Каталог утраченных вещей

Утро началось с суеты. «Перекрёсток» гудел, как потревоженный улей. Восьмикурсники толпились у доски объявлений, перекрикивались, выглядывали из-за чужих плеч. Кто-то нервно смеялся, кто-то ругался сквозь зубы. Война кончилась, но привычка проверять списки не прошла. Список висел в центре. Плотный пергамент, решительный почерк МакГонагалл, никаких украшений. Виола пробилась вперёд. «Программа восстановления. Распределение проектов:» Аббот, Х. — Макмиллан, Э. Объект: теплицы и больничное крыло (зельевой огород). Грейнджер, Г. — Голдстейн, Э. Объект: архив попечительского совета. Гринграсс, Д. — Финч-Флетчли, Дж. Объект: каминная сеть замка. Забини, Б. — Корнер, М. Объект: мемориальный вечер 2 мая (организация, попечители). Фоули, В. — Нотт, Т. Объект: библиотека, западное крыло. Куратор: мадам Пинс. Лонгботтом, Н. — Браун, Л. Объект: Запретный лес (восстановление границ). Лавгуд, П. — Томас, Д. Объект: школьный архив (газеты и хроники 1997–1998). Паттил, П. — Финниган, С. Объект: восточная башня (обсерватория). Тёрнер, Э. — Бонс, С. Объект: подземелья, бывшая комната пыток (переоборудование в хранилище). И так далее — почти два десятка строк, два десятка способов восстановить то, что сломали. — Каминная сеть, — сказала рядом Дафна Гринграсс. В её голосе звучало мрачное удовлетворение. Она глянула на строчку ниже и присвистнула сквозь зубы. — Оооо. Соболезную, дорогая. Целый год наедине с самым молчаливым мужчиной Британии. — Зато какая экономия слов, — произнёс голос за спиной. Виола обернулась. Блейз Забини стоял, сунув руки в карманы, и читал список с видом человека, который выбирает вино для нелюбимых гостей. Мантия сидела на нём идеально, но под глазами залегла тень — недосып или что похуже. — Майкл Корнер, — протянул он, прочитав свою строку. — Мемориальный вечер. Видимо, в комитете решили, что скорбь нуждается в спонсорах. — А ты-то что понимаешь в скорби, Забини? — спросил кто-то из гриффиндорцев, беззлобно. — Ничего, — легко согласился Блейз. — Зато я понимаю в людях, которые дают деньги, чтобы делать вид, что понимают. Он развернулся и ушёл. Не дожидаясь ответа.

***

Библиотека западного крыла пахла не так, как другие библиотеки. Здесь не было запаха старых книг и воска. Здесь пахло пылью, мокрой известью и палёным пергаментом. Запах, который не выветрился за лето даже магией. Стены казались сырыми на ощупь — не от воды, от холода, который въелся в камень за те месяцы, когда замок сотрясали взрывы. Половина стеллажей стояла пустая. Книги, снятые на время боёв, возвращались из подвалов ящиками — они громоздились вдоль стен в беспорядке, как раненые в лазарете. Корешки смотрели в разные стороны, страницы торчали, переплёты были сломаны или опалены. Отдельно, на помосте, за лентой охранных чар, стояли другие ящики. Из тёмного дерева, с сургучными печатями: сова, весы, надпись по кругу. «Комиссия по реституции магического имущества». — Конфискат, — сказала мадам Пинс. Слово прозвучало как ругательство. Она стояла у стола с прямой спиной, и в её голосе звенело негодование. — Библиотеки осуждённых. Комиссии негде хранить. У них, видите ли, после войны нет помещений. Она поджала губы. — Сорок лет я не пускала в эти стены ни одной тёмной книги. А теперь их везут подводами. И велят благодарить. Теодор Нотт уже был там. Он стоял у длинного стола, на котором ровными рядами лежали карточки, перья и хирургические инструменты. Скальпели для расслоения слипшихся страниц, костяные гладилки, кисти из беличьего волоса. Всё разложено с аккуратностью маньяка. Он обернулся на их шаги. Посмотрел на Виолу без интереса. Отметил, как отмечают доставленный инвентарь. — Мисс Фоули, мистер Нотт, — Пинс выдала им по связке ключей. Тяжёлых, старых, с номерами, выбитыми на медных пластинках. — Опись общего фонда — ваша. Опись конфиската — только в моём присутствии или клерка Комиссии. Нарушите — вылетите из проекта. А вслед за проектом, я позабочусь, и из моей библиотеки. Навсегда. Она ушла. Каблуки цокали по каменному полу до тех пор, пока звук не растворился в тишине. Тишина была плотной. Почти осязаемой. Нотт вернулся к столу. Выровнял и без того ровную стопку карточек. Поправил рукав. Сказал, не оборачиваясь: — Три правила. Ящики с печатью без меня не трогать. Над книгами не есть. Без необходимости не разговаривать. Голос у него был низкий и ровный. — А дышать можно? Пауза. Длинная, как каталожный ящик. — По средам, — сказал Теодор Нотт. К обеду Виола выяснила три вещи: Первое. Нотт работал так, как работают одержимые. Восстанавливающие чары у него выходили без палочки — кончиками пальцев. Разорванный форзац под его руками срастался, как живой. Порванная страница становилась целой без единого шва. Второе. Он был здесь с шести утра. Пыль на рукавах была вчерашняя и сегодняшняя сразу. Словно он не уходил вовсе. Или уходил, но не спать. Третье. Молчать с ним оказалось… странно. Это не было враждебным молчанием — тем, каким встретил её поезд. И не ватным — тем, каким был набит прованский дом. Это было рабочее молчание. Как между двумя музыкантами, которые читают партию с листа и не мешают друг другу. Виола раскладывала карточки. Нотт нумеровал лоты.Так прошёл день.

