Каталог утраченных вещей

Ящики из Нотт-мэнора привезли во вторую среду октября. Семьдесят четыре лота. Тёмное дерево. Сургуч Комиссии — красный, с оттиском весов и совы. Поверх каждого ярлык: *«Нотт-мэнор, библиотека. Опись предварительная. Лоты 112–186»*. Клерка Комиссии звали Григгс. Рыхлый молодой человек с лицом, похожим на непропечённый пирог. Он зачитал сопроводительный акт вслух, спотыкаясь на цифрах, роняя окончания. Теодор стоял у стола и слушал опись собственного детства. — Лот сто восемнадцать, «Трактат о намерении», три тома, переплёт шагреневый… — Лот сто тридцать один, «Генеалогии северных домов», с гербовыми вклейками… — Лот сто сорок девять, «Атлас стационарных и временных портальных узлов Британии и Ирландии», издание пересмотренное, 1899… Лицо у Тео было такое же, как всегда. Ни одной лишней эмоции. Только руки он держал за спиной. Виола, стоявшая сбоку, видела: пальцы правой стиснуты на запястье левой так, что побелели костяшки. — Распишитесь, — закончил Григгс, протягивая перо. — Хранение до решения суда. Комиссия благодарит за сотрудничество. — Комиссия очень любезна, — сказал Тео сухо. Когда Григгс ушёл — грузно, припадая на левую ногу, — они работали час, не говоря ни слова. Молчание было не рабочим. Тяжёлым. Как мокрый пергамент. Потом прилетела сова. Серая. Казённая. С биркой на лапе — чёрный остров в кольце волн. Азкабан. Тео прочёл письмо стоя. Спиной к Виоле. Письмо было коротким — она видела сквозь тонкий пергамент две строки и печать. Он сложил его вчетверо, убрал во внутренний карман мантии. — Лоты с поэзией — ваши, — сказал он. — Мне нужно к юристу в выходные. Распишу вам, что сверять. — Тео. Имя выскочило само. До сих пор они держались на «мисс Фоули» и «мистер Нотт» — как держатся за перила на крутой лестнице. Она хотела спросить: «Всё в порядке?». Но оборвала себя. Спрашивать «всё ли в порядке» у человека с азкабанским письмом в руках было бы глупостью года. — Тюремный целитель, — сказал он ровно, не оборачиваясь. — У заключённого Нотта слабеет сердце. Меня уведомляют. Это процедура. Пауза. — Лоты с поэзией — у южной стены. Лоты с поэзией были у южной стены. И там же, между «Антологией валлийских бардов» и собранием Уизерна, стоял он. Томик ин-кварто в дорожном кожаном переплёте. На корешке — вытертое золото: «Атлас стационарных и временных портальных узлов…». Виола сняла его с полки машинально. Атлас никак не относился к поэзии — кто-то сунул его не в тот ящик. Обычное дело. Раскрыла, чтобы выписать в карточку выходные данные. И перестала дышать. Поля атласа были исписаны. Карандаш. Кое-где чернила. Стрелки. Кружки вокруг названий узлов. Даты. Цепочки сокращений: «Сев. узел — погашен. Обх. через Тинворт, окно 40 мин. Прв. на третьи сутки». Почерк был мелкий. Наклонный. Торопливый. И у каждой «т» перекладина была двойной. С характерным захлёстом. Как маленькая чайка над буквой. Виола знала эту чайку. Она четырнадцать лет видела её в записках, оставленных на кухонном столе: «Вернусь к ужину. Портключ всегда срабатывает вовремя, опаздывают только люди». В открытках из командировок. В единственном письме со штампом МАКУСА. Три строчки. И над каждой «т» — чайка. Это был почерк её отца. Даты на полях шли с ноября девяносто седьмого по март девяносто восьмого. Все до единой — те месяцы, когда Эдгар Фоули, по официальной версии и по версии его собственного прощального письма, находился за океаном. В Нью-Йорке. В безопасности. В бегах. Человек, делавший эти пометки, держал в руках книгу из библиотеки Нотт-мэнора. Человек, делавший эти пометки, прокладывал маршруты через портальные узлы Британии. Гасимые. Обходные. С «окнами» в сорок минут. В самую чёрную зиму оккупации. Человек, делавший эти пометки, был в Англии. — Мисс Фоули? — голос Тео донёсся от стола. — Вы перестали шуршать. Это настораживает. — Опечатка в выходных данных, — услышала Виола свой голос со стороны. Ровный и скучный. — Бывает. Она записала атлас в карточку — «Лот 149, не по разделу, переставлен». Поставила его на полку. До конца дня работала так старательно, что дважды перепутала века.

