Каталог утраченных вещей

В последнюю субботу октября Хогсмид встретил её холодным ветром и запахом прелых листьев. Виола шла по Главной улице, засунув руки в карманы. Дафна шла рядом, болтая без остановки — про теплицы, про Финч-Флетчли, который вечно теряет перчатки, про то, что каминная сеть замка восстановлена только наполовину и теперь в Северной башне можно замёрзнуть насмерть. Виола слушала вполуха. — Мне нужно на почту, — сказала она, когда они поравнялись со «Сладким королевством». — Увидимся позже. Дафна глянула на неё с подозрением. — Ты странная сегодня. — Я всегда странная. — Раньше ты это лучше скрывала. Дафна ушла в толпу. Виола подождала, пока её фиолетовая шапка растворится среди прохожих, и свернула в переулок. «Кабанья голова» стояла в самом конце, там, где мостовая переходила в грязь, а фонари горели через один. Вывеска скрипела на ветру. Кабан на ней был страшным — красные глаза, оскаленная морда. Виола толкнула дверь. Внутри пахло старым деревом и чем-то кислым. Света было мало — несколько свечей на стойке и один чадящий фонарь над камином. Пол липкий под ногами. Столы тёмные, засаленные. За одним дремал старик в засаленной мантии, за другим двое мужчин играли в карты, не поднимая голов. Аберфорт Дамблдор стоял за стойкой. Высокий, костлявый, с седой щетиной и вечно недовольным лицом. Он протирал стакан. Делал это медленно, методично, как человек, которому платят за каждую минуту, а не за результат. Виола села за столик у стены. Заказала сливочное пиво. Принесла она его сама — Аберфорт даже не пошевелился. Она не пила. Ждала. Через полчаса картёжники ушли. Старик проснулся, кряхтя, и тоже вывалился на улицу. В зале остались только Виола и Аберфорт. Она подошла к стойке. Достала из кармана сложенный лист — копию отцовских пометок. Положила перед ним. — Я ищу человека, который писал такие записки. Зимой девяносто седьмого. Аберфорт мельком глянул на лист. Не взял в руки. — Не знаю никаких записок. — Он размечал обходы через портальные узлы. Обходы, когда Министерство гасило основные. «Прв.» значит «провожу». Он работал на канал, который назывался «Дедал». Рука Аберфорта с полотенцем замерла на секунду. Очень короткую. Потом снова задвигалась. — Откуда знаешь про «Дедал»? — Сама выяснила. — Молодая ты слишком, чтобы такое выяснять. — Мне восемнадцать. Он поставил стакан. Наконец посмотрел на неё в упор. — Кто ты? — Виола Фоули. Дочь Эдгара Фоули. Аберфорт молчал. Рассматривал её лицо — долго, пристально, как рассматривают вещь, которую хотят купить, но не уверены, что она того стоит. — Старшая, — сказал он наконец. — Виолончелистка. Он говорил про тебя. — Что говорил? — «Мои девочки в Провансе, пусть сидят там». Так и сказал. «Пусть сидят». — Аберфорт отложил полотенце. — Ладно, садись. Она села на табурет у стойки. — Канал «Дедал» выводил маглорождённых. Семьями. Тех, за кем уже шли егеря. Узлы Министерство гасило один за другим. Кто-то их зажигал обратно. На сорок минут. На пятьдесят. На сколько мог. — Мой отец? — Был узловиком. Водил группы. Прокладывал маршруты. — Он погиб? Аберфорт помолчал. Отвернулся к полкам, взял другую кружку, начал тереть её. Силой. Зло. — Последний конвой ушёл четырнадцатого марта. Шестеро взрослых, четверо детей. Должны были выйти к морю, там их ждала лодка. Не дошли. — Егеря? — Детей нашли потом. Живых. Егеря их бросили — возиться не стали. Взрослых — нет. Ни одного. Ни тел, ничего. — Отца тоже? Аберфорт поставил кружку. Посмотрел на неё. В его глазах не было жалости. Была усталость, такая старая и глубокая, что жалости в ней просто не осталось места. — Мне передали его часы в апреле. Через третьи руки. Без