Вопрос прозвучал так быстро, что Оруч едва не улыбнулся. Именно этого и следовало ожидать. — Он уехал сегодня утром. Лицо Эсме мгновенно напряглось. — Уехал? Её голос стал резче. — Что это за поездка, которая была настолько срочной, что он должен был уехать именно сейчас? Тревога в её глазах была совершенно очевидной. И Оруч вдруг понял, насколько тяжёлым сейчас станет этот разговор. Потому что все будут спрашивать, куда уехал Исо. Но никто не спросит — почему. Или что именно сломалось внутри него настолько сильно, что он решил уехать. Оруч медленно опустился в кресло за своим столом, внезапно почувствовав себя гораздо старше, чем был ещё этим утром. Несколько секунд он молча смотрел на бумаги, разбросанные по столу, выигрывая для себя время, которого у него на самом деле не было. Затем поднял взгляд на Эсме. «Абла…» Одно это слово уже звучало как извинение. — Учитывая всё, что произошло за последние месяцы… учитывая, сколько лжи было между нашими семьями… — он медленно выдохнул. — Я обязан тебе честностью. Эсме молча наблюдала за ним. Оруч провёл рукой по линии челюсти и продолжил: — Именно поэтому я сейчас не буду тебе врать. Между её бровями появилась лёгкая складка. Ему уже не нравилось, к чему идёт разговор. — Сейчас, наверное, самый неподходящий момент просить тебя скрывать что-то от своей семьи, — его голос стал мягче. — Особенно от семьи, которую ты только что нашла. Эти слова задели Эсме глубже, чем он ожидал. Оруч это сразу заметил. — Если я скажу тебе, где Исо и почему он уехал, мне придётся попросить тебя не говорить об этом Адылю. — он сделал паузу. — И Фадиме тоже. Между ними повисла тишина. — А я не могу так с тобой поступить. Выражение лица Эсме слегка изменилось. Не злость. Пока нет. Понимание. Болезненное. Оруч кивнул сам себе. — Потому что тогда я поставлю тебя в то же положение, в котором мы все были последние месяцы. В его голосе появилась горечь: — Ещё один секрет. Ещё одна ноша. Ещё один невозможный выбор между людьми, которых ты любишь. Он покачал головой. — Нет. Впервые в его голосе была абсолютная уверенность. — Я не сделаю этого с тобой. Эсме не отводила взгляд. — То есть ты отказываешься сказать мне? — спокойно спросила она. Оруч почти пожалел, что вопрос прозвучал именно так. — Я защищаю тебя от выбора, — сразу ответил он. — Или хотя бы пытаюсь. У него появилась усталая улыбка. — Поверь, абла, я слишком хорошо знаю, как такие выборы ломают людей. Несколько секунд они молчали. Потом Оруч откинулся на спинку кресла и посмотрел на неё прямо: — Правда в том, что я знаю, где мой брат и почему он уехал. Куда бы он ни отправился — я отправил его туда. Но если я скажу тебе, я попрошу тебя хранить секрет. Его взгляд смягчился. — А после всего, через что ты прошла, я не имею права просить тебя об этом. Комната снова погрузилась в тишину. Не тишину злости. А тишину понимания. Тишину людей, которые слишком хорошо знают, как разрушают секреты. И как иногда правда может быть не менее жестокой. Сначала Эсме понимала Оруча. Понимала логику. Даже доброту. Он пытался избавить её от ещё одного секрета, ещё одного выбора, ещё одной ноши между людьми, которых она любит. Но понимание не уменьшало боли. Осознание того, что Исо и Оруч принимают решения без неё, резануло сильнее, чем она ожидала. На мгновение она вспомнила их последнюю встречу с Исо. Его взгляд. Господи, она помнила его слишком хорошо. Он стоял тогда так, будто его ведут на казнь, уже зная, что произойдёт, и всё ещё надеясь, что кто-то остановит это. Кто-то скажет слово. Кто-то выберет его. А она молчала. Она стояла перед Адылем и Фадиме и не сказала ни слова в его защиту. Ни одного. Стыд накрыл её волной так резко, что она опустила взгляд. Потому что она знала этот взгляд. Знала его с детства. Взгляд мальчика, который отчаянно хочет любви, но не верит, что её получит. Мальчика, который