Каталог утраченных вещей

Виола Фоули вернулась в Англию первым сентябрьским утром. С одним чемоданом, виолончелью и твёрдым намерением ни с кем не разговаривать до Рождества. Кингс-Кросс встретил её промозглой сыростью. Угольная пыль оседала на одежду, мокрый камень блестел под ногами. Барьер между девятой и десятой платформами пропустил её беззвучно — так пропускают тех, кто уже не удивится ничему. Платформа девять и три четверти изменилась. Народу было меньше, чем в прошлый раз. У колонн — авроры в новой форме. На рукавах провожающих — траурные повязки. Много. Слишком много. Алый паровоз стоял на месте. Это почему-то было хуже всего. Есть что-то бесстыдное в вещах, которые не меняются. Виола втащила виолончель в купе, села у окна и уставилась в мутное стекло. Дверь отъехала в сторону. — Ты вернулась, — сказала Полумна Лавгуд. Она говорила так, будто они расстались вчера за завтраком. Смотрела безмятежно и чуть наклоня голову, как птица. — Я думала о тебе в апреле, — добавила Полумна. — У тебя тогда было очень громкое горе. Его было слышно даже отсюда. Виола не сразу нашла что ответить. — Горе не бывает громким. — Бывает. Самое громкое — то, о котором молчат. Полумна села напротив, разглядывая её. От неё пахло старыми газетами и чем-то травяным. В руке она держала журнал вверх ногами. — Ты сердишься на кого-то, кто не может тебе ответить, — продолжала Полумна. — Это неудобно. Как письмо без адреса. Виола сжала челюсть. Ей вдруг стало душно в маленьком купе. — Я схожу за водой. Она вышла в коридор. В коридоре пахло старым бархатом, пылью и чьей-то жабой — она сидела на подоконнике и беззвучно моргала. Виола прошла два вагона. Остановилась у окна в тамбуре. Прижалась лбом к холодному стеклу и позволила себе один глубокий вдох. Поезд шёл через серые пригороды. Дождь. Крыши. Снова дождь. Когда она обернулась, в дверях стоял Блейз Забини. Он стал выше. Это она заметила в первую очередь. И сразу себя за это возненавидела. Смуглый, спокойный, в дорожной мантии того кроя, который не мнётся. Он смотрел на неё долгую, тяжёлую минуту. По его лицу прошло что-то. И закрылось. Будто захлопнули дверь в комнату, где полно мёртвых вещей. — Мисс Фоули, — сказал он с ледяной учтивостью. — Какая неожиданная честь. Франция вас отпустила или вы сбежали оттуда? — Месье Забини. — Она наклонила голову ровно на тот же градус. — Рада видеть, что война не тронула главного: вашего самомнения. — Ничто не трогает главного, — согласился он. — В этом весь смысл. Он посторонился, пропуская её. Сделал это так, как пропускают незнакомку — вежливо и холодно. Она прошла мимо, сделав три торопливых шага. — С возвращением, — услышала она за спиной тихий голос. Когда же она решила обернуться — тамбур был пуст.

***

Хогвартс встретил лесами. Не Запретным лесом — строительными. Западное крыло стояло в паутине деревянных настилов. Часовая башня наполовину новая, светлый камень заплатами лёг на старый — как шрамы на живую кожу. Виола поднялась по ступеням. Внутри было холодно. Не так, как снаружи — тяжелее. Будто каменные стены всё ещё помнили ужасы войны. В Большом зале потолок показывал низкое, свинцовое небо. Свечи горели тускло. Виола машинально искала глазами следы. Их не было. Их слишком старательно стёрли, закрасили, заколдовали. Но пустота осталась. Пустота там, где раньше сидели те, кто не вернутся. Восьмой курс посадили за поперечный стол у стены. Два десятка человек, переживших каждый свою войну: кто в бегах, кто в подвале поместья, кто здесь — под чужими палочками. Гермиона Грейнджер сидела через три места, наклонившись к Ханне Аббот. Тёмные тени под глазами были у всех. Это, кажется, стало форменным отличием их курса. — Фоули, — Дафна Гринграсс опустилась рядом. В её голосе всё ещё была порода, но плечи она держала жёстче, чем раньше. — Говорят, нас поселят вместе. Предупреждаю: я разговариваю во сне. Исключительно о деньгах. — Я играю на виолончели в шесть утра. — Прекрасно. Будем друг друга мучить. Дафна проследила за её взглядом и понизила голос: — Думаешь про Нотта? За слизеринским столом, среди шумных младшекурсников, существовал островок пустоты. Три пустых места слева, три справа. В центре сидел Теодор Нотт и читал. Худой. Тёмноволосый. Лицо, которое запоминаешь не сразу — оно будто пряталось от внимания. А со второго раза уже не забываешь. Он держал книгу одной рукой, другой резал еду, не глядя в тарелку. Никто не садился рядом. Никто с ним не говорил. Он, по-видимому, находил это устраивающим обе стороны соглашением. — Его отца взяли в мае, — тихо сказала Дафна, наклоняясь к самому уху. — Азкабан. Пожизненное заключение. Самого Тео судили и оправдали — он не был меченым. Мог сдать экзамены экстерном, но решил вернуться. Никто не понимает зачем. МакГонагалл говорила недолго. Голос у неё был усталым. О том, что замок помнит. Что учиться — тоже способ восстанавливать. Что восьмому курсу выделено отдельное крыло — гостевые покои за гобеленом Варнавы, которые старшекурсники уже окрестили «Перекрёстком». И что спальни распределены без оглядки на факультеты. Она снова смотрела на слизеринский стол. В эту секунду Теодор Нотт поднял глаза от книги. Он не посмотрел на неё. Он посмотрел сквозь — на разбитую и заново сложенную арку входа. Взгляд у него был странный. Холодный и очень знакомый. Неуместный среди тарелок и смеха. Взгляд человека, который сверяет инвентарь после катастрофы. Что уцелело, а чего недосчитались. Что уже не вернуть — но надо хотя бы записать. Виола знала этот взгляд. Потому что видела его в зеркале четырнадцать месяцев подряд. Она отвернулась к тарелке. «До Рождества — ни с кем не разговаривать», — напомнила она себе, но кажется это плохо получалось.