***

Ночью она вернулась. Это было нарушением всех трёх правил Пинс разом. Не считая школьных. Но Виола рассудила, что бессонница, помноженная на чужой почерк, отменяет уставы. Она прошла гобеленными коридорами. Отперла своим ключом служебную дверь западного крыла — формально у неё был ключ, формально не было только права. Зажгла самый тусклый «Люмос», на какой была способна. Сняла атлас с полки. Копировальное заклинание шло плохо. Пометки были карандашные, полустёртые. Чары то и дело теряли строку. Виола склонилась к самым полям, переписывая от руки: «Тинворт… окно 40 мин… прв. на третьи сутки…» Что такое «прв.»? Проверка? Переправа? У отца в записках «прв.» означало «провожу». «прв. Мими на вокзал» — мама ещё смеялась над его телеграфным стилем. Скрипнула дверь. Виола погасила свет раньше, чем обернулась. Но было поздно. Между стеллажами плыл огонёк. И за огоньком — она узнала походку раньше лица — шёл Теодор Нотт. Разумеется. Человек, который не спит, в библиотеке, которая не спит. Они были обречены встретиться. Он остановился в трёх шагах и посмотрел на неё. На атлас в её руках. На ящики с сургучом за её спиной. Лицо его в свете «Люмоса» было совершенно нечитаемым. — Лот сто сорок девять, — сказал он тихо. — Не по разделу. — Тео… В дальнем конце зала громыхнул засов. Голос мадам Пинс — она ночевала при библиотеке с тех пор, как в неё свезли конфискат, — каркнул из темноты: — Кто здесь? Я слышу! Если это опять пиксели в вентиляции, клянусь, я… Свет её лампы поплыл между стеллажами. Неотвратимый. Как маяк. Виола успела подумать: вылетела из проекта. Из библиотеки навсегда. Из школы — возможно. Пометки отца опечатают вместе с лотом, и она никогда… Тео шагнул вперёд. Вынул атлас из её рук. Спокойно. Как берут солонку за ужином. Раскрыл его на середине. — Это я, мадам Пинс, — сказал он своим обычным ровным голосом. — И мисс Фоули. Сверка лота сто сорок девять. Я обнаружил расхождение с актом Комиссии и попросил напарницу помочь. Бессонница — мой график. Прошу прощения, что не предупредил. Пинс вышла из-за стеллажа. С лампой и подозрением наперевес. — Расхождение? — переспросила она тоном, которым спрашивают «труп?». — Атлас портальных узлов в ящике с поэзией, — Тео повернул к ней раскрытую книгу. — Либо ошибка упаковщиков Комиссии, либо неточность в акте. Я предпочёл проверить до того, как подписывать опись. Подпись — это ответственность. Последняя фраза была рассчитана идеально. Пинс относилась к подписям, как гоблины к золоту. Она поворчала. О порядках. О Комиссии. О молодёжи, которая не спит. Велела внести расхождение в журнал и удалилась. Темнота сомкнулась. Они стояли друг напротив друга. Тонкий огонёк «Люмоса» между ними — как свеча на очень странном свидании. — Почему? — спросила Виола шёпотом. Тео закрыл атлас. Долго смотрел на корешок. Потом сказал: — Вы смотрели на эту книгу сегодня так, как я смотрю на письма из Азкабана. Я не знаю, что это значит. Но я знаю, что это важно для вас. Он протянул ей атлас. — Я не задаю вопросов, мисс Фоули. Но если бы вы их задали сами — я бы, возможно, знал, где искать ответы. Виола взяла атлас. Чайки над буквами «т» молчали в темноте. Сорок страниц отцовских следов. Протоптанных через страну, из которой он якобы сбежал. — Здесь почерк человека, — сказала она медленно. — Который не должен был быть в Англии. Который написал нам, что он в Америке. Которого я четырнадцать месяцев учусь презирать — и, кажется, зря. Она подняла глаза. — Мне нужно знать, что он делал. Эти узлы. Эти окна. Тео молчал почти минуту. Когда заговорил, голос у него был другой. Ниже. Осторожнее. Словно он шёл по тонкому льду собственных слов. — Маршруты через гасимые узлы зимой девяносто седьмого строил не Отдел транспорта. Отдел к тому времени гасил узлы сам — чтобы никто не ушёл. Если кто-то размечал обходы… Он не договорил. — Вам нужны не атласы. Вам нужны реестры портальных узлов за тот год. Что гасили, когда, по чьему приказу. Их нет в открытом доступе. — А в закрытом? Лёгкая улыбка скользнула по его лицу. — Приходите в следующую среду, — сказал Теодор Нотт. — Когда можно дышать.