На глубине 140 метров

Что не так с Хан Джисоном? Никогда не говори с невидимкой.

« — …Ни люди-птицы, ни цветы,

поющие на рассвете не сумели

выжить в этом мире.

— Но вы можете бросить вызов судьбе. Найти способ продлить жизнь легенде.

— Молчали бы! Вы же эту легенду

сами и уничтожили!»

©Укрась прощальное утро цветами обещания

14 сентября, 2018 год. Двери выпускают на перрон тех из немногих, кого сюда привела нужда: забытый участок, который жалко продать, родня, уставшая от суетливых промышленных районов, или память, не подвластная ни времени, ни расписаниям. В этом отдаленном месте, окруженном густыми лесами, куда поезд привёз всего несколько человек, сложно было найти что-либо ещё. Иногда даже самого себя. Ещё сложнее — сохранить и не потерять. Рельсы под ногами блестят свежим дождём, отражая слишком синюю небесную полосу, почти ледяную, режущую глаза. Пахнет влажным металлом и чем-то солёным. Море всего за сотню шагов отсюда, и холодный ветер приносит с собой весть о странствиях первых приливов. Минхо кажется, что он почти видит, как оно колышется спросонья. За спиной глухо вздыхает локомотив. Через секунду поезд трогается дальше — в ещё более одинокие места, где тишина никогда не закачивается, или туда, где она и вовсе не начинается. Колёса набирают ритм, стук тает вдали, а пустые рельсы тянутся в бесконечность. Состав растворяется в воздухе, словно его никогда и не было. Ему показалось, что среди небольшой толпы мелькнула знакомая макушка. Брови дёрнулись, но стоило человеку повернутся в профиль, он понял, что обознался. В последнее время ему так часто что-то мерещилось. Минхо не любил возвращаться в школу. Не потому что презирал её, наоборот, воспоминания до одури смешные и до боли тоскливые он носил с собой, как фотографии в бумажнике. Но пройти по коридорам и увидеть, как родные стены постепенно становятся чужими, не хватило бы даже его, выдрессированной офисной скукой, выдержки. Минхо нечасто возвращался куда-то, боясь столкнуться лицом к лицу с собственным треснувшим сердцем. У платформы стоят несколько поломанных лавочек, покрашенных дешёвой синей краской, равной ему по возрасту. Она режет глаза, и доски в каждой щели ноют о собственной неминуемой участи. Минхо чувствует непреодолимое желание окончательно развалиться. Их или своё — он до конца не понял. Открывшийся когда-то дар видеть сердцем он ненавидел и предпочёл бы, чтобы обычная деревяшка оставалась ей всегда. Садится на них не хочется. Из принципа. Тропинка уводит к речке. Минхо уверен: ещё несколько месяцев назад на омытых водой камнях пропадали ребята из средних классов. Если пройти глубже, взгляду откроется небольшая поляна — та самая, о которой знали не все, а те, кто знал, хранил тайну до последнего по просьбе окутанных травами земель. Держась левой стороны через километр или два упрешься в большое-большое дерево. Весной и летом оно прячет под своей кроной десяток воспоминаний и криков детей, карабкающихся по ветвям, по осени — втрое больше желудей. А если идти прямо по мокрому асфальту и следам, которыми идет Минхо, выйдешь к магазину, который наверняка уже никто не охранял, а потом — к морю. По крайне мере, так говорила память восьмилетней давности, что навряд ли имело значение сейчас. Ведь дорога до магазина никогда не повторялась. Ветер переворачивает бумажки на столбах, срывает их, лаская по носкам ботинок, и топчет в грязь. Когда-то яркие, они всё ещё бросаются в глаза синими силуэтами, плывущими вверх ногами. Минхо останавливается и задерживает взгляд на обрывках. «Охота на китов строго за…» — дочитать он не успевает. Из-за угла вылетают велосипеды, один за другим, на них восседают мальчишки с расцарапанными коленками и кепками козырьками назад. Смех режет воздух и исчезает так же быстро, как стрекозы в жаркий полдень. Минхо едва удерживает сумку, разворачиваясь на каблуках лакированных туфель. Вдогонку летит тонкое «извините!» и звон цепи. На брюках остается грязное пятно. Сигарета оказывается в его пальцах под тяжёлый, протянутый сквозь зубы вздох. Огонёк зажигалки роняет единственное тёплое пятно в эту холодную палитру. Он прикрывает его ладонью от чужих глаз и от ветра, что рвёт волосы. Первый затяг — раздражённый, колючий, но с каждым следующим в груди становится тише. И, казалось, рядом за компанию закурил кто-то ещё. Этот город был пропитан синим: он лежал в каждой лужице, мерцал на мокрых крышах, прятался в тенях редких фонарей. Синий звучал тише ветра и громче собственного дыхания. И где-то на задворках сознания всплывал виновник. Но Минхо уже не помнил точно — был ли Хан Джисон? Он остался где-то в порванных рисунках, разбитых коленях, кассетах с научными фильмами, в глупых прозвищах и мелочах: запекшейся краской на одеяле, мелках, сверкающих на солнце брекетах. Призраком дома на окраине улицы тридцать два с перекошенной дверью, за которой пахло яблоками и пылью старого ковра. Минхо не мог поверить, что тот, чья мягкость жгла, а острота лечила, когда-то делил с ним одно дребезжащее сердце. Когда-то тек по его венам вместо крови. Он предпочёл стереть это из памяти. Окурок падает в ближайшую урну. Привычка.

* * *

6 августа, 2010 год Каждой дом — хранилище человеческой души. Одни снаружи кажутся скучными, выцветшими, безмолвными, будто жизнь давно перестала в них просыпаться; или же неухоженными, обвитыми беспокойным виноградом и временем. Но стоит переступить порог, и внутри оживают тихие разговоры за столом, мерцание дешёвой лампочки под потолком, запах переваренной крупы, улыбки младенцев и детский смех, ещё пахнущий молоком. Другие сверкают свежей краской, щеголяют чистыми окнами, новыми заборами и подстриженным кустарником, но их стены плачут по ночам, когда одинокий старик выключает свет и закрывает входную дверь изнутри. Попадались дома от которых хотелось отшатнуться: в перекошенных ставнях, рваных трещинах на крыльце и облупленных, обросших ящиках для почты копилась многовековая злость. А были такие, что втягивали в себя, как тёплый воздух летней веранды — и не заметишь, как уже стоишь у порога. В свете тусклых фонарей мелькали десятки подобных участков, но ни один не был похож на другой. Справа в крошечной будке скулила собака: беднягу не впустили в дом даже сейчас. Слева женщина в старой ветровке пыталась выдернуть капризного сына из цепких лап непогоды, наплевав на мигающий низким зарядом мобильник с затёртой розовой наклейкой, который выпал из кармана в объятья мокрой нестриженной травы. Ещё дальше на бесхозном заборе красовалось граффити: смайлик, крест и безызвестное имя, выведенное маркером. Может, тот, кто оставил его, уже давно покинул этот город. Ливень затянул окна мутной пеленой, вынудив дома отгородиться от улицы на несколько шагов. Одежда липла к телу, противно и холодно, добавляя веса, а балансировать с гитарой в руках было не так то просто. Но Минхо изо всех сил старался уберечь её от падения, чтобы Хан Джисон не взорвался рядом с ним, как перегретый аккумулятор. Тот определённо был зол. На дождь. На Минхо. Кажется, на весь мир разом.       — Ма-а-м! — выкрикнул он, распахнув кривоватую дверь. — Я не один! Велосипед остался брошенным под навесом, и лишь звонок, стукнувшись о ржавые перила, обиженно звякнул. Внутри оказалось тепло. Гораздо теплее, чем на улице. Старый обогреватель тихо потрескивал в углу, на подоконнике рядами выстроились банки с вареньем и чем-то неопознанным, но съедобным; на стене висела протёртая фотография пятилетнего мальчишки с улыбкой, нарушенной отсутствующим передним зубом. В воздухе густо кружил аромат яблок и пыли от старого ковра. Из кухни вылетела женщина: тёмные волосы торчали из небрежного пучка, на пухлых щеках блестели следы крема, а в ямочках искрилась улыбка, точно такая, как у мальчика на фотографии; на плече висело непросыхающее полотенце. Наверняка, в духовке медленно румянился пирог.       — Минхо, детка, привет! — радостно защебетала она, вглядываясь в гостя. — Вы подружились? — её вздох прозвенел радостью, застревая между хлопнувших друг о друга ладоней.       — Да, — кивнул Минхо.       — Нет, — отозвался Джисон. Они переглянулись спешно, почти испуганно, под вспышку молнии, пронзившую своим светом окно. Подобно зверьку, Джисон юркнул в глубины дома, оставив за собой шлейф из сырости и целую лужу у входа, за которую, по-хорошему, нужно было отругать, но мама лишь махнула рукой. Минхо остался стоять на пороге, переминаясь с ноги на ногу. Никто не дал разрешения войти. Стенам была неведома причина его нахождения здесь и ждать дружелюбия от них было бы глупо. Руки повисли вдоль тела, не зная куда приткнуться, влажные волосы так же прилипли к вискам, толстовка второй кожей вросла в спину, и без того сырые доски под ним набухали всё сильнее от каждой сорванной с испачканных рукавов или кончика носа капли.       — Сейчас… сейчас принесу тебе что-то сухое! — поглощённая своими мыслями женщина, внезапно всполошилась. И вот уже была готова развернуться, как вдруг замерла. Словно заметила нечто незримое, ненавязчивое, ускользающее в его лице. Словно чей-то немой зов коснулся её плеча, умоляя задержаться. Хотя Минхо был уверен, что даже не разомкнул губ. Она шагнула ближе и осторожно провела по его щеке с ссадиной большим пальцем, вырывая болезненный вздох сквозь сжатые зубы.       — С тобой всё в порядке? От её рук пахло сырым тестом, о ясность её глаз было споткнуться проще, чем о порог. Чистых и светлых глаз — отражением настоящего лесного озера. Минхо предположил, что тёмные воды и шоколадные реки существовали не только в сказках про ненасытных сластён. Манящие к себе, без попытки увидеть больше, чем ты готов показать, но с безоговорочным принятием того, что было. И это обезоруживало. Тогда по позвонкам заскользило что-то неуловимое, чуждое, но почему-то такое родное и трепетное, узнаваемое телом. Оно пришло, как пробудившийся из детства запах, который узнаёшь сразу среди тысячи других. Мягкий, утешительный дар, присущий каждой матери. Минхо выпрямился от ударивших в спину иголок и застыл, ощутив добравшуюся до ушей краску.       — Я… Но сверху раздался крик, сливающийся с громом:       — Ма-а-а-ма! Лестница содрогнулась от шагов. Джисон слетел вниз так быстро, будто бежал от собственной тени и проигрывал ей. Споткнувшись, схватился за перила. Лицо раскраснелось, дыхание сбилось, волосы взъерошились, как наэлектризованные. Вот-вот и в него ударит молния.       — Ты рылась в моих вещах?!       — Ханни… Он не дал ей договорить:       — Почему книги... книги... книги, — грудь содрагалась в яростных повторениях, — стоят не на месте?       — Но ты же их не…       — Ты трогала мои вещи! Я все равно бы з-з-заметил! Я просил тебя! Просил же! От его голоса задрожала посуда в серванте, фарфоровые блюдца и чашечки крепче схватились за стекло, чтобы не разбиться. Каждое слово пронзало воздух острыми гранями, вырывая мурашки из кожи. Женщина стояла неподвижно, её лицо оставалось таким же безмолвным и спокойным, прикрытым непроницаемой маской. Только руки едва заметно дрогнули. Джисон исчез в ступенях так же быстро, как появился, и дверь наверху захлопнулась с таким грохотом, что теперь сотрясся весь дом целиком. Комната на втором этаже походила на аквариум, из которого испарилась вода. Или его изначально забыли наполнить, или, может, она вовсе потеряла плотность, став невесомой и прозрачной. И от этого в нём было так же легко задохнуться, как рыбкам, не научившимся дышать на суше. На ковре лежал беспорядочный след вчерашнего вдохновения: мелки, карандаши, обрывки закладок, выскользнувших из книг. На одеяле расползлись разноцветные пятна краски, под потолком медленно покачивался ловец снов, тронутый сквозняком от открывшейся двери. На полках ровной стопкой лежали старые кассеты с научными фильмами, поверх них важно восседала бумажная игуана с орнаментом чешуек и большими глазами-пуговицами. Весь мир в этой комнате разлился в оттенках синего: от простыни до случайных пятен на потолке. Как они туда добрались, оставалось тайной. Джисон лежал, вдавив живот в стул, так что казалось, кишечник прилип к позвоночнику и превратился в неаккуратный, рваный блин с маминой сковородки. Карандаш в его руке царапал пол короткими штрихами, ломая грифель о дерево. Из приоткрытого окна тянуло запахом влажной листвы и сырой земли, навевающим тоску по уходящему лету. Где-то капало: то ли с крыши, то ли в голове. Тук. Тук. Тук. Механично, как метроном. Монотонно. Дождь бил по крыше своим ритмом, но гармонии между ними не находилось. Минхо стоял в дверном проёме уже несколько минут. Сухая серая футболка и шорты, запачканные той же синей краской, которую уже было не отстирать, сидели почти по размеру. Он долго наблюдал, стараясь понять закономерность чужого хаоса, прежде чем решился войти и тихо закрыть за собой дверь.       — Да ладно тебе, — пальцы пробежались по стенке шкафа. — Это же просто…       — Не просто! — резко бросил Джисон, задёргав ногами; он никогда никому не позволял договорить. — Они стояли в определённом п-п-порядке. А теперь… всё испорчено. Минхо окутало удивлением, как паутиной. Чудаковатость здесь вросла в стены, вместо кораллов и водорослей. Ей было легко заразиться, если нечаянно подцепить занозу. И всё же менять этот странный аквариум на ночь в скрипучей кровати, с поломанным столом и шкафом без дверцы он бы ни за что не стал. Да и ждал ли его кто-то в условном доме?       — Почему это так важно? — тихо спросил он.       — П-потому что у каждой... у каждой вещи есть своё место. Джисон коснулся раскрытой книги на тумбочке. Его пальцы едва заметно дрожали, когда он разглаживал уголок страницы с чёрно-белой картой мира, пытаясь вернуть утраченную ось вращения своего. Даже свет за окном становился синим. Дождь окрашивал всё вокруг в один тон. Улица казалась продолжением комнаты — замкнутой, хрупкой, переполненной чувствами, которым не было объяснения. Точно так же, как и в Минхо. Он вздохнул, чуть улыбнувшись невидимым движением губ, настолько слабо, что ямочка решила не появляться.                    — Насколько опрометчиво будет сесть на твою незастеленную кровать? — предусмотрительный вопрос, признающий лёгкий абсурд и уважение к чему-то недосягаемому. Джисон медленно повернул голову и выдохнул хриплое:              — Да.