***

Вечером её перехватил Слизнорт. Он раздался вширь и осел, как старый дом после пожара, но голос остался прежним — обволакивающим, с нотками коллекционера, который заметил редкий экземпляр. — Мисс Фоули! — он ухватил её за локоть у самых дверей «Перекрёстка». Пальцы у него были мягкие и липкие. — Внучка Гектора Фоули, снова в этих стенах! Я учил вашего отца, вы знаете? Он сделал лицо, каким соболезнуют проигранному матчу. — Не будем, не будем… Виолончель! Вы ведь не бросили виолончель? — Профессор, я… — Мемориальный вечер! — Слизнорт сиял, как начищенный галлеон. — Оргкомитет собирается по четвергам. Нам отчаянно не хватает музыки. Нельзя же, чтобы о наших мёртвых говорили только речами. Речи — это так… министерски. Он сжал её локоть. — Я настаиваю. Никаких отказов. Чудесно. В четверг! Так Виола оказалась в кабинете Слизнорта. Ароматы засахаренных ананасов и дорогой кожи. Мебель тяжёлая, тёмная, с инкрустациями. На стенах — портреты бывших слизеринцев, которые притворялись, что спят, но на самом деле подглядывали. За одним столом уже сидели: Ханна Аббот — круглая, румяная, с заплаканными глазами, которых она не прятала. Майкл Корнер — худой, нервный, перебирал бумаги с таким видом, будто каждая могла взорваться. И Блейз Забини. Который при её появлении приподнял бровь. У него это, по-видимому, означало бурю чувств. — Мисс Фоули любезно согласилась взять на себя музыкальную часть, — объявил Слизнорт, разливая чай в костяные чашки. Блейз наклонился к ней. Достаточно близко, чтобы говорить, не повышая голоса. От него пахло дорогим табаком и чем-то горьким. — Судьба решила, что нам мало поезда, — сказал он вполголоса. — Комитеты — это как Азкабан. Только с протоколом. — Тебя-то как сюда занесло? — У моей матери обширные связи среди людей, которым некуда девать деньги и совесть, — ответил Блейз, изучая чашку. — Комитету нужны и те, и другие. А мне нужна строчка «общественная деятельность» в биографии, не запятнанной ничем. Он улыбнулся. Улыбка была безупречной. Виола смотрела на него и вдруг поняла: она больше года гадала, каким он стал. И теперь не могла отличить ответ от упаковки. После собрания он догнал её в коридоре. Им было по пути — к гобелену Варнавы, в их крыло. Они шли молча. По мраморным плитам, мимо портретов, которые делали вид, что спят. Свечи в канделябрах горели тускло — экономили магию или просто не хотели светить ярче. У гобелена Блейз остановился. Тролли в балетных пачках лупили Варнаву дубинами. Деликатно. Вполсилы. После войны, говорили, даже гобелены дерутся неохотно. — Добро пожаловать домой, Фоули, — сказал Блейз Забини. На его лице не было написано ровным счётом ничего. Он ушёл не дожидаясь её ответа. Виола долго стояла у гобелена. «Дом», — подумала она. В этом доме у неё были пыль чужих библиотек, скорбный комитет и два слизеринца. Один разговаривал по средам. Второй — исключительно эпиграфами. До Рождества оставалось три с половиной месяца, но план молчания можно было считать проваленным.