всё время ждёт, что его выберут. Что он будет важен. Что кто-то положит руку ему на плечо и скажет: «Я с тобой». И даже став взрослым, он всё ещё носил этот взгляд. Ей хотелось возненавидеть Зарие. Какая это мать вообще. Но в тот момент на мосту у неё самой не осталось сил бороться за Фуртунов — она выбрала Адыля и просто промолчала. У неё не осталось сил. И тогда Эсме поняла: Исо, скорее всего, думает, что она выбрала сторону. И эта сторона — не его. Но под стыдом было другое чувство. Любовь. Та, что пережила ложь, ошибки, годы разлуки и катастрофы, которые устроили их семьи. И из-за этой любви она приняла решение. Она уважит его выбор. Даже если ненавидит его. — Я могу ему позвонить? — спросила она внезапно. Не потому, что знала, что сказать. Она сама не была уверена, что скажет ему. Последнее, что она сказала ему, было: «всё будет хорошо». А теперь она собиралась смотреть, как он разводится с женщиной, которую любит. Это казалось нелепым. Но ей нужно было знать, что она может позвонить, если понадобится. Если понадобится ему. Оруч мягко ответил: — Он оставил здесь телефон. Эсме нахмурилась. — Что? — Он оставил его. И номер тоже, — Оруч посмотрел на стол. — Он возьмёт новый, когда приедет. — Почему? Вопрос прозвучал тихо. Оруч замялся. Потому что они оба знали ответ. Иногда люди меняют номер по практическим причинам. А иногда — потому что хотят отрезать всё, что оставляют позади. — Сейчас ему лучше не звонить, — мягко сказал он. — Если он захочет поговорить, он сам выйдет на связь. Эсме ничего не ответила. Она просто кивнула. Они продолжили разговор. Медленно, осторожно. Обо всём, что произошло за последние дни. О раскрытых тайнах. О предательствах. О разрушенных жизнях. Эсме говорила о своей боли и о том, что не собирается вставать на пути Адыля. Не в этот раз. Те, кто участвовал в преступлениях, разрушивших их семьи, понесут последствия. Какими бы они ни были. Оруч слушал молча. Он уже знал, что его ждёт впереди. И ничего из этого не будет лёгким. Ему придётся бороться за компанию, которую его отец всю жизнь строил и защищал. Компанию, которая теперь была уязвима со всех сторон. Ему придётся защищать работников, от которых зависела их жизнь. Семьи, которые зависели от этих работников. Деревню, которая зависела от всех них. Фуртуна — это было больше, чем бизнес. Это было целое сообщество. И сейчас это сообщество смотрело на него. Ожидая лидерства. Ожидая стабильности. Ожидая ответов. Будут и практические проблемы. Придётся найти нового деревенского врача. Придётся выбрать нового старейшину. Обязанности, которые когда-то нёс его отец, теперь полностью легли на его плечи. И Оруч знал, что у всего произошедшего будет цена. Поля могут быть сожжены. Грузовики — саботированы. Урожай — уничтожен. Старые враги редко исчезали тихо. Он ожидал ответного удара. Возможно, даже был к нему готов. Потому что, в отличие от многих вокруг, Оруч больше не чувствовал особого желания защищаться от наказания. Если страдание было заслуженным — пусть оно придёт. Сейчас важно было одно: чтобы невинные люди пострадали как можно меньше. К тому времени, как Эсме вернулась в Кочари, дневное солнце мягко легло на внутренний двор. Фадиме и Элени сидели на террасе, тихо разговаривая за липовым чаем. Как только Элени заметила мать, она поднялась и быстро подошла к ней. — Мама, где ты была? Эсме едва успела поставить сумку, как Элени обняла её. На мгновение Эсме позволила себе это объятие. Простую теплоту. Уверенность, что, несмотря ни на что, она наконец нашла свою дочь. Но затем вернулась вина. Потому что она знала, что сейчас скажет. И знала, что им обеим это не понравится. — Я была с Оручем. Реакция была мгновенной. Элени напряглась. Затем медленно отстранилась. Тепло исчезло с её лица. Не полностью. Но достаточно, чтобы Эсме это заметила. Над террасой повисла