* * *

Тонкие, острые коленки, словно у лягушки, Джисон видел впервые. О такие, казалось, легко порезаться, но проверять он, конечно, не стал. Как не стал и спрашивать о блеклых синяках и, главное, о парочке особенно ярких, почти того же цвета, что и его волосы. Они лежали на коже, как краска, застывшая на стенках старой баночки для кисточек. Джисон нервно оглянулся через плечо и нашёл на полке похожую, только, к их общему счастью, отмытую. Уголок губ дёрнулся: Минхо, должно быть, окунул туда руки и ноги. Слово «синяк» прокрутилось на языке десяток раз, вытягиваясь и уменьшаясь, меняя ударение и буквы местами, пока не потеряло всякий смысл. Вместо него появились новые мысли, закрученные в предложения, длинные и уводящие так далеко, что в них не находилось ни точек, ни даже запятых. Глядя на фиолетовые пятна, Джисону казалось, будто сама кость прорезает кожу, не выдержав натяжения. Он начал задумчиво царапать свои колени, сдирая свежие корочки. Минхо, заметив это, быстро вытащил из кармана коробку пластырей — дырявую, словно её погрызли прожорливые насекомые. Через минуту на коленках Джисона красовались четыре — по две на каждой — полоски телесного цвета, наклеенные крест-накрест. Почему-то сопротивляться не хотелось.       — Тебе… Тебе они не мешают? — Джисон кивком указал на металлические кольца, туго обвившие чужие фаланги. Его собственные пальцы в ответ болезненно выгнулись: от одной мысли о чём-то сковывающем становилось трудно дышать. Воспоминания о водолазках кольнули в горло. Минхо поднял руку к свету, повертел ею, увлечённо разглядывая то с одной, до с другой стороны, и, улыбнувшись, легко и коротко ответил:       — Мне нравится. За окном дождь все ещё тренькал редкими каплями. Первый этаж уже давно погрузился в тишину, затянулся пугающей темнотой, которая жадно «съела» половину ступенек на лестнице, превратив их в зубастую пасть, готовую порезать босые пятки. Идти в туалет ночью стало настоящим подвигу: либо терпеть до утра, либо спускаться, крепко держась за руки. Страх всегда проигрывал в меньшинстве. Минхо же никогда не видел таких подоконников — облупленных, но широких и просторных. На них можно сидеть, свесив босые ноги, или забраться целиком, завернувшись в плед. Места хватило бы даже на Лили с её кружкой какао в продрогших ладонях, если б наступил декабрь, и на Чана с вечно перегревающимся ноутбуком. Джисон всё время смотрел в окно, в одну и ту же точку, теребя пальцы и заикаясь, когда говорил слишком много. Минхо обычно раздражался на одноклассников, когда те мямлили себе под нос. Хотел как можно скорее сбежать с уроков, даже не слыша о домашнем задании. Но сейчас никуда не спешил. Вникал в каждое слово, внимательно поддерживая диалог и находя в этой растянутости что-то забавное. Как и в чужом взгляде, который снова и снова скользил к его шее.       — Что? Я испачкался? — он наклонил голову, нелепо скосив глаза, пытаясь разглядеть причину.       — Н-нет, — Джисон прикусил губу. Потянулся вперёд неуверенно, как щенок, впервые ступающий по земле, и коснулся ожерелья из камушков, перебирая каждый кончиками пальцев. — К-краси…вое. Минхо задержал дыхание, чуть щёки не надул, боясь спугнуть бабочку, случайно севшую на нос.       — Бери. У меня ещё есть. — от его улыбки проступила ясность. Джисон заворожённо смотрел на раскрытую ладонь с украшением, но так и не сдвинулся, чтобы забрать. Минхо продвинул его чуть дальше по подоконнику. Когда серые тучи уплыли на запад, когда рассветное солнце стало окрашивать небо бледными полосами, когда блики от разноцветных камушков слепили глаза, когда на щеках засохли синие полосы, когда волосы высохли, вновь обретая свою характерную пушистость, но сохраняя между прядок запах сырости, когда из ответов на вопросы осталось только тихое мычание, их обоих начало клонить в сон. Глаза покрылись красной паутинкой полопавшихся сосудов, спины ныли, шеи затекли, но уходить с подоконника не хотелось. Отпускать своих гостей он не любил.       — Я никогда не видел живых китов, — пробормотал Минхо сквозь очередной зевок, бросив взгляд к окну. Первые волны нового дня едва касались берега.       — Мы же… у моря живём, — Джисон подтянул колени к груди. Подбородок впился в них, негласно споря, кто крепче. Минхо пожал плечами:       — Я из большого города. К бабушке приехал… — это должно было умалить его неосведомлённость. Джисон слушал его рассказ с интересом. Хоть и отвлекался то на зевок, то на ниоткуда взявшуюся муху, пролетевшую сбоку, но ни одно слово, в отличие от насекомых, не ускользнуло. Когда речь зашла об отце, Минхо резко умолк. Джисон, даже имея в себе желание всех людей на планете, не смог бы поддержать тему. У него был только образ мамы с заплетенными в тугую косу волосами, которую было приятно перебирать, пухлыми щеками, форму которых он нагло украл, и вкусными пирогами на ужин. Отец же был не понятием, а пустотой, всплывающей над годовой облачком со знаком вопроса. Взгляд нырнул к груди Минхо, где располагался большую часть времени, нагретый чем-то изнутри, затем скользнул к запястьям. С одного на него смотрел нарисованный им же, чуть поплывший от влаги кит, а с другого — бледные полосы старых и новых порезов, вздутых под кожей, как сытые гусеницы. Джисон молча вскочил, поражённый закипешвей в голове идеей, схватил ручку со стола и вернулся. Уперев язык в уголок губ, упорно начал что-то выводить на его руке.       — Так лучше, — тихо сказал он, проведя пальцем по появившимся бабочкам. — Теперь они… закончили свой метаморфоз. В груди Минхо будто поселилась целая стая, бьющая по рёбрам тонкими крыльями. Если бы он закашлялся, то парочка, другая, несомненно вырвалась бы наружу. Край его футболки оказался в кулаке Джисона. Тот шёпотом произнёс:       — Я покажу тебе их. Лестницу, которая к утру почти спрятала свои зубы, они преодолели босиком. Холодные доски жалили ступни. Джисон мчался вниз, дышал рвано, сердце колотилось так, что готово было выскочить из груди вслед за бабочками. Минхо догонял, сбивая дыхание от сильного ветра. Они остановились на берегу под крики чаек. Глаза Джисона горели, похожие на два маленьких фонарика.       — Смотри! Видишь? Вон там! — голос зазвенел от восторга. Но воодушевлённая улыбка, собравшаяся у губ Минхо, медленно гасла. Он переводил взгляд с Джисона на тихое море и обратно, пытаясь увидеть. Но волны только лениво плескались о камни и жевали песок. Больше ничего, даже вдали.       — Ты… чувствуешь? — Джисон почти подпрыгнул на месте. Грудь его вздулась так, будто он, упоенный жадностью, хотел проглотить весь утренний воздух разом, ничего не оставив заспанным соседям. — Киты… они иногда поют, чтобы слышать друг друга за с-сотни километров! А ты знал, что у синих китов сердце... сердце размером с маленькую машину… — он хватал ртом воздух, сглатывал, давился слюной, резко кашлял, горбился, но тут же выпрямлялся: — и они… они могут нырять на сто… сто сорок метров, понимаешь? На глубину, где почти нет света! А косатки… они тут не водятся, но… Он говорил так быстро, что слова сбивались, спотыкались и падали друг на друга. Легкие рвались на свободу вслед за голосом, а пальцы теребили воздух, будто Джисон дирижировал невидимым оркестром, настолько правдоподобно, что поверить в его существование было совсем не сложно. Губы Минхо разомкнулись, из них вылетел тихий выдох, собранный из тишины и холода раннего утра. Он почти не слышал слов, они струились, как вода, заполняя внутри пустоты, выложенные кратерами, о существовании которых он и не подозревал. Пока Джисон упоённо рассказывал о касатках, Минхо едва коснулся его руки — так легко, что движение могло бы сойти за случайное, — пробежался кончиками пальцев по мягкой коже запястья, по жилке с учащённым пульсом, по нагретым венам, пытаясь удержать в памяти каждую деталь, хоть несколько жалких секунд. Задержись он чуть дольше, бабочки, выжженные на его руке памятным клеймом, сорвутся и улетят к своему творцу. А этого он почему-то не мог допустить. И вдруг стало ясно: он не видит никаких китов. Только ленивые утренние воды. Но, казалось, в этих неуловимых глазах скрывались самые непредсказуемые океаны. Был ли он готов утонуть в них? По коже пробежала дрожь, распуская мурашки, и кривоватая улыбка всё же поднялась к губам. Аккуратно подцепив ручку с чужого уха и сунув её в карман, Минхо наклонил голову и тихо выдохнул:       — Пойдем домой, — нежность встала поперёк горла, не давая звучать ровно. Только спать больше не хотелось.

