На глубине 140 метров

Расскажи мне сказку про выбросившихся на берег китов. О чем плачет Хан Джисон.

«Когда мы осмыслим свою роль на земле, пусть самую скромную и незаметную, тогда лишь мы будем счастливы. Тогда лишь мы сможем жить и умирать спокойно, ибо то, что дает смысл жизни, дает смысл и смерти»

©Антуан де Сент-Экзюпери

Сборник эссе Планета людей

14 сентября, 2018 год. Один из дурацких сайтов, на который Минхо ненароком наткнулся перед сном, мучаясь бессонницей накануне пятой рабочей смены подряд, уверял, что человеческая память стирает черты лица других людей спустя несколько лет. У каждого это время определялось по-разному: кому-то хватало года, кому-то было мало десятилетия, а кому-то и этого оказывалось недостаточно, чтобы вычеркнуть значимого человека из своего сознания. Минхо отнёсся к прочитанному с привычным скепсисом. Перевернулся набок, выдохнул короткое, раздражённое «бред», погасил яркий экран телефона и, все еще чувствуя неприятную рябь в глазах, прикрыл их, надеясь провалиться в сон и забыть сегодняшний день, как можно скорее. Вот только строки из статьи упрямо всплыли в памяти вместе с лицом, мельком выхваченным из толпы. Минхо с трудом дошёл до магазина, все время ловя себя на желании развернуться и уйти. Если тот узнаёт его, то щеки обязательно покроются румянцем от немого осуждения. Но ничего необычного там не оказалось. Как он и ожидал, от прежнего магазина ничего не осталось. Цепь лежала пустой, наверное, уже несколько лет, только она и подсказывала, что когда-то здесь жила собака с мокрой шерстью и клещами. Колокольчик сняли — приветствовать было некого. Окна разбиты, свет уже давно не горел. Кажется, он вовсе был заброшен. Кому вообще могла быть нужна эта разваливающаяся старая коробка, размером всего в несколько машин, когда вокруг все давно пестрело вывесками, неоном и кричащими цветами? Об этой работе Минхо вспоминать не хотел. Ведь он офисный клерк, годами не получающий повышения, потому что от ежедневной рутины тошнило, а прикасаться к ней не хотелось совсем. Разве он мог когда-то раскладывать продукты по полкам, клеить ценники, искренне болтать с детьми и стариками, а потом прятаться в подсобке с... ...С очертаниями их небольшого городка, которые на удивление ярко начали проматываться в извилинах старой пленкой, не осталось почти ничего общего. Особенно, ближе к центру, до куда приходилось добираться на трамвае. Вместо блошиного рынка, наполненного стаей мошек и запахом тухлой рыбы, там расположились кафе, забитые людьми, которые сновали между столиками, как назойливые комары; магазины, наполненные морскими сувенирами, морепродуктами и одеждой, безликие палатки, то ли с мороженым, то ли с напитками. Разобраться Минхо не успел. Взгляд зацепился за человека, стоящего в паре метров, через несколько сутулых спин. Лицо вспыхнуло на задворках памяти и тут же отпечаталось в глазах нелепым бельмом. Губы приоткрылись в немом жесте и в этот момент Минхо перестал слышать шумные разговоры, крики и смех. Осталась только кровь, гулко стучащая в висках, и собственное сердце, колотящееся в груди. Столкновение с прошлым всегда приносило ему странную эйфорию, иногда даже приятную. Но сейчас это чувство не окрыляло. Оно парализовывало. Лунатик с бардаком в голове. Единственное, что отличалось — аромат дорого парфюма. Воспоминания, навалившиеся одно за другим, как пожелтевшие листья с веток, слова, смысл которых был ещё более нелепым, чем их звучание, схватили за горло. Он так старательно прятался от них и так глупо провалился при первом же капризе судьбы. Отвратительно. Тошнота подкралась к желудку.       — Минхо? Память. Черты лица не задерживаются в ней надолго. Просто у каждого свой срок. В кафе было слишком много людей, слишком много шума, от которого воротило, и духоты, которая не позволяла дышать. Уличные столики приносили больше комфорта, там хотя бы ветер приводил в чувство. Минхо постукивал по чашке с дешевым кофе. Если та была чистой, ему однозначно повезло. Взгляд упирался в дряблую поверхность столика. Засохшие липкие пятна, от которых никто не пытался избавиться, трещины, забитые пылью и чем-то неразличимым. Он разглядывал их с болезненным усердием, поднимать глаза было куда страшнее. За эти годы он разучился смотреть на людей. Корни разных деревьев переплетались друг с другом под землёй, образуя целые системы. Одни помогали, передавая полезные вещества, другие, наоборот, пропитывались жадностью, забирали все самое лучшее себе, обрастали паразитами и не давали шанса новым росткам. Поддерживать зрительный контакт — врастать в людей, переплетаться с ними корнями. … не боялся подхватить болячку, не боялся быть задушенным кем-то более прожорливым, просто… Ломать себя, идти наперекор желаниям и собственным чувствам, подстраиваться под ожидания, не выбиваться из привычного ритма общества стало такой же вымученной рутиной, как звон будильника, подгоревший тост и остывший чай с корицей на завтрак, рабочие дела, тесный транспорт и сон — если повезет не столкнуться с бессонницей, ухмыляющейся в дверях спальни. И всё же он заставил себя. Сломался очередной раз. Поднял взгляд, но только до чужих рук, сжимающих картонный стаканчик. Кольцо на безымянном пальце. Хоть у кого-то сложилась жизнь, в отличие от Минхо. Еще один образ, более мутный, то и дело ускользающий, ударил в затылок: девичье лицо, светлая челка, атласные ленты, синие едкие тени с блестками. Почему