тишина. Фадиме, всё ещё сидевшая, подняла взгляд на Эсме и ничего не сказала. Ожидание. Наблюдение. Осуждение. Эсме вздохнула. — Я знаю, что ты сейчас спросишь. Элени скрестила руки. — Правда? В её голосе была обида. Не злость. Просто боль. Эсме кивнула. — Мне нужно было увидеть его. Ни дочь, ни Фадиме не выглядели убеждёнными. — Были вещи, которые нужно было обсудить, прежде чем твой отец начнёт всё, что будет дальше. Она тщательно подбирала слова. — Прежде чем он начнёт свою кампанию правосудия. Ни одна из них не упустила, что она избегает слова «месть». Потому что все знали — именно это и есть правда. Или хотя бы её часть. Элени первой отвела взгляд. — И что именно тебе нужно было с ним обсудить? Вопрос прозвучал острее, чем ожидала Эсме. Она замешкалась. Не потому что собиралась лгать — а потому что слишком долго жила среди секретов и автоматически понимала, сколько правды можно сказать. Но затем она вспомнила своё обещание себе. Никакой лжи. Никаких полуправд. Больше не защищать людей ценой чужого незнания. — Я хотела понять, что будет дальше. Её голос стал мягче. — Для него. Для работников. Для деревни. Она коротко взглянула на Фадиме. — И для всех нас. Фадиме наконец заговорила. Спокойно. Слишком спокойно. — Фуртунам очень повезло, что ты так заботишься об их будущем. Слова были вежливыми. Значение — нет. Эсме сразу почувствовала укол. Но не могла её винить. Она знала, что Фадиме ненавидит Исо в этот момент, но также знала, что любит его. Поэтому вместо защиты она просто села напротив. Уставшая. Словно старше, чем утром. — Я пошла туда не потому, что они Фуртуны. Она посмотрела сначала на Элени. Потом на Фадиме. — Я пошла, потому что они люди. Слова повисли в воздухе. Несколько мгновений никто не говорил. Напряжение на террасе осталось тяжёлым и неподвижным. Затем Эсме повернулась к Фадиме. В этом движении было что-то намеренное. Она взяла её за руку и мягко положила её себе на колени. Фадиме застыла. — Фадиме… — голос Эсме стал тише. — Исо не придёт на завтрашнее слушание о разводе. Реакция была мгновенной. Одно предложение. Несколько слов. И всё тело Фадиме напряглось. Тепло исчезло с её лица. Гнев, который всё это время скрывался под поверхностью, резко поднялся вверх — настолько быстро, что даже Эсме пожалела о сказанном. Конечно. Конечно, она подумала о худшем. Что он передумал. Что он хочет затянуть процесс. Что он снова пытается её удержать. Эта мысль мгновенно разожгла её ярость. Она резко отдёрнула руку и встала так быстро, что стул скрипнул по камню. — Конечно он не придёт, — её смех был резким, без тени юмора. — Почему ему должно быть легко? Ни Эсме, ни Элени не перебили её. Они знали: если буря началась, остановить её невозможно. — Этот проклятый мужчина… Она покачала головой. — Нет. Эсме попыталась вмешаться. Но Фадиме уже продолжала: — Этот проклятый Фуртуна. Фамилия прозвучала почти как оскорбление. — Он точно такой же, как Шериф. Слова упали тяжело. — Точно такой же. Она начала ходить по террасе. Гнев рос с каждым шагом. — В конце концов, он его племянник. Её глаза сверкнули. — Чего я вообще ожидала? — Фадиме… — снова попыталась Эсме. — Нет! Фадиме подняла руку. Не агрессивно. Просто чтобы остановить её. — Он думает, что может удерживать меня в этом браке. Голос сорвался от возмущения. — Думает, что может купить себе время. Думает, что если будет тянуть, я его выслушаю. Горы за террасой оставались неподвижными. — Может, он думает, что я всё забуду. Дыхание стало быстрее. — Может, он думает, что я проснусь завтра и решу, что ложь — это романтично. Сарказм пропитал каждое слово. И, возможно, под ним было другое чувство. Боль. Та, которую она отказывалась признать. — Он правда такой же, как Шериф. Она остановилась. — Он думает, что любовь даёт ему право решать, что для меня лучше. Челюсть напряглась. — Как и все мужчины Фуртуна до него. Обвинение