* * *

8 августа, 2010 год. Асфальт под ногами горел, как сковорода, и тепло пробивалось даже сквозь тонкую подошву кроссовок, которые мама натянула на Джисона почти силой. Они с Минхо шагали быстро, периодически переходя на бег, поочерёдно обгоняя друг друга в молчаливой игре в догонялки. Шнурки болтались, цепляясь за воздух, и каждый раз, когда Джисон спотыкался, сердце ёкало: упасть и снова разбить нос, хоть и было проще простого, ужасно не хотелось.       — Зайдём ко мне, — бросил Минхо через плечо. — Пока отец на работе. Джисон послушно кивнул. Но стоило домику вырасти впереди, как в груди завязался тугой узел, и мысли зазвенели натянутой струной. Под ногами жалобно заскрипели старые ступени, и вопросы вползли в голову один за другим: какой запах их встретит? Насколько яркий здесь свет? Сколько времени понадобится, чтобы глаза перестали моргать слишком часто? Он надеялся, что новые звуки, запахи и углы не окажутся слишком острыми. Двор был крошечным — едва хватало места для облезлой скамейки и забора с торчащими ржавыми гвоздями. Дом же выглядел пугающе уставшим: стены выцвели, дверь перекосилась, а занавески, когда-то белые, пожелтели, как заветренный крем на пирожных, забытых на прилавке. Внутри пахло сушёными травами, влажным деревом и странной сладостью, будто в банку мёда обронили целый пузырёк капель от кашля. На кухонном столе стояла миска с тёплой водой, в которой отражалось мутное окно; рядом соседствовала аккуратная стопка полотенец. Возле мусорного ведра валялась кучка небрежно сваленных, пустых бутылок. Кто-то торопился или просто не стал их поднимать. Они совсем не вписывались в интерьер, и к тому же неприятно пахли. Навстречу вышла пожилая женщина — маленькая, согнутая, с тонкими руками-веточками, в которых всё ещё угадывалась сила, как в старом фарфоре с трещинками, таком же, который стоял у него дома за стеклом. Лицо в сеточке морщин, глаза теплые, но тусклые и болезненные. Она погладила внука по плечу и одарила Джисона дрожащей улыбкой, на которую не нашлось ответа.       — Я за сачком, — сказал Минхо и кивком позвал его следом. Пока тот копошился под кроватью, Джисон стоял посреди комнаты, кусая пальцы от нетерпения, но глядел с любопытством. Низкий потолок, пыльный шкаф, старая кровать с продавленным матрасом, пара полок, где книги перемешались с обувными коробками. Тесная. В ней не было ничего лишнего и это порождало куда меньше шума. На столе — обломанные карандаши, пачка старых открыток, тетради и… рисунок? Он сразу узнал свой почерк. Это было… приятно? Минхо наконец выбрался с находкой в руках.       — Пойдём. Лёгкий удар в плечо выдернул Джисона из мыслей, и он поспешил за ним. Солнце всё так же щедро проливалось и на них, и на дорогу, смешиваясь с запахом пыли и нагретого асфальта. Камни у обочины прогрелись так, что вскоре все ящерицы с округи собрались на них, не оставив пустого места. Щурились и чуть подергивали хвостами, решая провести очередной беззаботный день. Минхо сделал первый шаг, подкрадываясь, как кот на охоте. Джисон наблюдал, запоминая траекторию, и попытался повторить: шаг… пауза… шаг. Он даже вскинул пустые руки, следуя точной линией сачка, и — к их общему удивлению — с первой же попытки одна из ящерок оказалась в сетке, отчаянно извиваясь и закручиваясь, как пружинка.       — Бабушка говорит, что из меня выйдет неплохой ветеринар, — гордо сообщил Минхо, переворачивая сачок. — А отец хочет, чтобы я стал менеджером. Ненавижу офисы и галстуки. Джисон присел рядом, готовый что-то сказать, но внимание мгновенно приковало резкое движение в сетке. Минхо чуть ослабил хватку, и в ту же секунда ящерица, проскользнув сквозь крошечную дырку, мелькнула чешуйчатым боком и исчезла. Только вот в сачке всё ещё что-то дёргалось. Они одновременно замерли, вытаращив глаза.       — Он… он живой, — восхищённо прошептал Джисон, довольно быстро определяя «что-то», как хвост. Пальцы потянулись к сетке.       — Фу, даже не думай! — Минхо дёрнул его за ворот футболки и пнул сачок куда подальше, желая стряхнуть с себя и это зрелище, и ощущение. — Ненавижу, когда они так делают.       — Среди ветеринаров б-бывают патологоанатомы? — с искренним интересом спросил Джисон. Минхо, прищурившись, в очередной раз шлёпнул его по плечу, но удержаться от улыбки не смог. Остальные ящерицы, умнее и проворливей, юркнули в траву, даже не дав им шанса продолжить начатое.

* * *

«Ветряно… пере… чность…» «Ве… …менная облачность» Радио неразборчиво трещало не больше минуты, пока весь его монолог окончательно не оборвался на поломанном слоге. Маяк в этот вечер напоминал нагретый термос — хранил в себе свет и смех, не отдавая их на растерзание хищному ветру, царапающему окна, как дикий зверь. Сквозняки метались в узких щелях непрошеными гостями, но так и не смогли пробиться к запаху меловой пыли, чуть подгоревших лампочек на гирлянде и корицы от вчерашнего остывшего чая. Лили с забинтованной ногой и пальцами, перепачканными синей краской, с которых давно сошёл чёрный лак, балансировала на стуле с покосившимися ножками, словно на краю высокого бордюра, с которого боялась спрыгнуть. Тот отзывался тихим скрипом, перемещаясь по комнате сантиметр за сантиметром, точно усталая старушка, а гирлянда свисала, как развешенное на верёвке белье — нелепое и хрупкое украшение, пытающееся прикрыть пустоту вокруг. Из кармана надорванных снизу шорт торчал плеер, но дешёвые наушники не спасали остальных от музыки со странными мотивами. Джисон тяжело вздохнул и тряхнул головой, пытаясь выбить из себя гул раздражения. Воображаемые стены — самые плотные и шумонепроницаемые на свете — рушились одна за другой под натиском каждого щелчка прищепки, каждого чавканья жвачки и каждого невнятного звука, вылетевшего из уст неугомонной девчонки.       — Зачем? До Рождества ещё... сто лет, — отчаянно простонал он, прижав подбородок к корпусу гитары, как к последнему островку спокойствия.       — Сто лет в обед, — передразнила Лили, защёлкнув последнюю прищепку с ощутимой злостью, чуть не покалечив себя. — До зимы ещё дожить надо, балбес, — она покачала головой в сторону тёмного человеческого силуэта, сгорбившегося над инструментом, который лишь издалека напоминал Джисона, и осторожно спрыгнула на пол. В лицо ей сразу влетела трёхкрылая птица на верёвочке, приклееная скотчем к потолку — нелепая поделка из её же рук, воплощение того бардака, что жил в её голове и бушевал снаружи в каждый шторм. Лили обиженно потерла нос и несколько раз моргнула, готовая расплакаться. Ещё немного и спёртый воздух этого маленького убежища скопится в одной точке и прорвёт их на настоящую бурю в столкновении мнений. Ветер всё же пробрался внутрь — встряхнул кончики волос Лили, небрежно толкнул её на диван, а затем завис над столом, играя страницами перевёрнутого журнала, от которого пахло ванилью и хлебом. Чан совсем не обращал на него внимания. Спрятавшись под столом десять минут назад после неудачной игры в парикмахера, благородно пожертвовав Лили не только стул, но и свои волосы, он игрался с небольшими хвостиками на своей голове и с закрытыми глазами слушал немую музыку, которая мягко струилась у него внутри. Но стоило пальцам Джисона сорваться на фальшивую ноту, хрупкое равновесие, только что сумевшее сложиться из хаоса, лопнуло.       — Слажал, — лениво заметил он, даже не открыв глаз.       — Я сейчас... заставлю тебя читать, — процедил Джисон сквозь зубы с натянутой, как гирлянда через всю комнату, угрозой. Чан ухмыльнулся краешком губ, не зная кому от этого будет хуже. Но продолжить шутку не успел: в дверь тихо постучали. Один раз. От этого короткого, сухого звука, в углу, рядом с Джисоном что-то съёжилось. Он застыл с гитарой на коленях. Лили бросила удивленный взгляд на Чана и тот, выбравшись из своего укрытия, направился к двери. На пороге стоял Минхо. Толстовка на нём была смята и перекошена, будто её надели в спешке, пытаясь от чего-то спрятаться или что-то спрятать. Лицо бледное, под одним глазом свежий синяк, ещё не успевший потемнеть. В этот раз он явно перестарался с краской. Слова застряли где-то в груди, он молчал пару секунд, глотая воздух, а потом всё же выдохнул:       — Отец… нашёл мои сигареты. Улыбка треснула на губах в неровные осколки. Взгляд упал в пол. Плечи дрогнули, подталкиваемые то ли ветром, то ли кряхтящем толчком из груди, и без всякого разрешения, по щекам потекли слёзы — тяжёлое признание бессилия. Чан молча притянул его к себе, пряча от промозглого ветра. Осторожно провёл по спине, не зная, что и насколько болезненное может прятаться под одеждой. Ладонь заскользила вверх-вниз равномерно, как если бы пришлось успокаивать ребёнка после ночного кошмара. Порой случалось так, что плохие сны обращались явью и стереть этот липкий слой получалось только тёплыми руками. Минхо уткнулся ему в плечо, тихо всхлипывая. Лили отвернулась достаточно быстро, чтобы не успеть столкнуться с бременем ответственности за чужие эмоции. В конце концов, её плечи были слишком хрупки для этого, а на гирлянде нужно было срочно поправить одну-единственную неровную лампочку. Джисон остался у окна. Тело одеревенело, внутренности сжались в тугой узел, готовый лопнуть от натяжения, как мыльный пузырь. Его бездумно и отчаянно тянуло кинуться к Минхо, вцепиться в него когтями, вырвать из чужих рук, спрятать от всего мира в маленьком пыльном сундуке или своём кармане, как любимую игрушку, о которой вспоминаешь только перед сном, но гитара в руках, превратившись в бесполезный брусок, оказалась такой же тяжелой, как и он сам. Кончик языка тёрся о брекеты, зубы о губы, на тех оставался металлический привкус. Бессилие поднялось в нём, как цунами, закипело, как забытая на плите кастрюля с водой — шипело под рёбрами, растекаясь по венам кипяченой злостью. На врождённую беспомощность, на Минхо — за эти до чесотки раздражающие слёзы и за то, что ему было так легко позволить кому-то держать себя. И самой жгучей, самой жестокой — на безликого отца. За синяк, за боль, за страх, ставший слишком осязаемым. Они разминулись в середине дня, когда солнце стало бить в глаза слишком ярко, а в сачке томились две ящерицы. Джисону следовало вернуться к обеду, а Минхо отправиться на работу. Ком в горле вырос до таких же размеров, как тогда, когда мама переставила его книги, нарушив хрупкий порядок в его мире. Ему хотелось закричать, швырнуть гитару об стену, выбежать к берегу, навстречу ветру, упасть коленями в песок и считать про себя сколько волн пришло с новым приливом. Разнести всё, что не давало дышать. Но он остался прижат к стене лопатками, готовый сделаться её частью, чтобы исчезнуть. Стать невидимкой. До дня рождения оставался целый месяц, но ждать он не собирался. Сегодня, прямо сейчас, он воспользуется случаем и загадает заветное желание: чтобы никто, никто и никогда больше не касался Минхо. Хаос и хрупкое равновесие, сменяющие друг друга в борьбе за первенство, не заметили, как уступили дорогу разбавленному неловкостью молчанию, которое скоро стало бы совсем невыносимым. Последствий этой катастрофы было бы не избежать. Чан отстранился и негромко сказал:       — Ладно. Хватит киснуть, — он ободряюще ткнул Минхо в плечо кулаком. — Давайте устроим вкусное безумие.