он помнил это? Мысль исчезла так же быстро, как и появилась, стоило официанту подойти к их столику, чтобы рассчитаться. В чужих руках оказался кошелёк — дорогой, кожаный. Помимо купюры из него выглядывала выцветшая фотография. Взгляд его был отстранён, направлен куда-то вглубь поляны, где другие не замечали ничего кроме малинового куста…       — На тебя плохо влияет ультрафиолет, — произнёс … неожиданно серьёзно. …но Минхо хотелось сорвать эти ягоды, сжать их между зубами, пока не лопнут, сжевать до одной и двинуться навстречу неизвестному. Увидеть то, что обращалось невидимкой при едва заметном проблеске открытых глаз. Минхо зажмурился, с трудом сглатывая ком, вставший поперек горла. Почти всё стерлось, почти все детали исчезли из его памяти, он спрятал их где-то глубоко, но, к сожалению, не вытравил до конца. Они выжили, как тараканы, и заполнили всю голову. Их было настолько много, что, казалось, вот-вот полезут из ушей. Вдох и последующий выдох дался с особым трудом. В частых морганиях не было смысла, ни одна соринка не пряталась в его глазу, но он продолжал совершать их, упрямо не поднимая взгляд выше чужой груди.       — Зима тогда была холодной, — раздался голос. Более хриплый, глубокий и оформленный. Совсем не такой, каким его помнил Минхо, несмотря на то что голос забывался первым, — В этом году тоже. — по привычке определил он. Не требовалось уточнять о каком времени идёт речь.       — Ты должен был приехать восемь лет назад. Упрёк, с которым невозможно спорить. Только проглотить, как твёрдый ком в горле. Это выглядело как насмешка: приехать в его день рождения, в годовщину того, о чем нельзя было вспоминать. Ведь он должен был перешагнуть порог семнадцати лет, а не застрять в нём навсегда. Еще один короткий вдох. Непроизвольная задержка дыхания. Еще немного и его настигнет головная боль от кислородного голодания. Собеседник больше ничего не сказал. Лишь снял чехол с телефона, такого же дорого, как и сумка. Минхо успел отпить кофе, скривившись от горечи. Хотелось вылить его в ближайший куст, но портить экологию он не стал, следуя странным заветам, появившимся в голове восемь лет назад. Сложенная пополам потрёпанная бумажка, перелетела через стол и уткнулась уголком прямо в чашку. Минхо нахмурился, убеждая себя, что дрожь в руках всего лишь последствия попавшего в кровь кофеина. Плечики пальто на спинке стула пугающе скукожились. Сердце ударилось о ребра и замерло, когда он увидел неровные строчки. Он мог бы списать их на поспешность, если бы не узнал почерк — особенный. Кусочки пазла сошлись. Если бы не выдержка, его бы вырвало прямо на этот дряблый стол.       — Ты… — он наконец поднял взгляд, чтобы встретиться с чужими глазами. Холодный белок, тёмная радужка, зрачок в центре, как по анатомическому атласу. Зрелость, устойчивость, ответственность. Теперь более явная и более крепкая. В них плескалась отстраненность, обида и… странное, неуместное тепло? Потеряв все игрушки и однажды найдя хотя бы одну из них, даже самую ненавистную, ты всё равно радуешься. Связь с прошлым была важна для каждого. Не забыть, не растерять юность с запахом цветов, нагретого асфальта и приторной ванили.       — Не переживай, — собеседник махнул рукой, смачивая губы языком. — Забыл? Я всё равно бы не смог её прочитать, даже если бы нашёл на это силы, — тяжёлый вздох прорезал его грудь, и устойчивый взгляд утонул в отражении чая. — Только Лили читала. И мама. Лили. Конечно. Именно так звали этот мутный девичий образ. Бумага могла протереться за это время, но синяя шариковая ручка — нет. Хотя, лучше было использовать перманентный маркер. После каждого моргания в сознание влетала новая строчка из странной записки. К середине Минхо прикрыл рот ладонью. В его возрасте не полагалось дрожать у всех на виду.       — Мне хочется обвинить тебя, — выдал собеседник, прищурившись, когда понял, что тот закончил.       — Ты имеешь на это право, — тихо ответил Минхо, увидев рисунок, аккуратно уместившийся после текста. Моргнул, как будто это помогло бы забыть. Он аккуратно сложил записку, возвращая ей прежний вид, и сунул в карман пальто. Прикосновение к ней ошпарило пальцы. Он не хотел новых ожогов. Так же, как и не хотел забывать её в этом шумном месте. Слишком личное. Пустота внутри горела, разъедая рёбра.       — Это неправильно и не имеет смысла сейчас, — собеседник раздражался слишком быстро, наверное, это было последствием трудностей взрослой жизни, но так же быстро остывал, — Тогда мне пришлось бы винить и себя. Ты стал для него опорой. Органами чувств, с которыми он никогда не умел ладить. И в какой-то момент лишил его этого. Кивать на колкую правду совсем не хотелось. Минхо застыл в бездыханной позе, как фотокарточка.       — Он ждал тебя у станции. Целый день. Но ты не приехал. Клеймо, ошибка от который он хотел откреститься. Невыполненное обещание, тюкающее в голову при каждом удобном случае. Причина его вечных бессонниц. Ведь если ты чего-то не видишь, значит этого не существует. В его случае лучше было видеть потолок, чем обрывки чего-то столь далекого и болезненного. Прощание — важный аспект для каждого, без которого рушится опора, теряется смысл сохранившихся воспоминаний. Прощание важно для каждого, но далеко не каждому удаеться его прожить. Ошибки молодости и юного эмоционального сердца.       — Отвези меня к морю, Чан, — на глазах Минхо впервые за долгое время выступили слезы.