повисло в воздухе. Несправедливое. Жёсткое. И полностью рождённое болью. Но в тот момент Фадиме уже не могла отличить одно от другого. К счастью для Фадиме — а возможно, к несчастью для всех остальных — эта же ненависть ослепила и её брата. Адиль как раз подошёл к ступеням террасы, когда уловил обрывки разговора. Недостаточно, чтобы понять всё. Но более чем достаточно, чтобы выбрать сторону. Стоило ему услышать имя Исо и увидеть разрушение на лице сестры, как он уже стоял рядом с ней. Инстинктивно. Защищающе. Как всегда. — Что случилось на этот раз? — спросил он, и в голосе уже звучало раздражение. Фадиме повернулась к нему, всё ещё тяжело дыша после вспышки. — Исо не придёт на слушание о разводе. Лицо Адиля сразу потемнело. Конечно. Ещё одно решение Фуртунов. Ещё одна проблема Фуртунов. Ещё одна попытка усложнить жизнь больше, чем она уже есть. По крайней мере, так это ощущалось в тот момент. Рациональная часть Адиля знала лучше. В глубине души он понимал, что наказание, которое Шериф приготовил для Исо на мосту, было более чем достаточным. Даже слишком. И он знал ещё кое-что, чего никогда не произносил вслух. Исо не заслуживал того, чтобы его судили за грехи своей семьи. И, несмотря на всё произошедшее, Адиль никогда по-настоящему не сомневался, что Исо любит Фадиме. Это было очевидно. Болезненно очевидно. Мужчина не выбрасывает своё положение, комфорт, семью и почти жизнь ради женщины, которую не любит. Адиль это знал. Проблема была в том, что это знание жило в его голове. А гнев — в сердце. И сейчас побеждало сердце. Потому что каждый раз, когда он смотрел на Фадиме, он видел, что сделала с ней правда. Усталость, которую она пыталась скрыть. Горечь, ставшую бронёй. Боль, замаскированную под ярость. Его сестра выглядела так, будто кто-то вырвал у неё что-то изнутри. И, увидев это, Адиль нашёл для себя всё оправдание. Для гнева. Для ненависти, которую он пытался не питать. Маленькая часть его — возможно, лучшая — могла бы защитить Исо. Могла бы напомнить, что мир не делится так просто на злодеев и жертв. Что Исо тоже страдал. Что он был зажат между лояльностями, которые невозможно примирить. Что он заплатил слишком высокую цену за каждое своё решение. Но этот голос был слишком тихим. Слишком. Он утонул под видом боли сестры. И Адиль заставил его замолчать. Так версия, в которой всё проще, оказалась куда удобнее. Где есть виновный. Где все дороги ведут к одной семье. В сердце Адиля — и всё сильнее в его сознании — все Фуртуны начали выглядеть одинаково. Разные лица. Разные имена. Разные оправдания. Но одно и то же предательство. Один и тот же вред. Одна и та же боль. И стоя рядом с Фадиме, наблюдая её гнев, он всё сильнее принимал эту мысль. Потому что ненависть, как и горе, легче нести, когда её разделяют. ⸻ Эсме и Элени какое-то время молча наблюдали за братом и сестрой. В этом зрелище было что-то знакомое. Даже успокаивающее. Сколько бы ни изменилось, сколько бы секретов ни открылось — Адиль и Фадиме всё ещё были единым фронтом. Когда одному больно — другой чувствует это. Когда один выбирает сторону — второй почти всегда рядом. Эсме завидовала этой определённости. Она сидела тихо, наблюдая за ними. Правда была в том, что она не знала, почему Исо уехал. Оруч отказался сказать ей. И она решила это уважить. Но одно она знала точно. Всем сердцем. — Я не думаю, что Исо избегает суда, чтобы усложнить вам жизнь. Её слова наконец разорвали тишину. Оба повернулись к ней. — Если я его знаю, — продолжила Эсме осторожно, — завтра вы будете свободной женщиной. Она надеялась, что права. Боже, как она на это надеялась. Потому что она не могла представить, чтобы Исо сознательно причинял Фадиме боль. Не сейчас. Не когда-либо. Какие бы ошибки он ни совершил, какие бы тайны ни скрывал — Эсме не верила, что он способен на такую жестокость. И уж точно не