* * *

Дорога до магазина никогда не повторялась. Обычные жители шли по вытоптанной тропе — на автомате, подчиняясь собственной лени или вцепившись мыслями в список покупок, не имеющий физической оболочки. Но те, чьи глаза видели чуть больше, а внутри искрило бескрайнее любопытство, не могли шагать одной и той же дорогой. Не позволяли себе предсказуемости. Дорога до магазина никогда не повторялась. То внезапно сворачивала, передумав в последний момент, и выводила путника прямо в лес, то оставляла его щуриться на уходящую вдаль железную нитку рельсов и не понимать, как его вообще сюда занесло. То вовсе открывала врата туда, куда не стоило совать нос даже самым мудрым старцам. Солнце блеснуло на непонятном брелоке со стёртым рисунком. Минхо достал ключ, который всегда носил в кармане — он никогда не знал, в какой момент захочет вернуться к работе: рано утром или глубокой ночью, когда откуда-то из глубины памяти поднимется привкус крови и боль синяков, которые он так и не научился не замечать. Колокольчик дружелюбно звякнул, впуская хозяина. А за ним — ещё двух. Лили, оставленная на произвол судьбы снаружи, не успела и пискнуть, как на неё с восторженным лаем запрыгнул Руни — бесстыжее, слюнявое бедствие на четырёх лапах. Он радостно завилял хвостом, облепил её лицо влажными поцелуями, смешивая слёзы смеха с остатками шоколада на её щеке.       — Перестань, чудовище! — воскликнула она, вытираясь рукавом, и, наконец увернувшись, вбежала внутрь. В магазине было тихо, только редкое потрескивание холодильника и попеременное мяуканье Тома с Беном оживляли глухое пространство. Полки стояли неровно, в некоторых местах дерево заметно потемнело от времени и грозилось свалиться кому-нибудь на голову. Но это всё ещё был их магазин, дорога до которого никогда не повторялась. На стене висела большая доска, заваленная пёстрыми стикерами. В центре восседал, на первый взгляд, самый неприметный, смысл которого можно было понять только сощурив глаза и поломав себе все извилины. «Если море зовёт — не отказывайся.» Подпись: Хан Минхо. Вокруг него десятки других заметок: «Никогда не говори «никодга». Очевидно, почерк Лунатика. «Кошки — маленькие боги»

«Тогда Том и Бен бракованные»

Даже в полумраке, при облупленных стенах и дрожащем свете ламп, доска заходилась смехом, желая показаться каждому, кого приветствовал колокольчик, и прогнать тень, что иногда пряталась за прилавками. Они не спеша ходили между стеллажей, выбирая в основном закуски, снеки и всё то, на что не пришлось бы тратить время. Увидев яркий пакет конфет на нижней полке, Джисон наклонился и мгновенно прижал его к груди. Чан, проходя мимо и грациозно удерживая в руках горку «правильной» еды, покачал головой и цокнул языком:       — Давно не чесался? Минхо, как раз перекладывавший овощи в бумажный пакет, нахмурился и бросил на него удивлённый взгляд.       — У тебя аллергия на сладкое?       — Мне можно… Н-н-немного, — Джисон сузил глаза. Тайна была личной. И никто не просил Чана её озвучивать.       — Руни скулит. Точно ливень будет. — стоявшая ближе всех к выходу Лили, приподнялась на носки и выглянула в окно. Где-то за стеклом уже пахло мокрым асфальтом.       — Значит, надо успеть до него, — сказал Чан, подмигнув ей. Она резко отвернулась, демонстрируя равнодушие, но щёки все равно предательски вспыхнули.

* * *

Глухая чаща встречала колючим молчанием. Узкая тропа вилась так упрямо, что после третьего поворота можно было поклясться: выхода нет. А вероятность потеряться превосходила в процентном соотношении количество гнутых веток, ударяющих по лицу. Хотелось упасть прямиком в наполненную жучками траву и больше не вставать, позволив лесу проглотить себя вместе с вещами и усталостью, но вдруг… Чья-то невидимая ладонь раздвинула завесу ветвей. Небольшая поляна пряталась так далеко и надёжно, что даже самые настырные путники редко добирались до неё. Воздух здесь казался другим: мягче, теплее, напоённым не обычным кислородом, а чем-то более чистым и приятным. Это место не могло похвастаться искромётной привередливостью, как больной, отказывающийся от горького лекарства. Оно отвечало каждому, кто приходил с уважением, отвечало щедро: запахом трав, трепетом листвы, светом, пробивающимся сквозь облака. Каждому, у кого было желание его найти. Был ли смысл доверять свои блага тем, кто бросит равнодушный взгляд, кинет окурок или бесстыдно украдёт самый яркий цветок, чтобы забыть о нём через минуту? Чупа-чупсы влезли за щеки, плед мягко распластался по земле, как самый ленивый лентяй, на него тут же опустились подушки. Рядом зашуршала корзина с едой и пакет для мусора, а из кармана девичьих шорт вынырнул неприметный фотоаппарат. Стоило им устроиться, как поляна откликнулась тёплым маревом, ласкающим кожу, хотя по прогнозу обещали ливни. Возможно, они и в самом деле добрались до центра, но точно не до сюда.       — Я больше не буду тебя красить, — Лили недовольно толкнула Джисона в плечо. — Ты снова всё испачкал. На подушке, ещё минуту назад сиявшей белизной, распылилась синяя клякса, стоило Джисону прилечь. Он только растянул губы в упрямую улыбку, как Лили, не желая слушать, набросилась на него с щекоткой. Он взвизгнул, сбиваясь на прерывистые смешки и метнулся под плед, пытаясь спрятаться от её беспощадных пальцев.       — Нет! — вопил он, беспорядочно брыкаясь. — У тебя руки колбасой в-воняют, фу! Чан, мирно настраивающий объектив и делающий вид, что не вмешивается в их хаос, расхохотался и поймал удачный кадр.       — Эй, Джисон, посмотри в камеру! Несколько секунд прожили свою маленькую вечность в череде фотоснимков, запечатлевшись в памяти устройства. И будут жить в нём вечно, повторяться так же настойчиво, как кит, выныривающий из глубин из раза в раз, застывший в петле собственных приливов. И возможно, через сотни веков, эти снимки обратятся явью, повылезают из объектива, оживлённые чьим-то тёплым взглядом. Подушки казались мягче сахарной ваты, хотя теперь грозили оставить синие пятна на затылках, если решат выплюнуть краску обратно. Минхо не было дело и до того, если его волосы слипнутся от сладости или собьются в колтуны, потому что впервые за долгое время он чувствовал, как что-то тяжёлое внутри него растворяется. Уходит через поры, как вода, осушая тело приятной негой, и впитывается в землю — ей нужнее. Гематомы больше не саднили, а лизали его лицо, точно Руни, встречающий у магазина каждое утро. Царапины на руках распустились тонкими побегами; обвив кита у пульсирующей жилки, жадно потянулись к солнечному свету, который пробивался сквозь ресницы. Минхо позволил себе роскошь — закрыть глаза. И это щемящее тепло оказалось почти невыносимым. Грудь напоминала переполненный одеждой шкаф, дверцы которого трещат, не выдерживая накопленного груза. Когда свет вдруг исчез, Минхо подумал, что солнце просто спряталось за облаками. Но стоило ему открыть глаза, как он увидел над собой силуэт Джисона. Рука его замерла в воздухе, будто собиралась коснуться, но остановилась на полпути, обращаясь козырьком кепки, которую Минхо по глупости оставил дома. Взгляд его был отстранён, направлен куда-то вглубь поляны, где другие не замечали ничего кроме малинового куста…       — На тебя плохо влияет ультрафиолет, — произнёс Джисон неожиданно серьёзно. …но Минхо хотелось сорвать эти ягоды, сжать их между зубами, пока не лопнут, сжевать до одной и двинуться навстречу неизвестному. Увидеть то, что обращалось невидимкой при едва заметном проблеске открытых глаз. Его рука поднялась сама по себе. Указательный палец зацепился за ожерелье из камушков на шее Джисона, которое слишком хорошо подходило ему. Даже больше, чем самому Минхо. Губы разомкнулись, собираясь выпустить что-то сокровенное, но вместо слов, на лице осела только мягкая улыбка.

