ФЭНДОМ

      Присутствие Мейсона в моем гостевом доме - странно. Особенно потому, что я отсутствую с рассвета до позднего вечера всю неделю, так что мы не сталкивались.       Каждый вечер, возвращаясь со съемок, я не могу оторвать взгляд от света, льющегося из его окна. Очень заманчиво - так заманчиво - выйти и поговорить с ним, но мои дни длинные, и я слишком истощен морально, чтобы где-то взять на это силы. Или мужество.       Предложить ему пожить у меня - меньшее, что я могу сделать, но знаю, этого недостаточно. Если бы я мог, я бы дал все, что ему нужно, но, поставив себя в такое положение, я испытываю смятение и тоску, охватывавших меня в последний раз, когда мы были близки.       Я не смогу пережить это снова. Я напиваюсь до бесчувствия и с головой ухожу в работу, чтобы как можно больше отвлекаться. Черт возьми, я все еще на этом пути, и мой организм долго не выдержит. Если бы не долгие часы, что я провожу в «Фэндоме», возвращаясь домой совершенно измотанным, я бы пил, лишь бы забыть о том, что Мейсон у меня под боком.       Только на выходных я снова вижу Мейсона.       Он заходит в дом в низко сидящих спортивных штанах и свободной майке. Его волосы распущены, борода по-прежнему завораживающе густая, но когда он заходит на кухню, мой взгляд прикован к его рукам.       Моя рука застывает на кнопке включения кофеварки.       Мейсон немного поправился и у него появился небольшой животик, но такое ощущение, будто он все это время провел в Монтане, размахивая топором. Помню, когда я гостил у него во время перерыва в гастролях, он заставил нас самих нарубить дров. Блядь, он был таким сексуальным. Даже будучи худым парнем, вид того, как он колет дрова… у меня аж мурашки по коже бежали.        Мне интересно, не связано ли это с уверенностью и волей Мейсона. Он был ответственен за свою семью и землю, которой они владели, и относился к этому очень серьезно. Когда умер его отец, Мейсон взял на себя роль главы семьи. Все, что он делал - переезд в Лос-Анджелес, чтобы получить престижное образование и осуществить заветную мечту, а затем работа в одной из самых продаваемых групп всех времен… Он делал все это ради своей мамы и сестры.       Помню тот год, когда мы впервые почувствовали вкус успеха, и выступление в утреннем ток-шоу. Ведущие расхваливали нас, что мы - величайшая группа со времен «One Direction». Я, наверное, никогда не видел Мейсона таким расслабленным.       Он был рад, что добился успеха и ему не придется возвращаться домой без гроша в кармане или без возможности обеспечить семью.       Мейсон нес на своих плечах всю тяжесть мира, а я бросил его из-за своего разбитого эго. Ладно, и сердца. Нельзя забывать и о разбитом сердце.       Я могу сколько угодно притворяться, что ничего не понимаю. В глубине души я знаю правду.       Причина, по которой я так долго не мог встретиться с ним лицом к лицу - чистое и безмерное горе. Не стоило сваливать это на него, и не стоило быть таким дерьмовым другом.       Как мне загладить свою вину перед ним, не жертвуя снова своим сердцем?       - Доброе утро, - бормочет он, и да, вот и мой член, словно не прошло два с половиной года.       Сердце тоже в этом участвует. Предательское тело.       Я по-мужски киваю ему. Это все, что я могу сделать, не вывалив язык изо рта.       - Я не видел тебя всю неделю. - Его утренний хриплый голос звучит как у старого Мейсона. Того, кто будил меня во время гастролей, доставляя еду прямо к дверям номера, независимо от того, был я один или нет. Он даже заказывал дополнительную еду на случай, если какая-нибудь фанатка, которая была со мной, проголодается. Он всегда заботился о других.       - У шоу плотный график, - говорю я. - Предполагалось, что мы будем снимать в течение десяти недель, но производство было приостановлено, поэтому они сократили съемки до шести, чтобы все успеть.       Мейсон хмурится. Я жду, что он проявит ко мне заботу, спросит, как я со всем справляюсь, но этого не происходит.       - Имеет смысл. - Все, что я слышу.       Как нам вернуть все в нормальное русло?       - Есть какие-нибудь планы, пока ты здесь, или ты собираешься залечь на дно и притвориться, что Харли и весь остальной мир тебя не ищут? - спрашиваю я.       - Ты ведь не сказал Харли, что я здесь, а? - Его глаза холоднее, чем когда-либо.       - Я бы так не поступил.       - Как не сказал ему, где находится мой дом?       - Это другое.       Мейсон приподнимает бровь.       - Разве?       - Я был тогда пьян.       - Как необычно для тебя, - ворчит он и подходит к холодильнику. Внимательно изучив содержимое - а его там совсем немного, учитывая, что я каждый день ем на съемочной площадке и давно не заказывал еду, - он закрывает дверцы. - Это официально. Я съел все, что было хоть сколько-нибудь съедобно в твоем доме. Я уговариваю себя сходить в магазин, но до сих пор трушу. Я не готов никому показываться.       - Я могу сегодня заказать еду с доставкой. Просто скажи, что тебе нужно.       - Всё, что уже готово. - Мейсон слабо улыбается. - Можно подумать, что за всё это время, проведённое в одиночестве рядом с семьёй, кто-нибудь из них научил меня готовить.       - Посмотрю, что смогу сделать. Хочешь кофе?       - Хочу? Нет. Нуждаюсь, да, пожалуйста.       Я готовлю кофе, повернувшись к нему спиной, и пристально смотрю, как кофе целую вечность стекает в кофейник.       - Какие у тебя планы на выходные? - спрашивает он. Я не знаю, то ли он пытается заполнить тишину, то ли ему действительно интересно, то ли так же неловко, как и мне, и он пытается ухватиться за что-то нормальное между нами.       Обычно звоню людям, которые всегда приходят на мои вечеринки, и участвую в бессмысленных пиар-акциях, но у меня на это нет сил. К тому же, последнее, чего хочет Мейсон - общаться с людьми. Он не хочет, чтобы кто-то знал, что он здесь.       - Пытаюсь выспаться, - отвечаю я. - Может, пытаюсь написать что-то для своего нового альбома, который, возможно, так и не выйдет. Сплю.       - Почему твой альбом не выйдет?        Я не отвечаю ему. Не могу сказать ему, что это реалити-шоу было моей последней попыткой спасти свою умирающую карьеру, когда его карьера уже мертва.       Кофемашина, наконец-то, завершает свою работу, поэтому я наливаю нам две чашки.       Я протягиваю кофе Мейсону, черный, как он любит.       Он смотрит на него, потом на меня.       - Да, я уже не такой ярый фанат кофе, как раньше. Мне теперь нужны сливки.       - Правда?       - На какое-то время я полностью отказался от кофе. Оказывается, нет необходимости бодрствовать, когда нечем занять свое время, так что кофе не был для меня необходимостью.       И да. Именно поэтому я не обсуждаю с ним свои карьерные проблемы.       - Чем ты там занимался? - Спрашиваю я, подавая ему сливки.       - Не многим. Десять лет назад, когда лесозаготовительный бизнес шел на спад, и перед тем, как уехать в Лос-Анджелес поступать в колледж, я посадил несколько елей и сосен, надеясь наладить производство рождественских елок. Моя семья присматривала за ними, пока я был в туре, и продолжала это делать. Когда я вернулся домой, первые саженцы уже полностью выросли. Как будто они все время знали, когда я вернусь. Я уже расплатился за землю и на самом деле не нуждался в деньгах, поэтому на праздники я пожертвовал их местным предприятиям, чтобы они раздали их бесплатно. Уход за ними и сбор урожая помогли мне занять руки.       - Ух ты. Это... - я удивленно моргаю. - Реально круто.       Мейсон пожимает плечами.       - Все заслуживают Рождества. Те, кто этого хочет, во всяком случае. Это время должно быть радостным.       Видеть этого большого бородатого мужчину, несущего чушь о рождественской радости - сюрреалистично, но это так похоже на Мейсона, которого я знаю.       - Последние два Рождества я провел в одиночестве.       Его взгляд встречается с моим, и выражение глаз смягчается, но затем, словно поймав себя на том, что ему не все равно, он стряхивает это.       - А как насчет твоей свиты? Я полагаю, она у тебя уже есть.       - У меня есть люди. Но не... – Никого, похожего на тебя раньше, не было.       - Не, что?       - Ты помнишь, каково это. Постоянно находиться в окружении людей, не зная, действительно ли они здесь ради тебя или ради славы, которую могут получить, если их увидят вместе с тобой.        - Я слишком хорошо это помню. - Мейсон делает еще один глоток. - Я знал лишь горстку людей, которые не были такими, и только потому, что мы все были в одинаковом положении. Мне никогда не приходилось сомневаться в преданности, когда дело касалось тебя, парней из «Одиннадцать». Ну, по крайней мере, до самого конца, пока вы все не съебались.       У меня болит в груди. За него. За меня. За нас.       - Я… мне было стыдно, ясно? Я практически набросился на тебя. Я не мог смотреть тебе в глаза и не понимал, что со мной тогда происходило.       Его темно-карие глаза встречаются с моими.       - Что с тобой происходило?       Сердце замирает. Я так долго избегал этого. И теперь между нами прошло слишком много времени, чтобы простить и забыть, что не дает мне достаточно времени, ответить ему. Это непростой ответ.       - Понятно, ты не хочешь вдаваться в подробности. Послушай, я хочу, чтобы мы снова стали друзьями, если это возможно. Мне тяжело находиться здесь, и я не смогу этого делать, если не объяснишь, почему ты меня бросил. Я не смогу решить все наши проблемы, если не буду знать, в чем они заключаются.       Скажи ему.       Нет, не могу.       Скажи.       Я делаю глубокий вдох.       - Это не было спонтанной ошибкой.       - Что?       - Поцелуй. У меня тогда были очень противоречивые чувства к тебе, так что это было не просто смущение, хотя я и говорю себе так, чтобы чувствовать себя менее виноватым. Был отказ, обида, но больше всего я не мог понять, почему мне захотелось поцеловать своего лучшего друга или почему мне разбило сердце, когда ты оттолкнул меня и сказал, что никогда не сможешь смотреть на меня так.       Стоическое выражение лица Мейсона не меняется. Мне кажется, он застыл.       Я говорю себе, что сказал достаточно, но слова так и слетают с языка.       - Я избегал встречаться с тобой, чтобы не испытывать ничего подобного снова.       Он моргает, глядя на меня.       Ага. Мейсон живет у меня меньше недели, и я его сломал.       Вот и способ вернуть все в прежнее русло.