* * *

15 августа, 2010 год. Мороз взбирался по коже стремительно, шёл едкими волнами откуда-то изнутри, пересчитывая рёбра. Доберись он до бьющегося сердца, перекрыл бы клапаны без промедления. Будь сейчас зима, их мокрые волосы, конечности и одежда давно бы покрылись хрустящей корочкой льда. Пришлось бы отогреваться кипятком. Но время года дало отстрочку, издалека наблюдая, смогут ли они преодолеть дорогу до дома, оттаять и свалиться спать от усталости, которая уже склеивала веки. Куда ехать, вопроса не возникало. Опасность следовала тенью за подгибающимися ногами. Продрогшие, шмыгающие носами, всё ещё напуганные, они добрались до брошенного у склона велосипеда. Металлический звонок, ударившись о камень при падении, оторвался и откатился в сторону, оставшись там навсегда. Никто и не подумал его поднять. Теперь велосипед стал немым, ценой чужой жизни. Как и рисунки, распластавшиеся на берегу. Безмолвные, осиротевшие, они уже никогда не разразятся смехом во время очередной игры в прятки, не оживут от шороха шагов и тепла пальцев, не подмигнут друг другу тайными узорами. К утру их смоет море, жадно присвоит себе, пока те окончательно не растворятся, потеряв не только голос, не только смех, но и саму форму. Джисон устроился на сиденье, крепко сжав руль, чтобы не упасть и чтобы хоть как-то усмирить дрожь в побледневших руках. Ногами он вцепился в землю, игнорируя педали, добавляя устойчивости второму пассажиру. Минхо неуклюже забрался на багажник, который едва выдерживал его вес. Неудобно и ненадежно, он мог свалиться в любой момент при неудачном повороте.       — Возьми меня за талию, — прошептал Джисон почти себе под нос, будто просьба давалась ему с трудом. Минхо удивлённо вскинул брови, но подчиниться оказалось проще, чем он думал. Его руки осторожно сомкнулись на пугающе тонкой талии. Пальцы очертили каждое ребрышко, выпирающее сквозь кожу и футболку. Наверное, по телу Джисона можно было изучать анатомию. Знакомые участки дороги проносились перед глазами размазанными пятнами. Их вид приносил странное успокоение. Как и дыхание, которым Минхо опалял чужой затылок, как и бьющиеся сердце, напоминающее о том, что он все ещё жив, как и возможность слышать: шорох колёс по земле, проезжающую мимо машину, скрип дверей, обрывки личных разговоров на участках, ветер в волосах и даже уханье сов в далёком лесу. Он жадно прислушивался к каждому звуку, убеждаясь, что все ещё принадлежит этому миру, что под ногами — земля, а не бездонная, сжимающая глубина. И впервые за этот вечер ему стало легко дышать. Долгий выдох расслабил мышцы. Плечи опали, шея перестала удерживать голову, и та бессильно склонилась между лопаток Джисона. Тот напрягся всего на пару секунд, пока лоб Минхо в точности не повторил очертания изгибов позвоночника и заломов на футболке. Кривоватая дверь встретила их особым гостеприимством. Стены всполошились, выставив сквозь дерево настырные уши. Привычный сладковатый запах — не такой приторный, как ваниль, более благородный и ненавязчивый — успокаивал не хуже уличных звуков.       — Ну что ж вы так воду любите, простудитесь же и… — захлопотала мама, торопливо оглядывая мокрых мальчишек. В её голосе звучала тихая, сердитая нежность, спрятанная в нотациях. Минхо вдруг подумал, что та же интонация была и у Джисона. Он почти улыбнулся, но губы слегка дрогнули. Возможно, это была всего лишь судорога, остаток страха оказаться погребённым на морском дне. Мамин голос и безуспешные попытки провести ладонью по мокрым прядям растворились за спиной, когда Джисон безмолвно схватил за рукав Минхо, который то и дело скрывал разбитое лицо за волосами, и потянул за собой по лестнице на второй этаж. Комната встретила их сквозняком и шуршанием телевизора, который уже несколько дней подряд крутил одну и ту же кассету с документальным фильмом про животных, временами заедая на одном месте. Едва переступив порог, Джисон стянул с себя футболку и отбросил её в сторону. Минхо споткнулся, превращаясь если не в статую, то в поломанный радиоприёмник точно. Глаз дёрнулся, как ненастроенная волна. Взгляд тут же ускользнул к полу, к стенам, куда угодно, лишь бы не к чужой коже, когда Джисон потянулся к штанам. Кажется, потом он тщательно вытерся сухим полотенцем, но этого Минхо уже не видел. Всё для него было странным. Снимать свою одежду он не спешил, даже когда мороз начал кусать то за ноги, то за руки, то за живот. Тело мелко дрожало. Ему было так холодно и так душно одновременно. Озноб напоминал температуру. Может, взрослые не врали, говоря, как легко заболеть?       — Т-тебе, — хрипло выдавил Джисон, натягивая толстовку. — Тебе тоже нужно переодеться. Казалось, в его тоне и глазах мелькнула взволнованность. Но Минхо не мог сдвинуться с места. Джисон торопливо вытащил из шкафа теплые штаны, которые терпеть не мог из-за начёса и грозился выкинуть каждый раз, и кофту с длинными рукавами, похожую на шерстяное одеяло. Сунул мятый комплект Минхо в руки. Это должно было помочь. Тонуть — больно. Джисон знал это по рассказам рыбаков, жителей города и тех, кому лично пришлось столкнуться с этим, потеряв в морских просторах близких. Минхо испытал это на себе. Наверняка, лёгкие всё ещё саднило, голова кружилась и страх сковывал мышцы. А когда ему было больно, он нуждался в тепле.       — Т-тебе… — Джисон снова споткнулся на том же слове, — тебе нужна помощь? — серьёзно уточнил он, делая несколько шагов навстречу. Минхо резко пришёл в себя, замотал головой, округлив глаза и выставив перед собой своеобразную преграду из рук.       — Я сам. Просто… — он сглотнул, опуская взгляд в пол. — Отвернись. Пауза. Непонимание. Джисон моргнул несколько раз, переваривая услышанное не меньше десяти секунд.       — Зачем? Ответа не нашлось. Объяснять базовые вещи Минхо не привык, полагая, что каждый понимает это подсознательно. Но нет. Джисон был другим. Особенным.       — Мне так будет комфортнее, — устало выдохнул он, совсем тихо, боясь, что стены, услышав это неловкое оправдание, рассмеются. Джисон моргнул ещё несколько раз, но всё-таки отвернулся к окну. Мокрая одежда осталась на полу бесформенной кучей. Никто не знал каким правилам следовать дальше. Неловкость повисла в комнате. За окном потрескивал ветер. Кассета продолжала вещать едва разборчивые фразы. Время близилось ко сну. Из рукавов кофты торчали только кончики пальцев. Минхо сжал края, выдохнул, но не успел сделать и шага, как Джисон вдруг рухнул на ковёр с приглушённым стоном. Свернулся клубком, как озябший под дождём котёнок, которых они частенько находили в пустых коробках. Удивительным образом он сделался в несколько раз меньше, равняясь с атомами. Минхо никогда не нравилась физика, но вот Джисон… Капюшон запрыгнул на голову, намокая от волос. Спать на полу было жутко неудобно, но, возможно, это было ещё одной особенностью? Насколько необходимо вмешиваться в неё? Мысли у Минхо окончательно спутались. Пойдя на жертву, утонули в море вместо него. Если он сумеет вырастить новые — это будет чудо. Жаль, что до загадывания желаний нужно было ждать ещё целых четыре месяца.       — Я могу лечь на… — он осёкся, заметив заваленную игрушками кровать, на которую у него были планы. Губы сложились в немое «о». Выбора не осталось. Его потянуло на тот же ковёр. Он лёг рядом, отзеркалив позу Джисона, только поменяв местами верх и низ. Кончики пальцев ног упёрлись в перекошенный стул. Мир перевернулся, но остался таким же утончённым: сосредоточенные губы, часто вздыхающий нос, дрожащие мокрые ресницы, сосуды на почти прозрачных веках, которые мгновенно опустились, столило встретиться взглядом с расширенными зрачками. Удивительным образом все пространство уместилось в этом лице. Больше не было стен, кровати, шкафов, телевизора, окон, зубастой лестницы, шума мамы на кухне и десятка участков по дороге от моря. Только эти черты. Молчание длилось до тех пор, пока между бровей Джисона не появилась хмурая складка.       — Ты… — он сглотнул, делая ещё один глубокий вздох. — Ты поменял духи?       — Прошлые закончились, — пожал плечами Минхо, — я… Взял у отца. Запах был настолько стойким, что его не слизала ни вода, ни новая одежда. Он остался в волосах, на коже, и, кажется, исходил даже из органов. Такой терпкий, ненавистный и противный, что хотелось заткнуть нос ватой. Джисон заёрзал, застучал ногами по полу, выпуская из груди глухие, долгие стоны. Как будто этот запах душил его, давил на грудь и через ноздри проникал в мозг, задевая в нём важные участки, отвечающие за тревогу. Минхо не знал, как сбавить напряжение. Не знал что ему делать. Он слишком многого не знал, ко многому ещё не привык, это начинало злить. Он ничего не мог поделать, кроме беспокойного взгляда, выражающего сочувствие, который Джисон никогда не сможет считать. Он не был смелым. Сталкиваясь со страхом он закрывал глаза, а не шёл напролом, переча ему так, что тот убегал, поджав хвост. Вместо этого журился до мушек и блеклых пятен. Эта тактика помогала переносить вид занесённого кулака, эта тактика не отпугивала страх надолго, но помогала пережить его пик, звенящий в ушах. Ведь если ты чего-то не видишь, значит этого не существует. Минхо приподнялся, сталкиваясь с комнатой, которая, оказывается, вовсе никуда не исчезла. Он не знал, что искать, но залез в шкаф, ведомый чем-то изнутри, взрослые называли это интуицией. Чутье обмануло его, пришлось попытать удачу в ящике стола. Он нащупал тёмную, мягкую ленту, точно принимая её за спасение. Вернулся к Джисону и сел перед ним на колени. Касаться его было противопоказано, исключением были случаи, когда Джисон тянулся сам. Но в необычных ситуациях придерживаться обычных правил было глупо. Минхо стянул капюшон, пригладил волосы и тут же получил шлепок по руке и резкий, недовольный взгляд, брошенный так быстро, что это можно было счесть за галлюцинацию.       — Не капризничай, — строго сказал он, приподняв чужую голову. Повязка легла на глаза, на затылке появился небольшой узелок. И как только ткань коснулась кожи, Джисон выдохнул. Тьма была безопаснее реальности. В этом они были похожи. Джисон приподнялся, уперев ладони в ковёр. Ещё несколько циклов вдохов и выдохов вырвались из его груди, пока незримое спокойствие полностью не приклеилось к нему. Нащупав фигуру Минхо, он уткнулся острым подбородком в мясистое плечо.       — Больше никогда не лезь в море, — прошептал он устало, потираясь щекой о кофту, пахнущую не дурацким одеколоном, а кондиционером для белья. Тем самым, который они покупали на протяжении десяти лет. — П-пожалуйста. Минхо положил ладони на его спину, вновь очерчивая линию повреждённого сутулостью позвоночника. На фоне продолжала шуметь документалка с кассеты. Теперь стало по-настоящему тепло.