* * *

Солнце давно спряталось за кронами деревьев. На его месте застыла тонкая, острая луна-полумесяц. Несколько звёзд робко мигало возле неё. Пора было возвращаться домой, пока Джисон с Минхо не уснули на пледе, укрытые вечерней прохладой.       — Что-то не та-а-а-ак. Хруст веток под ногами выдал Лили ещё до того, как она вышла к тропе и заговорила. Теперь, не скрываясь, она шагнула в полоску лунного света. Её руки сжимали небольшой букет полыни, по которой корабкалось несколько насекомых. Наушники висели на шее. Чан вздрогнул, но не столько от её появления, сколько от её неожиданной проницательности.       — Я… — он замялся, глядя на порванные листья, налипшие на белые носки его кроссовок. — У меня бардак в голове. Неуправляемый, шумный бардак, в котором буквы отказывались вставать на нужные места. Где каждое слово, едва возникнув, расползалось комками, превращалось в липкую смесь, не поддающуюся ни логике, ни здравому смыслу. Он так глупо ошибся в этой глупой игре с глупыми словами. Всё из-за упрямых слогов, спрыгнувших со своих позиций. Именно они оставили его виноватым. И доказать свою правоту было невозможно — каждый, кто смотрел на бумажку видел другое, правильное, совсем не то, что склеилось в его голове.       — А у меня — в жизни, — тихо подметила Лили и улыбнулась, сверкнув неровными передними зубами. Возможно, именно поэтому ей было так легко его понять. Хаос в её собственных следах на земле странно перекликался с тем, что путался в его извилинах. В их беспорядках было что-то родственное. Она все понимала. Поразительно точно считывала его беспокойство без прямых объяснений.       — Хочешь, я буду читать тебе? — шаг вперёд оставляет ещё один отпечаток рядом с его, ещё более понятный. До замирания сердца. — Любые книжки: хоть зарубежную литературу, хоть учебник по физике.       — Готова на такую жертву? — Чан улыбнулся и отвёл взгляд. Он всё ещё не смел смотреть на неё прямо — блестящие, кусачие синие тени на веках слепили.       — Ради тебя — да, — голос Лили зазвучал у самого ухо, невольно дрогнул и сменился тёплым смехом, — Лунатик. Затем — ласковым касанием к его щеке. Чан не отстранился. И все слова встали на свои места.

* * *

10 августа, 2010 год. В глубине спрятанной поляны, укутанной вязким пологом густой листвы, воздух был пропитан далёким пением птиц и еле уловимым шёпотом речки, лениво струящейся за полосой камышей. Заглянуть сюда решался не каждый. Скользкие камни под водой, поросшие мягким, но коварным мхом, таили немало опасностей — стоило зазеваться, ступить не туда, и не избежишь удара или вывиха. Вода всегда имела свой характер. Могла дружелюбно ласкать лодыжки прохладой, а могла хлестнуть брызгами, стеклянно хохоча, пугая тех, кто не привык к её капризам. Взрослые твердили о редких инфекциях и переломах, лекари из города строго-настрого запрещали появляться тут в одиночку, перечисляя возможные последствия. Но если рядом шли двое и держались за руки, даже комариные укусы и скользкие камни казались уже не такими страшными. Секундной ранее ботинки полетели куда-то в сторону, вслед за велосипедом, брошенном в кустах. Лили нырнула первой, — был ли кто-то способен удержать её? — и не до конца затянувшаяся рана на её голени мгновенно завопила. Босые ступни коснулись колкой речки. Звонкий вскрик эхом отразился от листвы, превращаясь в радостный, почти детский смех. Мелкая дрожь пробежала по телу: после дождя вода и вправду была холодной, но обещанное по радио солнце, маячащее в мыслях, даровало надежду. Брызги летели в разные стороны, хлопковая рубашка, небрежно подвязанная на животе, моментально промокла, сливаясь с кожей. Джинсы Лили задрала так высоко, что ткань туго обхватила ляшки, подчёркивая насколько неподходящим оказался сегодняшний наряд. От громкого чиха не только блёстки посыпались с век, но и микробы заразительного веселья. Чан, схвативший её за плечи, то ли пытался удержать, то ли наоборот — подтолкнуть дальше в воду. Она вновь заливисто расхохоталась, крепко цепляясь за его руки, а пальцами ног за камень, на котором стояла. Победа почти прыгнула ей в руки, только Чан отвлёкся слишком резко, оборвав перепалку на самом финише. За это можно было и обидеться. Его взгляд всё чаще тянулся в сторону Минхо. Тот осторожно переступал по камням, будто шёл по хрупкому стеклу, готовому треснуть под его весом и впиться осколками в пятки. Чан совсем немного переживал, лишь потому что Джисон, хоть и сидел рядом на берегу, был так поглощён штриховкой, что не протянул бы руку помощи в нужный момент.       — Я не умею плавать, — шёпотом признался Минхо слишком поздно, покачнувшись на одном из самых ненадёжных валунов. Уголки его губ дрогнули в нервной полуулыбке. Рука Джисона замерла на листе. Несколько брызг легли на подвернутые штаны и на рисунок, размягчая грифельные линии. Часть эскиза превратилась в сборище мелких катышков.       — А я ненавижу мокрые конечности, — отозвался он с лёгким раздражением, отряхивая бумагу от влаги. Минхо, будто по команде, вытер ладони о майку и вскинул их в мирном жесте под тихий смешок. Но резкое движение оказалось роковым — камень качнулся, тело покатилось назад, лишённое центра тяжести. Руки рванулись в стороны, подобно общипанным крыльям. При другом раскладе он бы обязательно взлетел, но сейчас только рисковал заработать новые синяки и утянуть за собой других. Что-то невесомое сжалось между лопаток, перед глазами мелькнуло лицо Джисона — чуть испуганное, но собранное, — и его ладони крепко вцепились в его предплечья. Там, где кожа ещё отдавала тупой, пульсирующей болью, в одно мгновение разлилось странное чувство, пронизывающее до кончиков пальцев пучком пульсирующих иголок, словно кто-то сплёл его вены в косички. Минхо моргнул несколько раз, умело подстраиваясь под быстрое дыхание Джисона, который не ослаблял своей хватки, и почти машинально обхватил его руки в ответ, цепляясь не только за них, но и за необходимое равновесие. Тот поморщился, но не отстранился.       — Спасибо, — Выдохнул Минхо, не узнавая собственный голос. Стоящий за его спиной Чан, медленно разжал кулак, выпуская майку. Катастрофы удалось избежать. Казалось, речка обиженно надулась. Посидеть под тенью огромного дерева оказалось куда заманчивее. Минхо выбрался на берег без происшествий. Поломав влажные пряди, на макушку криво уселась кепка, в руках болтались расшнурованные кеды, а джинсы так и остались закатаны до колен. Джисон прижимал папку с размытым безголовым рисунком к животу так крепко, словно опасался, что глупая птица может принять её за лакомство и утащить в своё гнездо.       — Эй, Мальвина, вы куда? — задорно прокричала Лили в их спины. Чан остался с ней. Джисон вёл уверенно, Минхо не задавал лишних вопросов. Щурился на проступающее солнце и щелкал пальцами в такт непонятной мелодии, которую напевал себе под нос. Медленно, шаг за шагом, они вышли из леса. Свернув налево от железной дороги, они миновали ещё километр и наконец упёрлись лбами в широкий ствол ветвистого дуба. На нём даже можно было заметить колонии муравьев, трудящихся не покладая лап, если хорошо присмотреться. Здесь, под величественной кроной, кроме них, пятен солнца, тщетно пробивающихся сквозь плотный купол ветей, и тихого шороха листвы, никого и не было. Жёлуди посыпятся на макушки только через месяц — нужно было ловить удачу за хвост. На траве лежал надорванный бумажный пакет, полный ярких мармеладных конфет: одиночек или слипшихся между собой. Малина, клубника, черника, ежевика, одна за другой безразборно исчезали во рту; даже Джисон позволил взять себе несколько, игнорируя нотации об аллергии над ухом. Грифель коснулся чистого листа.       — Вспомнил! — выкрикнул Минхо, хлопнув в ладоши. Соломинка выпала из его зубов. — Мне приснилось, что ты ловил китов. Джисон вздрогнул. Карандаш в его руках тоже задержал дыхание, добавляя к чертам лица, которые никак не удавалось сложить в пропорции, ненужную жирную линию.       — Каких? — настороженность вплелась в его тело вместе с любопытным роем мурашек.       — Огромных. Синих. Один из них плыл прямо по воздуху, как дирижабль, — красочно описывал Минхо, дожёвывая мармелад. — Ты держал его за верёвку, как воздушного змея. Он даже не сопротивлялся, представляешь? Просто смиренно наблюдал за тобой, словно вы давние знакомые. Джисон приоткрыл губы лишь для того, чтобы смочить их слюной. Под загадочное описание у неизвестного на лице проступили глаза с длинными ресницами. Минхо не ждал ответа. Почесал макушку, словно там что-то зашевелилось, и ненароком подвинулся чуть ближе.       — А ещё у него были твои глаза, — добавил он.       — Это нелогично, — прошептал Джисон, растушёвывая линию скулы.       — Сны всегда такие. И ты тоже. Кепка небрежно упала рядом, словно свалилась не с головы, а с вершины дуба, упорно пробравшись сквозь ветки. Возможно, именно от этого несколько ниточек торчали в разные стороны по всему козырьку. Джисон снова испачкал щёки грифелем, пытаясь стереть с них жар. Веснушки проступили ещё ярче, как россыпь крошечных созвездий.       — Тебя сегодня кто-то ждёт? — спросил Минхо, заметив, как солнце предательски быстро клонится к горизонту. Он невзначай поправил спутавшиеся волосы. Наверное, с утра он найдёт кучу возмущённых записок на двери магазина. Тот стоял закрытым уже третий день. Джисон покачал головой.       — Мама?       — Я всегда прихожу поздно, — тихо ответил Джисон, сквозь тяжёлый выдох. Он никак не мог сосредоточиться на рисунке.       — А твои киты? Они не уплывут без тебя? — Минхо играючи склонил голову, едва заметно улыбаясь. Он почти касался его плеча.       — Я не знаю, куда они пл-ы-ы-вут. Минхо наконец замолк, осожденный чужой скукой и равнодушием. Но как оказалось, даже не произнося ни слова, ему удавалось перетягивать внимание на себя. Через минуту он, устроив подбородок на согнутой руке, пристально всматривался в профиль Джисона. Его взгляд был лёгким, но таким настойчивым и осязаемым, что чувствовался кожей. Оставлял линии: сверху-вниз, снова вверх, выглядывал вперёд, чтобы увидеть очертания бровей и складку между ними, переносицу, кончик носа и…       — У тебя губы дрожат, когда ты концентрируешься, — завороженно прошептал он, почти не размыкая своих. Слова отпечатались на смуглой щеке. Грифель сломался. Помимо очертания уха, мягкого изгиба губ, крошечного следа от последней мармеладной ягоды, на бумаге расползлась очередная неуместная жирная точка. Когда Минхо подался вперёд, выростая тенью перед его лицом, карандаш вовсе выскользнул из пальцев и затерялся в густой траве, придавив какого-то неосмотрительного жучка. Джисон не пошевелился, даже не заметил — слишком сосредоточился на тепле, которое кусало его за одежду. Их носы почти соприкоснулись.       — Ты не против? — с осторожностью прошептал Минхо, не отводя глаз. Его пальцы — указательный и средний — зашагали по чужой лодыжке, взбираясь до колена, как колонии муравьев. Оставляли за собой импульсы, похожие на щекотку. Джисон не понимал, что значила эта дрожь в его теле.       — Посмотришь на меня? Нелепое «для чего?» осталось крутиться на языке. Впервые в жизни он остановил себя, предсказывая, что Минхо, вероятно ответил бы банальное «просто», которое тоже ничего не объясняло. Горячая волна из груди незамедлительно поднялась к лицу. Он боялся, что если оторвёт взгляд от рисунка, то его поразят головокружение, остановка сердца и закупорившиеся лёгкие одновременно. Корни разных деревьев переплетались друг с другом под землёй, образуя целые системы. Одни помогали, передавая полезные вещества, другие, наоборот, пропитывались жадностью, забирали все самое лучшее себе, обрастали паразитами и не давали шанса новым росткам. Поддерживать зрительный контакт — врастать в людей, переплетаться с ними корнями. Джисон не боялся подхватить болячку, не боялся быть задушенным кем-то более прожорливым, просто… Вдох, ещё один. Что-то заставило его медленно, почти болезненно подтягивая глазные яблоки с веками за ниточки, поднять взгляд. И наткнуться на него. На тот самый — долгий, внимательный, будто Минхо читал каждую его неразумную мысль, каждое несуразное движение. Так близко, что можно было пересчитать ресницы. Опасно близко. А Минхо только сейчас узнал насколько красивы чужие глаза, которые он практически не видел до этого. Зато изучил каждый миллиметр тонкой кожи на веках. И в них правда плескался самый настоящий океан, пронизанный несоизмеримым количеством чувств. Ему не показалось. Стоит моргнуть, и весь подводный мир исчезнет. Вот бы вставить между веками спички.       — Всё нормально? — прошептал он спустя время. То ли минута, то ли десять. Джисон дышал неглубоко, его лёгкие совсем не хотели растягиваться. Он закивал слишком быстро, от чего мир качнулся, и не рассчитав силу, хлопнул себя ладонью по лбу.       — Эй, расслабься, — тихо рассмеялся Минхо, оставив на его коленке щелбан. Там, где кожа не была исписана царапинами. Кепка вовремя оказалась под рукой. Джисон нахлобучил её до самых бровей, уткнувшись затылком в дерево.       — Н-н-н-е смотри, — пискнул он, заплетаясь языком. Минхо послушно отвернулся, прикусив палец, чтобы не рассмеяться ещё громче. Солнце оставило после себя только тоненькую полоску розоватого света. Почти такого же, как и его щеки.       — Знаешь… это логично. — тихо заговорил он. — В твоих глазах киты, а в их — ты. Резко повернувшись обратно, он оставил на смуглой щеке след своих губ и исчез, словно его здесь и не было. Джисону показалось совсем несправедливым, что Минхо оставил мусор на траве и дребезжание в его сердце.