записки. Никто не сказал — жив он или нет. Но часы носить перестал. Значит, скорее всего… Он не договорил. Не нужно было. Виола сидела ровно. Смотрела на свои руки. — Кто сдал маршрут? Аберфорт наклонился ближе. Голос стал тише, но жёстче. — Не копай громко, дочка. Тот, кто это сделал, не в Азкабане. Я бы знал. Он здесь. Ходит по тем же улицам. И очень не любит, когда копают. — Вы знаете, кто он? — Знаю. И молчу. Потому что жить хочу. Он выпрямился. Взял её кружку с нетронутым сливочным пивом, вылил в раковину. — Часы заберёшь, когда уляжется. А сейчас иди. Тебе пора в школу, а мне пора делать вид, что я ничего не видел и не слышал. Она вышла на улицу. Ветер ударил в лицо — холодный, влажный. Небо затянуло тучами. День ещё не кончился, но уже темнело. Она не смотрела под ноги. Шла на автомате. Главная улица плыла мимо — витрины, фонари, люди. У кого-то смех, у кого-то покупки. Обычная суббота. В кого-то она врезалась плечом. — Осторожнее, — сказал знакомый голос. — Фоули? Блейз схватил её за плечи, удержав от падения. — Ты белая как стена. — Всё нормально. — Неправда. Он заглянул ей в лицо и нахмурился. — Идём. Тебе надо сесть. — Не хочу сидеть. — А я не спрашиваю, чего ты хочешь. Ты сейчас упадёшь, а мне потом отмывать тебя от грязи. Мантия дорогая. Он повёл её к «Трём мётлам». Внутри было тепло, шумно и тесно. Пахло корицей, подогретым вином и жареным мясом. Блейз посадил её за дальний столик, сам ушёл к стойке, вернулся с двумя кружками чая. — Пей. — Ты не моя мать. — К счастью для нас обоих. Она сделала глоток. Чай был горячий, крепкий, с мятой. Это помогло немного приёти в себя. — Спасибо, — сказала она. Блейз кивнул. Откинулся на спинку стула. Смотрел на неё поверх кружки. — Ты к Аберфорту ходила. — Откуда знаешь? — Потому что идёшь оттуда. И выглядишь так, будто увидела дементора. Что он тебе сказал? Виола покачала головой. — Потом. Не сейчас. — Ладно. — Блейз не настаивал. — Тогда слушай про мою мать. Тебе отвлечься надо. И он начал рассказывать. Про мадам Забини, которая сидит за лучшим столом и выбирает между шампанским и шампанским. И оба раза ошибается. И про её нового жениха, Озрика Тарлтона, который «случайно» оказался председателем Комиссии по реституции. И про то, как Блейз ненавидит сидеть с ними за одним столом, потому что Тарлтон всё время говорит о войне так, будто он там был главным героем. — А где он был на самом деле? — спросила Виола. — Не знаю. Никто не знает. Но он выплыл откуда-то через три месяца после победы. С рекомендациями, связями и готовой комиссией. Как будто всё это время сидел и планировал карьеру, пока остальные умирали. Блейз поморщился. — Мать говорит, он «талантливый администратор». Я говорю — «профессиональный выживальщик». Разница в формулировках. Он посмотрел в сторону матери. Та как раз смеялась чему-то, откинув голову. Тарлтон сидел рядом, положив руку на спинку её стула. Выглядел очень довольным. — Он мне не нравится, — сказал Блейз тихо. — Не потому что женится на ней. Плевать. Она сама разберётся. А потому что я не понимаю, откуда он взялся. А когда я не понимаю, откуда взялся человек с такой властью, это значит, он что-то прячет. Виола допила чай. — Может быть, ты прав. — Я всегда прав. — Блейз усмехнулся, но глаза остались серьёзными. — Ладно. Пойдём. Нас ждёт замок и куча бумажек про мемориальный вечер. Скорбь, как всегда, в деталях. До школы они шли молча. Ветер стих. Пошёл мелкий снег — первый в этом году. Он падал на плечи, на волосы, таял на тёплых щеках. Виола думала об отце. О его часах у Аберфорта. О последнем конвое, который не дошёл до моря. Блейз молча шёл рядом. Иногда молчание — лучший разговор.