* * *

По-настоящему начинаешь ценить что-то только тогда, когда этого лишаешься. Иначе откуда знать каково жить без того, что так долго шло рядом, держало за руку каждую секунду, становясь незаметной частью тебя самого. Минхо понял это под утро. Он резко проснулся от нехватки воздуха и тупой, пульсирующей боли в висках. Если ему удалось поспать хотя бы часа четыре, это было бы настоящим подарком. Сухой кашель тут же разорвал горло и грудь. От одного воспоминания о прошедшей ночи тело свело короткой судорогой. Казалось, он никогда не сможет откашлять воду, которой на самом деле не было. Рядом, распластавшись на полу, причмокнул губами Джисон. За ночь повязка сползла с его лица, открывая хмурую вертикальную складку между бровей. Он явно был чем-то недоволен. Возможно, громогласным шумом, бьющим по ушам. Протерев заспанные глаза кулаками, он приподнялся, окончательно стянув с лица повязку. Минхо продолжал задыхаться. Было ощущение, что его душат или чего хуже, внутри завелась целая колония муравьёв, ползущих по раздражённым стенкам. От этой мысли по коже Джисона пробежали мурашки. Наверное, как и говорила мама, ему пора перестать смотреть ужастики. И только когда он резко вцепился в рукав чужой кофты, испугавшись, что в груди зреет целый муравейник, кашель оборвался. Минхо начал жадно глотать воздух, так же беспомощно, как тогда, на берегу. Словно его всё равно не хватало, чтобы насытить большие-большие легкие. Он обессилено упал обратно на ковер и почему-то улыбнулся. Джисон наклонился над ним, задержав взгляд на распахнутых глазах и длиннющих ресницах чуть дольше обычного — и лишь потом привычно опустил его к груди, ходящей ходуном.       — Так странно, — заговорил Минхо, глядя в потолок, — Оказывается, я не умею дышать даже на суше.