* * *

12 августа, 2010 год. «О…чно, с про…» «Облачно, с… яснениями…»       — Я победила! Лили вскочила заводной пружиной, потерявшей терпение. Её крик отразился эхом под куполом маяка, сорвался вверх стаей встревоженных чаек и осел на стенах. Радость рассыпалась искрами смеха, так же беспорядочно, как колода карт, выскользнувшая из пальцев. По каменному полу застучали босые пятки, и Чану не оставалось ничего, кроме как отвернуться, скрывая улыбку и то, что специально поддался. С этой девчонкой по-другому было никак. Ноутбук был готов взорваться. Он сильно нагрелся и громко пыхтел, когда по его клавишам неугомонно били. Возможно, пытался напугать, чтобы от него наконец отстали. Спасение пришло само собой. Красная табличка высветилась на экране, в игре раздался насмехающийся звук поражение.       — Опять проиграла! — Лили стукнула ладонями по столу, будто он был виноват в её неудаче.       — Ты портишь мне статистику, — Чан, скрестив руки на груди, подошёл сзади и опустил грозный — только для вида — взгляд на расстроенное лицо.       — Зануда, — Лили закатила глаза и ущипнула его за нос. Упрямый язык тут же мелькнул перед его лицом.       — Ах ты!.. Он всполошился, собираясь настигнуть её мстительной щекоткой, но Лили завизжала и взвилась стрекозой в другую часть комнаты. Пучок из волос, перевязанный ненадёжной лентой, задел подвешенную лампу, свет покачнулся и порезал полутьму рваными золотыми полосами. Раздался таинственный стук в дверь, и она замерла, спасённая случайностью от неминуемой кары. Удивление проскользнуло меж бровей, на лице заплясал румянец и лёгкое волнение. На пороге стоял Минхо, приведя с собой следы бессонной ночи: синие тени под глазами, помимо огромного фиолетового «фонаря», усталость, впитавшуюся в кожу, и чужую одежду, висящую на нём, как забытый на стуле пиджак. Чан сразу узнал кому она принадлежала.       — Что не так с Хан Джисоном? — прозвучало вместо приветствия. Ветер облюбовал неприкрытые щиколотки, взобрался по спине, оставив зацепки на футболке, и, поиграв с прядями взъерошенных волос, наконец переступил порог, вместо самого Минхо. Кресло-качалка обиженно скрипнула, заприметив любимого гостя, который так давно к ней не подходил.       — Что не так с Хан Джисоном? — повторил Чан, позволяя лёгкой иронии зазвенеть в голосе.       — Он ведёт себя… странно.       — А что для тебя странно? Минхо тяжело вздохнул, закатив глаза. Вскипел неожиданно быстро, как чайник, и так же засвистел:       — Прекрати! Я думал, что смогу поговорить с тобой по-человечески. Лили, тянущаяся к разговору всем телом — особенно настырными ушами — получила лёгкий, но точный щелчок в лоб. Дверь перед её возмущённым лицом закрылась, и Чан остался с Минхо наедине.       — Будешь? — из кармана выглянула пачка сигарет. Сырой воздух обрушился на город беглым ознобом, стягивая остатки тепла. Радио накануне обещало, что август будет пропитан дождями и свинцовыми тучами — благословение после двух месяцев изнуряющей жары. Но милость для одних оборачивалась тяжелым бременем для других: для тех, кто выходил в море с рассветом, для тех, чьё утро пахло солью и сетями, для тех, кто заботился об огороде, для тех, кто в конце концов, не любил плохую погоду. И для Чана, чьи ночи с наступлением холодов превращались в длинное бессонное многоточие. Сигареты тлели между пальцев ленивыми светлячками. Вдалеке слышался глухой бас кораблей, вибрация шла по земле и поднималась по доскам недавно выложенной тропы. Возможно, такое изобретение берегло потрепанную обувь от слякоти и грязи, но точно не от ржавых гвоздей. По траве сбоку стекала роса, лаская лодыжки.       — Кстати, почему «Лунатик»? — Минхо усмехнулся, вскинув взгляд к темнеющему небу. — По ночам бродишь?       — Детям нравится, — лёгкий тон вполз в карманы кофты, вслед за ладонями. — Но да, со сном беда. У тебя, смотрю, тоже. Минхо лишь прикусил губу. Они молча втянули глоток дыма в унисон. Время отстранённых разговор подошло к концу.       — Я серьёзно, — Чан вновь нарушил тишину. — Что именно в Джисоне тебе кажется странным?       — Ты понимаешь о чём я. И хоть Минхо был убеждён в отсутствии необходимости объясняться, столкнувшись с вскинутыми вверх бровями и вопросительным взглядом, продолжил:       — Он шугается прикосновений, не смотрит в глаза, бесится из-за беспорядка, но сам босиком носится где попало! Ведёт себя… иначе.       — И ты решил, что это повод вешать ярлыки? Взгляд Чана скользнул по его запястью. Когда ветер отодвинул рукав, на коже всплыл миниатюрный кит. Чан почти невольно улыбнулся, но затем заметил размытые гематомы, и улыбка осела.       — Я не… — Минхо запнулся.       — Тогда зачем ты рядом с ним? Молчание треснуло.       — Потому что он… необычный, — признание вылетело быстрее, чем он успел укрыться от этой правды. Чан посмотрел на него так, как смотрят взрослые, когда вдруг узнают в другом ребёнке себя или когда ловят его с поличным. И в Минхо вспыхнула отчаянная злость. Ведь он не был ребёнком. Или от чего-то старался им не быть.       — Получается, теперь это особенность, — Чан прищурился от робкого солнечного луча, прорвавшегося из-за туч. Тонкие морщинки у глаз сделали его взгляд ещё теплее. — Думаю, на твой вопрос я ответил. Минхо нервно пережевал его слова с особым недоверием и вязко сглотнул тугим комком, словно горькое лекарство от простуды. И вместо того, чтобы подавиться их весом, неожиданно громко чихнул. Чан прыснул смехом. Тёплая кофта слетела с его плеч и с рвением набросилась на чужие, оседая в легких запахом сигарет, пыли и дыма. Как будто провела у костра ни одну ночь. Тёплая броня больше на несколько размеров быстро согрела. Минхо продолжал задумчиво дёргать кончиком носа. Железная дорога, по которой они шли, дышала ржавчиной и сырой землёй. Сквозь шпалы пробивалась трава, по ней шуршали сонные насекомые. Ещё немного и поползут по ногам.       — Я могу подыграть ему… Но никогда не пойму, как он видит этот мир. Что-то холодное и тревожное зашевелилось в груди, раздвигая ребра холодными лапами. Возможно, он где-то подцепил огромного клеща?       — И не нужно, — Чан наклонился ближе. — Просто будь рядом. Этого достаточно. Место пришлось уступить приближающемуся поезду — схватившись за руки, они ловко спрыгнули на землю и пробежались по склону. Товарняк промчался мимо с грохотом, отбивая по груди рельсовый гул. Листья закружились в воздухе и парочка даже упала на голову. Когда шум стих, Чан продолжил тише обычного:       — Когда мы встретились, ему было лет тринадцать, не больше. В то время он едва понимал себя. Но от чего-то подпустил меня ближе. И я благодарен ему за это. Потому что он показал мне то, что я сам никогда бы не нашёл. Минхо растерянно замолчал. Перед глазами снова проплыло серое море — ленивые волны одной и той же неуловимой мысли. Глаза Чана просты: холодный белок, тёмная радужка, зрачок в центре, как по анатомическому атласу. Но стоит приглядеться и найдешь в них маяк — тот самый ровный ориентир взрослости и устойчивости, который одновременно притягивал своей ясностью и отталкивал тяжестью ответственности, брать которую уже не хватало сил. Из глаз Джисона выныривали киты — большие, неуправляемые чувства, — и роговица расплывалась тихим приливом, смягчая очертания мира в радиусе нескольких километров. Минхо понимал каждое сказанное слово, каким бы горьким оно ни было, но всё ещё боялся открыть дверь к осознанию чего-то столь непонятного. Даже постучать в неё казалось чем-то страшным: вдруг, ответят? Сердце прижималось к задней стенке — маяку, и с трепетом рвалось вперёд — к морю. Взгляд бегал по Чану и его тёмным радужкам, в поисках ответа, которого не было. Он не заметил как во рту оказались какие-то кислые ягоды, которые Чан, вероятно, украл с ближайшего куста и щедро поделился ими. Сигарета потухла, оставляя в воздухе тонкую струйку дыма.       — Иногда мне кажется, — задумчиво вздохнул Чан, — что дело не в Джисоне. А в нас.