верила, что он похож на Шерифа. Даже близко. Но Фадиме оставалась непоколебимой. Её гнев давно вышел за пределы логики. За пределы фактов. — Конечно, — Фадиме скрестила руки. — У него даже не хватает смелости прийти. Горечь в её голосе удивила даже её саму. Но она продолжила: — Если завтра мы не разведёмся, я задушу его собственными руками. Это прозвучало по всей террасе. Почти угроза. Почти обещание. Абсолютно искренне. Никто не сомневался, что она это чувствует. Не потому что она была жестокой. А потому что была в ярости. И она даже не пыталась скрыть, насколько убедила себя, что больше его не любит. Эсме это заметила, но промолчала. Спор сейчас ничего бы не изменил. Защищать Исо означало бы только сильнее толкнуть Фадиме в её ярость. А Эсме знала Фуртунов достаточно хорошо, чтобы понимать одно: Адиль и Фадиме одинаково упрямы. Один и тот же характер. Одна и та же гордость. Один и тот же отказ отступать. Попытка переубедить их — как пытаться сдвинуть гору криком. Бесполезно. Поэтому Эсме выбрала другое. Она оставила это. Сейчас ей нужна была энергия для другого. Для Элени. Для себя. Для того, что будет дальше. Фадиме нужно время. Только время. Время дышать. Время понять. Время отделить боль от правды. Эсме смотрела на неё и видела женщину, поглощённую предательством, болью и уязвлённой гордостью. Женщину, которая спряталась в гневе, потому что гнев проще, чем горе. Однажды она сможет взглянуть иначе. Однажды она увидит больше, чем ложь. Больше, чем секрет. Больше, чем рану. Но не сегодня. Сегодня она всё ещё истекала кровью. А люди редко слышат других, когда пытаются остановить свою боль. ⸻ Тем вечером у Фадиме и Исо были совершенно разные проблемы. Но боль была одной и той же. Завтра, после чуть больше чем шести месяцев брака, их больше ничего не будет связывать. Даже закон. Впервые с того отчаянного дня на плато они снова станут полностью отдельными людьми. И ни один из них не находил в этом утешения. За много километров друг от друга они не спали. Исо — в новой съёмной квартире в Стамбуле. Фадиме — в Кочари. Оба одни. Квартира Исо выходила на один из самых красивых видов города. Огни тянулись вдоль Босфора, отражаясь в тёмной воде. Большинство людей стояли бы у окна часами. Он даже не посмотрел. Шторы были наполовину открыты. Вид — незамечен. Рядом с кроватью стояло инвалидное кресло. В других комнатах находились медсестра и специалисты по реабилитации. Завтра они начнут учить его жить заново. Как двигаться. Как адаптироваться. Как делать то, что раньше было естественным. Но всё это не занимало его мысли. Не сегодня. В Кочари Фадиме лежала в своей старой комнате. Она отказалась спать в комнате, которую делила с Исо. Это было невыносимо. Она не знала, что будет, если зайдёт туда. Может, сердце окончательно сломается. А может, она разобьёт всё внутри. И то и другое казалось возможным. Как и Исо, она не знала, что делать со своими чувствами. Но у неё всегда был один способ. На людях — гнев. Наедине — слёзы. И она плакала. Тихо. Яростно. Как будто могла наказать себя за то, что всё ещё чувствует. Ирония была почти жестокой. Два человека, которые ещё вчера были как части одного целого, теперь жили в разных мирах. Фадиме не знала, что Исо окружён медиками и заново учится базовым движениям. Она не знала, что каждое движение его истощает. Что каждое пересаживание требует помощи. Что человек, которого она ненавидит, ведёт борьбу, которую она даже не может представить. А Исо знал о её слезах и бессонных ночах. Но не знал, как она смотрит в потолок до утра, пытаясь убедить себя, что больше не любит его. Завтра утром Фадиме войдёт в суд с поднятой головой. Гордая. Бросающая вызов. Подпитанная гневом. Она будет выглядеть как женщина, идущая к свободе. В то же самое время Исо, скорее всего, будут везти по коридору больницы. Не в зал суда. Не к адвокату. В больницу.