* * *

Досуг и рутина Джисона были странными особенными. Кухню заливал утренний свет. Мама ушла на работу совсем рано, оставив на холодильнике записку с распорядком дня, которого следовало придерживаться и которую Джисон мгновенно сорвал, едва переступив порог комнаты, смял в тугой комок и выкинул в мусорку. Минхо проследовал за бумажным шариком и забавно похлопал глазами, так выразительно, что даже Джисон прыснул от смеха, не пытаясь этого скрыть. Свет из окон был настолько ярким, что из чужих уст вырвался сдавленный стон. Минхо сначала подумал, что Джисон на что-то наступил, но как только тот злобно задёрнул шторы, понял причину негодования. Слаженные действия скользили друг за другом: вытереть потные руки о полотенце до покраснения, открыть скрипучий шкаф, достать определённую кружку, начатую упаковку соломки, забраться на стол с ногами, прижатыми к груди и начать хрустеть палочками, усыпанными крупицами соли по всей длине. Ни омлета, ни каши, ни тех же тостов. Пускай даже подгорелых. Бабушка часто отвлекалась, и те обиженно покрывались угольной корочкой, заявляя о себе лишь едким запахом. Но чаще всего их было уже не спасти. Сначала Минхо решил, что еды просто нет. Что было странно, ведь мама Джисона проводила на кухне так много времени, будто это было её главным хобби. Открыв холодильник, он убедился в обратном: все полки, даже морозилка, были забиты лоточками, сковородами и кастрюлями. Он нахмурился, собираясь прочитать нотацию о правильном питании. Словно заразился от этой семьи.       — Ты вообще ешь нормальную еду? — цокнул Минхо, доставая кастрюлю с чем-то вроде тыквенной каши. Даже холодная, она пахла так вкусно, что живот послушно заурчал. Он и не помнил, когда ел в последний раз. На вопрос Джисон выгнул бровь, не понимая, что ненормального в соломке? Заставить его поесть оказалось тем ещё испытанием, после которого Минхо окончательно выдохся и устало плюхнулся на стул. Зато, несмотря на крики, пинки и укусы, Джисон всё-таки отправлял в рот ложку за ложкой. Держал он её, к слову, до жути странно — не двумя пальцами, а всей ладонью, сжатой в кулак. Цепляться к этому Минхо уже не стал. Он итак пожертвовал коллекцией наклеек из жвачек за уговоры, и жертвовать чем-то ещё ради манер не собирался. К тому же, очевидно, что это бесполезно. От Джисона и правда было легко устать. Не только его вечные звуки, вылетающие изо рта в самый подходящий и неподходящий момент, от которых не получалось не вздрагивать, но и запинающаяся, восторженная болтовня о море, которую Минхо слышал уже в пятый раз, изводили. Как и воспоминания о том, что едва его не убило.       — …Вот, и ещё… Он прервал монолог тщательно прожаренным тостом, сунутым в чужой рот. Теперь хотя бы можно было спокойно допить чай. К своему же чаю Джисон так и не притронулся лишь потому что тот был заварен не в той кружке. Но, на удивление, спустя несколько дней рассказы о чем угодно, сколько бы не длились и как бы сумбурно не звучали, перестали вызывать что-то кроме улыбки. Минхо знал, что ему не обязательно запоминать слова Джисона, когда тот не запоминает их сам. Они пролетали мимо ушей, пока он любовался, подперев голову рукой. Считал веснушки и отмечал, что их становилось всё больше. Последние дни были удивительно солнечными. Словно штормы и циклоны, насытившись чем-то жирным и мясистым, временно отступили. Веснушки были не единственным, что приковывало взгляд Минхо. Активная мимика, взлетающие брови, дёргающиеся уголки губ, волосы, скачущие то в одну, то в другую сторону, от которых Джисону не удавалось оторвать ладонь. Как и Минхо не удавалось оторвать взгляд от его лица.       — От тебя пахнет. Это была одна из проблем, с которой Минхо мириться не собирался. Затащить Джисона в душ оказалось ещё сложнее, чем заставить его есть.       — От меня пахнет… — бездумно повторил Джисон, не соглашаясь и не споря.       — Когда ты мылся последний раз?       — Когда я мылся последний раз… Точно дразнил. Он завис ещё на несколько секунд, а потом вздрогнул, выходя из оцепенения.       — Мне лень. Раньше Джисон казался легче. По крайней мере, до тех пор, пока не начал царапать пол сломанными ногтями, отчаянно пытаясь избежать смертной казни, когда Минхо тянул его в ванну за ноги.       — Нет, ты меня не затащишь! Даже проходившая мимо мама с набитыми грязным бельём руками, казалось бы, давно привыкшая ко всему, остановилась, вздёрнув брови. Она проморгалась и негромко хихикнула, прикрыв рот ладонью. Кажется, она расцвела так же, как цветок на подоконнике. Джисон обиделся, что она не помогла ему освободиться. Минхо — что не помогла завершить начатое. Сидя в облупленной ванне, прижав колени к груди, Джисон был уверен, что никогда не простит ни маму, ни Минхо, который победоносно улыбался, устроившись на бортике. Он сдувал на Джисона пену с ладони и поливал душем, сочащемся противной водой, от которой волоски на теле вставали дымом, словно у кошки. Вода стекала по волосам и телу, окрашиваясь в синий. Глаза щипало. Единственное, от чего Минхо отказался — просьба Джисона лечь на него сверху. Он чуть не подавился, услышав это. Джисон так и не смог толком объяснить зачем. Из всего сумбурного потока, прерываемого раздражёнными стонами, Минхо понял лишь одно: это расслабляло и снимало напряжение, от которого Джисон был готов лопнуть, как воздушный шарик. И Минхо обязательно бы помог ему, если бы после этого не пришлось скрывать свои заалевшие щеки. Он к такому не привык и первое время удивлялся каждому открытию в чужом поведении. Но вскоре сам не заметил, как подстроился под этот хаотичный, непонятный ритм. Тот стал ему родным. А потом — частью его жизнию В этом было что-то… особенное. Минхо был уверен, что никогда не забудет эти мелочи.