* * *

13 августа, 2010 год. В доме Лили всегда стоял сладковатый запах ванили. Будь то шампунь, дешевые духи, которые она то и дело таскала без спроса, или те самые сырники, которые вечно остывали на кухонном столе и никогда не заканчивались. Иногда он перебивался пылью старых книг. В этом приторном убежище они и укрылись от дождя, что барабанил по крыше и стекал вниз тонкими струйками. Сухость в обмен на тесноту казалось более чем приемлемой сделкой. Книжная полка недавно потеряла один из своих молочных зубов — в идеальном алфавитном ряду зияла пустота. Соседний корешок тоскливо накренился, в то время как пропажа — потрёпанная жизнью тонкая книга, со страницами цвета некрепкого чая, — лежала у Лили на коленях. Раскрыв хрупкие, поскрипывающие сгибами страницы, она погрузилась уверенно поглощать предложение за предложением. Сначала на французском — мягкие и звенящие слова вливались в уши тонкой мелодией без стыков и пауз. Затем, пользуясь встроенным с рождения переводчиком, ловко перешла на язык, знакомый всем. Её голос менялся, становясь то строгим, то звёздным, то мудрым, то детским. Ей удалось прожить десятки судеб: пилота, короля, лиса, Принца и Розы. Чан точно помнил, что у него была такая же исхудалая книга в детстве. Если тогда она пестрила разноцветным картинками — эксклюзивное издание, которое мама с таким трудом выпросила у знакомого коллекционера, ещё не зная, что ни одна книга не будет для её сына подарком, — то сейчас, он был уверен, все они выцвели до блеклых прямоугольников. Поди гадай, изображена там рука или чей-то глаз. Он никогда не мог осилить даже первый абзац — буквы ускользали, строчки то прыгали, то вращались в нелепой карусели, и текст превращался в полнейшую белиберду, от которой мутило. Только спустя десять лет сюжет, как оказалось, любимой книги Лили, наконец прояснился, нашёл удобное место и в его памяти. Он слушал с закрытыми глазами, медленно перебирая в пальцах самодельное кольцо из проволоки, подобранное на берегу. В момент, когда Лили добралась до кульминации, окрашивая текст своей отзывчивостью и эмоциональностью так, что по коже защебетали мурашки, кольцо выскользнуло и упало ей на колени. Лили сразу прервалась, словно сюжет перестал её волновать, о чем Чан очень скоро пожалел — ему так хотелось узнать чем же закончилась история, которую не поймет ни один взрослый. Она захлопнула книгу, подхватила блестяшку и ловко надела её на безымянный палец. Рассмотрела руку со всех сторон и… звонко рассмеялась.       — Теперь, как положено, нужно дать клятвы! — её слова несерьёзны, обильно пропитаны сладковатым, не обсохшим на губах, сгущенным молоком, как сырники, засыхающие на кухне. Но Чан вдруг встретился взглядом с собственной серьёзностью: он всегда выполнял обещания. Соседняя комната обросла пылью и вещами, смысл которых мог понять далеко не каждый. Точнее, практически никто, за исключением парочки человек, по нелепой случайности сообразивших зачем в вазу для цветов были вставлены цветные карандаши. Полки ломились от книг с облезшими корешками, на некоторых виднелись жирные отпечатки — их точно листали грязными пальцами. На подоконнике стояли фиалки, со всей брезгливостью воротящие нос от чудаковатой вазы. Их листья касались стекла, то ли поглаживая, то ли норовя выбить их из рамы. Настольная лампа проливала свет на ковёр с узором переплетённых звёзд и лун; в этом свете даже пылинки в воздухе вальсировали. В углу стояло протёртое до пружин кресло, неизменно укрытое мягким синим одеялом. Через всю комнату свисала яркая гирлянда, похожая на ту, что Лили однажды принесла на маяк. Слишком много живости, от которой рябило в глазах. Больше, чем в самой Лили. Уже через пять минут у Джисона закружилась голова. Он устроился на диване рядом с Минхо, бездумно толкая жёлтый скейт на четырёх колёсиках красным носком своих кед, чтобы немного отвлечься. В ответ тот покорно откатывался и возвращался обратно, играя с ним.       — Болит? — Минхо зашевелился, отрываясь от спинки дивана. Он наклонился, задержав взгляд на коленях, с которых не сходили кровоточащие царапины. Недавно Джисон в очередной раз проехался ими по асфальту. Тот отмахнулся, пробормотал что-то в ладонь, которой прикрыл потрескавшиеся губы. В последний раз толкнул скейт как можно сильнее, чтобы тот укатился и больше не возвращался. Подмяв под себя ноги, он заглянул в лицо Минхо: на щеке аккуратно держались два голубых пластыря с овечками. Других в этом доме не нашлось. Обычно чужие синяки не болят на тебе, но у него болело. Ровно в тех местах, где кожа цвела фиолетовым.       — У тебя, н-н-наверное, сильнее, — досадно подметил он, прикусив губу. — Почему... почему он бьет тебя? Вопрос даже не задержался в голове. Следом выросли новые — ещё более прямые и бестактные.       — Потому что… хочет тебя ударить? Но он должен л-любить тебя. Или… — пауза, — Я не понимаю. Минхо споткнулся, сидя на ровном месте. Его плечи перестали размеренно двигаться, а длинные ресницы задрожали в частых морганиях.       — Я… Я не знаю, Джисон.       — Твоя бабушка разрешает ему?       — Он её сын.       — А твоя... твоя мама?       — У меня нет мамы. Тишина густеет, дышать становится все труднее. И окно не открыть — в таком случае придётся не задохнуться от собственных мыслей, а утонуть в ледяных слезах облаков. Дождь упорно не хотел заканчиваться. На поляне, запрятанной в лесу, на теплом пледе, с букашками в волосах, Минхо чувствовал себя защищенным. На миг ему показалось, что он больше никогда не столкнётся со страхом и отчужденностью — настолько крепок был щит, сотканный из чужих улыбок. Но это пространство и этот беспорядок сделался чужим за считанные секунды. Лишённое смысла отвращение липло на его щеки, кусало ранки, заставляло свежие синяки саднить и тянуло за собой. От сладковатого запаха стало дурно. Он вскочил, но не успел уйти — чья-то рука перехватила запястье. Встретившись со своим родителем, нарисованный кит точно засиял, и жилка на пульсе учащённо забилась. Холодные, костлявые пальцы обвили его кожу так крепко, что легко могли перекрыть кровоток. Пара минут в таком положении — и она покроется иголками.       — Ты… останься. Будь Минхо один, то обязательно бы поверил, что призраки от скуки захотели напугать его своим шепотом. Но источником отчаянной просьбы был никто иной как Джисон, который даже не поднял глаз. Минхо посмотрел на него с лёгким удивлением, обрастая с ног до головы вопросами, такими же бестактными и неуклюжими. Неужели, это заразно? Отвращение к этому месту и желание прильнуть к чужому плечу разрывало его напополам. Он бы ничего не потерял, если бы захлопнул за собой дверь, переждал ливень на кухне в компании свистящего чайника и пошлепал домой по свежей грязи. Только свои кроссовки, которые пришлось бы выкинуть после подобного эксперимента. Но было ли ему куда идти? Между пропитанными сладковатым запахом стенами и возможностью наткнуться на отцовский кулак в любом уголке его небезопасного дома, он выбрал первое. Отвращение ослабило хватку и, нахмурившись, покинуло помещение, возможно, не так надолго, как хотелось бы. Уж точно не навсегда. Минхо вернулся на диван. Молчание встало между ними плотной стеной, как зимний плед, спасающий от холодов. С одной стороны тепло, с другой — скинуть бы его подальше, а то слишком тяжелый.       — Мне страшно, когда... когда ты плачешь, — вдруг признался Джисон, сжимая его руку. — Я не знаю, что должен д-д-елать. Не знаю, как помочь, — он всматривался в родинки и красные пятнышки на чужой коже, туда, где могло болеть. — И злюсь на тебя. Минхо повернул голову. Подался чуть ближе, так что их колени соприкоснулись.       — Когда мне больно, я хочу почувствовать чье-то тепло. От долгого молчания заалели щеки. Он прикусил губу, моментально жалея о сказанном откровении. Растерялся ещё сильнее, когда Джисон вскочил и забегал по комнате в поисках чего-то важного. Жмурился, бормотал, шарил по углам, в упор не замечая пропажу на кресле — любой бы постарался сделаться незаметным, лишь бы его не трогали. Наконец стащив одеяло, он торопливо расправил его и слишком резкими движениями укутал Минхо. Пару раз чуть не попав ему по носу.       — Теперь тепло? — взвинчено уточнил он, усаживаясь обратно. Минхо моргнул один раз. Второй и третий, честно пытаясь понять логику происходящего. Смысл сказанного на эмоциях, вернулся к нему, как брошенный кем-то мяч, попавший прямо в грудь. Он сказал про тепло — и Джисон принёс ему одеяло. В буквальном смысле. И от этого нелепого жеста грудная клетка набухла, как губка. Джисон все ещё смотрел на него в ожидании, чуть нахмурившись. Минхо сдерживал мягкий смех. Уголки его губ дрогнули, готовые расцвести улыбкой, и столкнулись с ямочкой. Но улыбка сорвалась — неуверенный, быстрый поцелуй лёг ему на щеку, оборвав мысль на полуслове. Глаза непроизвольно расширились. Джисон, испугавшись собственных действий, спрятался в его плече. Тёрся носом о покрывшуюся испариной шею, будто поражённый чесоткой. В ноздри ударил цитрусовый аромат. Мандарины он не любил, и каждый новый год надеялся, что мама принесёт с работы какие-нибудь яблоки. Может, Минхо в детстве переел их, что пропах с головы до ног? И хоть запах до сих пор казался чуждым, воспринимался не так остро, как раньше. Минхо не шелохнулся. Все так же сидел с ровной спиной, чувствуя, как ледяная корка под его кожей начинает таить. Отвращение громко цокнуло, грозно топнуло ногой и ушло прочь. Дверь тихонько скрипнула.       — А вы что, медитируете? — заинтересованно зашептала Лили, просунув голову в щёлку. И хоть любопытство в ней било фонтаном, заходить она всё же опасалась.       — Уходи, — пробормотал Джисон, не поднимая лица от плеча Минхо.       — Я принесла тебе новую наклейку, грубиян, — Лили грозно дошла до дивана. По её телу скользила пижама с крыльями летучей мыши. Злобно вложив в его ладонь смешного человечка из старого мультика, она оживилась, вспоминая самое важное:       — А ещё твоя мама звонила! Просила тебя переодеться, если промок, — загнув один палец, она следом загнула второй, — И не забыть поесть. Джисон недовольно нахмурился, полностью уткнувшись в Минхо.       — Эй, это же моё одеяло! — заметила Лили перед самом выходом.       — Нет, моё, — глухо возразил Джисон. — Просто ты всегда на нём... на нём спишь.       — Вот именно, значит моё! — фыркнула она, но глянув на них, смягчилась. В этот раз она уступит. — Я оставлю вам сырники, — попутно забирая необходимые вещи, тараторила она. — Только не перепутайте, с изюмом — мои! Дверь снова закрылась, вместе с ней и щёлкнул выключатель. Дождь всё так же шумел. Только в комнате стало тепло. И темно.       — У неё с-странные пижамы, — заметил Джисон, шмыгнув носом.       — Особенные, — поправил Минхо, наконец улыбнувшись. И Джисон — совсем чуть-чуть, почти не заметно — улыбнулся в ответ.