* * *

Жизнь в чужом доме на протяжении недели казалась самой настоящей сказкой. Все волшебство, должно быть, принесла с собой ласточка прямо на хвосте. Она мелькнула так быстро, что разглядеть силуэт Минхо не успел, но был уверен: это была она. Как в книжках, которые когда-то читала ему мама. В одной из них говорилось не только о ласточках, но и о ёжиках — символах Солнца, побеждающих тьму. Минхо широко заулыбался, когда возвращаясь из магазина, наткнулся на одного из них, неспешного копающегося в мусорке. Это точно было хорошим знаком! Солнечные лучи не должны были сходить с этого дома, должны были вечно лизать кожу Минхо, окутывая теплом и предзнаменованием, что ни одна беда не посмеет прорваться сквозь эту крепкую защитную оболочку. Он должен спасти и Джисона. Предречь его на удачу, а лучше — на вечную, долгую, счастливую жизнь. Михно хватает свернувшегося в клубок зверька голыми руками, не боясь иголок, и, сломя голову, бежит на крыльцо. Открывает дверь боком, взлетает по лестнице, спотыкаясь о ступеньку, которая будто нарочно пыталась его остановить, и вваливается в комнату к ничего не подозревающему Джисону. Тот сидит на кровати, свесив голову, кое-как, на весу, выводя что-то на бумаге. Заинтересованно дёрнув ногами, он переворачивается на живот, а потом вскакивает на ноги, широко разинув рот. Минхо гордо улыбается, видя восторг в чужих глазах, которые, кажется, больше не боялись смотреть на него в ответ. Джисон хохочет, разглядывает комочек со всех сторон и осторожно касается его кончиком пальца.       — И-иголки похожи на остро заточенный грифель! А ещё он одинаково фыркает с ним, когда недоволен. Минхо кивает. Они не отходят от него целый день, подкармливая пойманными насекомыми. Так подсказала мама, напомнив, что ёжики вовсе не едят яблочки и не пьют молоко.