* * *

15 августа, 2010 год. «Срочное соо… тревога!..» «…сообщение. ожидается…» «Сро… Шторм…» «Шторм!!!» За каждым действием следом шли последствия. За каждым действием скрывалась причина. Откуда она вырастала? В какой момент считала необходимостью объявить о себе? Насколько опасно её упустить спросонья? Работа на маяке не прощала подобных ошибок. Мониторить просторы морей, оповещать о чрезвычайных ситуациях, о любом колебании капризных волн — прямые обязанности любого, кто заступает на смену. И с приходом подобных задач так же быстро уходила способность видеть сны. Говорят, человек может прожить без сна не больше недели, Чану казалось, что он побил все рекорды, в последний раз сталкиваясь с крепким сном в средней школе. Ответственность, возложенная на его плечи, не предполагала другого пути. В эту ночь море заходилось неугомонным криком. Отливы все дальше, приливы все ближе, и с каждым новым циклом, неизбежность шторма росла. Глаза нельзя смыкать ни на минуту. Проглядишь риски — не только подвергнешь опасности себя, но и подведёшь других людей, доверчиво вложивших в твои ладони свою судьбу. Чан чихнул в очередной раз. Стойкий запах сладких духов, перемешанных с пылью, никак не выветривался. Лили ушла совсем недавно. Будь её воля, осталась бы спать на диване или том же полу, но допустить подобного Чан не мог. Стол был усыпан листами, исписанными аккуратным почерком — записанным под диктовку текстом и нотами, звучание которых проносилось в голове при одном взгляде на них. Папка с отчетами и техникой безопасности с неряшливой подписью спряталась под креслом-качалкой. Он выглянул в окно ещё раз, отмечая усиление характера воды на несколько баллов. Фонарь на верхушке закружился красным светом. Шторм наступал на пятки, но это был далеко не первый и не последний раз. И с ним можно было справиться, придерживаясь выверенных действий, выученных до автоматизма. Чан приложил все усилия, чтобы не допустить никаких происшествий. Как минимум, так казалось на первый взгляд.

* * *

За каждым действием скрывалась причина. Откуда она вырастала? Шторм образуется в результате сложных взаимодействий между различными атмосферными процессами. Это Минхо уяснил особенно хорошо, когда отвлекал Чана от сна по его же просьбе в один из вечеров, и сам клевал носом на монотонном кресле-качалке. Причин было несколько. Различие в температуре и давлении воздуха: когда тёплое встречает холодное возникают сильные ветра. А за ними всегда скрываются последствия. Наличие влаги в атмосфере. Странное дело, но она всегда появлялась внезапно. Влажный воздух поднимался вверх, охлаждался и конденсировался, образуя облака и осадки. Иногда её приход очищал дыхание. Иногда она оседала на глазах туманом, сквозь которой даже не было видно собственных дрожащих рук. Взаимодействие атмосферы с океаном. Потоки, течения, испарения, — факторы, которые по отдельности невинны, но в сочетании вызывают разрушение. Во мнениях они расходились всё чаще и чаще за последний год, в таком случае конфликта было не избежать. Эти пункты мелькали у Минхо в голове один за другим, пока грязь, асфальт и песок дрожали под его босыми ногами. Они сами знали путь к ответу, который он так отчаянно пытался найти. Между вдохами рука вытерла подтекающий нос. То ли слизь, то ли кровь, Минхо не разглядел в темноте. По ощущениям разницы не было. Схожесть — главный фактор для объединения людей, как и различие в температуре и давлении воздуха, наличие влаги в атмосфере и её взаимодействие с океаном для формирования шторма. Схожесть порождала искреннее чувство радости. Достигая нужной точки, скрепляла грудные клетки прочным магнитом. Но если её не получалось нащупать, то магниты переворачивались отрицательными зарядами и любое понимание испарялось по щелчку пальцев в этот же момент, как туман после прихода солнечных лучей. Будь то природные катаклизмы или человеческие характеры, исход был один — шторм. Он наступает, когда мнения расходятся. Когда влага подступает к глазам, когда воздух наполняется криками, когда никто не слушает. Возможно, кто-нибудь другой смог бы привыкнуть к этому, кто-то — хотя бы смириться. Но Минхо был собой — семнадцатилетним мальчишкой, сжимающим зубы каждую ночь, чтобы выдержать боль под ребрами, запах спиртного, разъевшего его слизистую, очередной удар и очередное унижение. Был ли смысл терпеть? Содрогаясь в собственных всхлипах, любой ищет успокоение. Ноги сами привели его к берегу, омываемому буйными волнами с пенной бахромой, похожей на зубастые узоры. Было ли способно море успокоить его так же, как Джисона? Что вызывало блеск в его глазах при взгляде на него? Почему оно так отзывалось в нём? Грудь сжало в попытке поглотить как можно больше воздуха. Влажного, резкого, холодного, настолько острого, что с легкостью прорежет горло при желании. Несмотря на эту колкость, его не хватало. Жадные, рваные глотки не прекращались ни на секунду, но облегчения не приносили. Тело отчаянно продолжало цепляться за возможность дышать, даже если самому Минхо этого не хотелось. Колени подогнулись. Боль от удара уже совсем не ощущалась, а грудь всё ещё драло в неведомой обиде. Возможно, если он опуститься лицом в воду, всё наконец стихнет? Хотя бы смоет с себя кровь. На маяке горел свет. Такой яркий, режущий воспалённые глаза. Наверняка, Чан не спал, зарывшись с головой в делах, даже не предоставляя себе возможности отдохнуть. Если Минхо придёт туда ему будут рады? Ему помогут? Если отозваться на его свет, на его надёжность и защиту, тогда станет легче? Но ладони уже омывал кусающий, ледяной прилив, жадно слизывая с костяшек засохшую кровь. Уйти отсюда Минхо уже не мог. «Если море зовёт — не отказывайся.» Из груди вырвался отчаянный хрип.       — Дурацкое, глупое море! — по влажному песку, вновь вздохнувшему на несколько секунд во время отлива, прошёлся робкий удар кулаком. Затем более яростный, пока земля не начала принимать удары как должное. — Ненавижу! Ненавижу, ненавижу! Наступила тишина. Отголоски его звонкого крика пробежали по поверхности воды, как брошенные камешки. Пена зашевелилась, поджимая подрагивающие губы. Минхо не успел набрать в лёгкие воздух. Волна, шумная, высокая и бесстрашная, грозно возвысилась над ним, распахнув беззубую челюсть, и захлестнула в свою огромную пасть. Сомкнулась на шее жестом громогласной обиды. Он оглох, в самом деле оглох, провалившись в вязкую тишину. Ещё немного и барабанные перепонки разорвёт от давления. Всё перемешалось: мысли стекали в горло, дыхание пульсировало в голове. При попытке вдохнуть, трахея заполнялась заливающимся смехом воды. Её было слишком много. Она лезла в нос, в уши, в рот, под веки. Забиралась в каждую щель и трещину, смывая кожу и отбирая контроль. Оттолкнуться Минхо не мог — опоры под ногами больше не было. Только ледяная пустота, не имеющая дна. Руки тщетно барахтались, не находя за что схватиться. Море толкало его вверх, потом снова тянуло вниз, играясь, преграждая любой путь к отступлению. Наверное, подобный страх испытывали ящерицы, зажатые в замок его рук? И поэтому отбрасывали хвосты? Волна подхватила под плечи, развернула, опрокинула, швырнула на глубину, а затем, словно спохватившись, метнула обратно к поверхности. Как ребёнок, со злости выкинувший любимую игрушку. Лёгкие горели, грудь сжалась, как кулаки, что минуту назад били песок и часом ранее отталкивали пьяного отца. Сознание уплывало всё дальше, охваченное головокружением и тошнотой. И в этой холодной пучине на миг стало так тепло. Словно кто-то укрыл его синим одеялом из дома с тошнотворным сладким запахом. Улыбки родителей, эхо детских шагов, бабушкины руки, мамины сказки, двор, детский сад, друзья, смех, школа, обиды, дрожащие ноги, могильная плита, первый фингал. Минхо ударило под дых. Лето, солнце, сигареты, мармелад, маяк, магазин, Лили, Чан, Джисон. Джисон, Джисон, Джисон, Джисон… Как радиопомехи, в его набухшей голове повторялось одно и то же имя. Минхо распахнул глаза. Перед ним раскинулось небо. Звёзды такие далёкие и спокойные, мерцающие сами по себе или в созвездиях, похожие на веснушки на чужих щеках. Он протянул к ним руку. Спокойно. Ему наконец стало спокойно. Казалось, море подавилось им и выплюнуло, то ли признав поражение, то ли смиловавшись. Волна вывалила его на песок, как ненужную кость, приняв за мусор, и сразу откатилась, краснея от ярости. Но в этом была настолько странная мягкость, что ощущение настоящих человеческих рук остро проникло в сознание. Минхо кашлял. Такие сильные приступы не настигали его даже когда он болел пневмонией. Контроль над собственным телом, размякшими руками и ногами, побывавшими в плену морских глубин, вернулся только спустя несколько минут.       — Зачем полез?! Никогда так… Из ушей вытекла вода. В какой момент он снова начал слышать?       — Т-ты знаешь, как холодно ночью? — голос срывался. И кого он может слышать в мертвецком сумраке?       — И-и чем можно заболеть… ты не умеешь плавать… ты мог утонуть… Джисон? Стоял на коленях рядом с ним, дрожа, как осиновый лист. Вода смывала меловую пыль с волос синими каплями, окрашивая их в натуральный оттенок, стекала по подбородку, одежда липла к телу. Он яростно вытирал ладонь о мокрые насквозь штаны. От того, что и он был босиком, Минхо захотелось нелепо рассмеяться. Вокруг валялись листы — рисунки, разлетевшиеся из папки, как обуздавшие сладость полётов, птенцы. Большинство из низ размокло, в другие въелась грязь. Грозный взгляд и пылкая речь не вязались с мягкостью пальцев на запястье. Эту крепкую хватку Минхо стерпел даже если бы участок кожи был сплошь окутан синяками. Мурашки пробежали то ли от неё, то ли от того, что он чуть не умер. Ему казалось, что он всё ещё в воде, все ещё задыхается, что его легкие все ещё разбухают, грозясь лопнуть, что шёпот прибоя все ещё звучит где-то под рёбрами вместо колкой боли. Он поднял свободную руку и, будто невзначай, стёр пятно грифеля со скулы Джисона. Пальцы обожгло теплом. Джисон вздрогнул и замолк.       — К-к-к… — попытался сказать Минхо сквозь стучащие друг о друга зубы. У него не осталось сил.       — Что? — Джисон наклонился ближе. С губ Минхо сорвалась кривоватая, почти детская улыбка. Он поднял их сомкнутые руки.       — Кит… уплыл. — прохрипел еле слышно. На его запястье действительно осталась только размазанная синяя линия, в которой слабо угадывался хвост. Джисон смотрел на неё пару секунд, пока впервые за всё время не разразился громким смехом, от которого волны отступили ещё на несколько шагов. Если бы сейчас было утро, то металлические брекеты обязательно бы подмигнули солнцу.       — Я приручу тебе нового, — пообещал он тихо, уткнувшись лбом в его плечо. Фингал под глазом, тело, бьющееся от адреналина, ноющие суставы и костяшки — всё это стало неважным. Внутренности обожгло похлеще, чем лёгкие. В самом центре живота, чуть выше пупка, что-то дрогнуло. Минхо подумал бы, что это голод, если бы не почувствовал нечто другое. Смысл был не в море. Он бы никогда не нашёл себя ни в нём, ни в маяке. Лишь потому, что так нелепо потерялся в Джисоне. В его глазах, в которых плескался самый настоящий океан, пронизанный несоизмеримым количеством чувств. И если ему суждено утонуть, то только в нём. В окне маяка сверкнула пара глаз. Свет внезапно погас.