* * *

Вечер наводил морок. Зевки, покрасневшие от усталости прожитого дня глаза, спутанные волосы — всё это было его предвестником. Сна было не избежать. Иногда морок приходил слишком рано, наверное, он не умел рассчитывать время. То спешил, то, наоборот, задерживался. Его за это никто не винил. Как можно винить за возможность уснуть, расслабить каждую мышцу и потеряться в сказочных мирах, созданных мозгом? За окном уже стояла плотная темень, и морока там уже не было и в помине. Он настиг их ещё ближе к обеду: наевшись досыта блюдами, приготовленными мамой, они не выдержали череды зевков и завалились на разные концы кровати, утонув в одеяле из игрушек. Свистящий ветер за окном не заботился о чутком сне. Он был грубее морока, ласково укрывающего плечи и целующего в щеку на прощание. Поэтому, ближе к полуночи, Минхо проснулся. Потянувшись, разминая затекшие мышцы, он бросил беглый взгляд на Джисона, спавшего, поджав согнутые кисти к груди. Сдержаться от того, чтобы осторожно ткнуть его в пухлую щеку было невозможно. Минхо улыбнулся и забрался на подоконник, поближе к грубому ветру, чтобы стряхнуть остатки сонливости. Что ему снилось, он не помнил. Но сердце замедлило ритм, а дыхание выровнялось достаточно скоро после отключки. Ни один кошмар, ни одна мелочь не потревожила его до тех пор пока он не выспался. Коробок, украденный с кухни, перекатывался в ладони. Спички внутри тихо шуршали, готовясь прискорбно отпустить одного из своих товарищей. Другой рукой Минхо медленно вскрывал пачку сигарет. Чан благородно одолжил свои. Они были такими крепкими, особенно если курить взатяг, что от них кружилась голова и саднило горло. Но это всё ещё было лучше, чем ничего. Прежде чем он успел закурить, с кровати донёсся шорох, от которого не получилось не вздрогнуть. Одна из игрушек упала на пол — наверняка обидится и вскоре затеряется где-нибудь: может в шкафу, а может, и вовсе за домом. Джисон ловко забрался к нему, словно паук, осторожно перебирающий восьмью лапами, которого они видели в сарае. Минхо окинул его разнеженным взглядом и одернул рукав, чтобы случайно не поджечься. Сгореть он не боялся, а вот испортить одежду или впустить в комнату запах гари — вполне. На запястье блеснул новорождённый кит, которого Джисон вывел ему вчера перед сном, портя глаза в темноте. Перманентный маркер должен был продержаться лучше, чем шариковая ручка.       — Я могу закурить? — наконец спросил Минхо с лёгкой хрипотцой. Слишком бодро для того, кто пару минут назад спал. Сигарета оцепенела между губами.       — Закурить… — повторил Джисон, промаргиваясь и с трудом подавляя зевок. — Т-тебе… Тебе нельзя. Легкие будут болеть, — пробормотал он, стараясь совладать с тяжёлыми веками. Кончики пальцев дернулись к чужой груди, но так и зависли в воздухе.       — Я почти здоров.       — Врёшь, — Джисон фыркнул, прислонившись виском к холодному стеклу и все равно прикрыл глаза, проигрывая заглянувшему в гости мороку. Минхо чиркнул спичкой, прикурил и тут же потушил огонёк на древесине, аккуратно отложив в сторону, чтобы не забыть выкинуть — достойно проводить в последний путь. По комнате начал стелиться густой дым, похожий на кучерявые облака. Джисон насупился, скрестив руки на груди, но быстро отвлёкся на пачку соломки неподалёку. Он радостно встрепенулся, потянулся за ней и полетел бы вниз, если бы Минхо не успел схватить его за колено. Отодрав от себя руку, он сунул в рот хрустящую соломинку и передразнил Минхо, сжав её точно так же, как сигарету. Ответом стал звонкий смех во все горло. Вот только кашель наказал за эту шалось мгновенно. Нос защекотало, из него скоро полилась влага, а в глазах, помимо остатков сна, затрещали красные сосуды, и кожа вокруг них воспалённо натянулась.       — Я-я-я…— неуклюже пробормотал Джисон и выдернул сигарету из его губ, потушив о стекло. Вместо неё всунул соломинку. — Я же говорил. Возразить Минхо не смог. Только покорно захрустел. Возможно, так действительно было лучше. Ведь сейчас он курил не чтобы успокоиться, не потому что слезы текли по щекам, не потому что рёбра болели. Просто привычку, засевшую в голове, ломать оказалось труднее, чем соломку.       — Ты слишком громко жуешь. Минхо щипнул его за бок. Джисон снова уставился в окно, спрятав ладони между колен. Он всё еще часто зевал, сколько бы часов не прошло. Морок не хотел его отпускать, прицепился, как клещ к собаке. На Руни таких было полно.       — Твои синяки почти прошли, — вдруг пробормотал он, наклоняясь ближе, чтобы тщательно рассмотреть чужую кожу: покрытая тёмными волосками, лишь на некоторых участках она была чуть желтее обычного — остатки былого кошмара, который, казалось, больше никогда не наступит. — Теперь тебе теплее? — Джисон тихо хихикнул, радуясь тому, что каждое произнесенное слово начиналось на одну и ту же букву. Он перестал теряться в словах. Минхо замер, словно и сам позабыл о блеклых пятнах на своем теле. Быстро оглядев их, он поднял радостный взгляд и кривовато улыбнулся до заметных морщинок у глаз — признаком взрослости.       — С тобой всегда тепло. Джисон склонил голову, как задумавшаяся сова, а потом внезапно раздвинул его колени и плюхнулся между бедер, спрятав лицо в груди. От внезапной близости перехотелось дышать. Что будет, если потревожить макушку, согревающую сердце? Возможно, Минхо умрёт от холода ещё до начала зимы. Дрожащие пальцы Джисона осторожно вплелись в мягкие и свободные от оков, пальцы Минхо — он перестал носить кольца. Губы плотно сжались, брови поползли навстречу друг к другу, пытаясь справиться с привычным напряжением, живущим между рёбер с самого рождения. Возможно, появившимся даже чуть раньше. Если легкие Минхо было готовы взорваться от натяжения, то легкие Джисона от частых вдохов, опережающих биение сердца. Понимать его без слов стало куда легче. Словно ответ, радостно скаля зубы, сам забегал в голову. Минхо все-таки научился.       — Ч-что… — вторя чужим исчезнувшим повторениям, залепетал он. — Что ты чувствуешь, когда берёшь кого-то за руку? Он сжал пальцы чуть сильнее. Джисон резко выдохнул, скользя кончиком носа по спрятанной под кофтой, но все ещё выпирающей ключице.       — Хочется её отрезать, — честно сказал он. Минхо озадачено проморгался, доедая соломку, которая с трудом прошла по горлу. Несколько крошек запряталось в волосах Джисона. Но в итоге кивнул, принимая ответ, насколько бы пугающим он не был. Возможно, в этом действительно был смысл.       — Я не люблю смотреть людям в глаза, — прошептал Джисон, чуть приподнимаясь, — Но тебе могу. И он смотрел. Слегка нервно, перескакивая с одного глаза на другой, часто моргая. Но смотрел! Не прикрывая век, не отводя взгляд в сторону, не прячась. Минхо хотелось улыбаться, пока не сведёт скулы. Ёжик, которого они отпустили, явно начал исполнять его просьбы в благодарность за скорое освобождение. Рассвет подкрался вместо морока. Озарял небо солнечным светом, ещё совсем робким, тусклым, но уже чуть более уверенным, чем пару часов назад.       — Давай заведем кота, когда вырастем, — зевнув, пробормотал Джисон. Его веки снова слипались.       — Волосатого и не волосатого? — уточнил Минхо, зарываясь носом в его волосы. От них приятно пахло шампунем. Джисон соглашался мыться только если Минхо сидел рядом. А все крошки от соломки давно оказались на полу.       — Да, — кивнул он, заставляя себя поднять взгляд и улыбнуться. — Тогда им будет не скучно, как Тому и Бену. Джисон снова прислонился ухом к груди и стал разглядывать проснувшиеся пейзажи за окном. Волны ласкали берег. И уже не казались страшными и хищными. Да он их никогда такими и не видел.       — И сходим в океанариум. Посмотреть на касаток, — воодушевленно закончил он. Громкий смех отразился от стекла и пронёсся эхом по комнате. Так же быстро и затих, чтобы прислушаться к стуку такого же смеющегося сердца. Они снова не спали всю ночь, потеряв счет времени.       — Хан Минхо… — вдруг вспомнил Джисон, захлопав глазами. — Почему ты назвал меня так?       — Я шутил, — снисходительно ответил Минхо, поглаживая его спину. Он не мог перестать трогать Джисона, пока тот ластился и позволял, словно другого шанса не будет. — Я знал только твою фамилию и своё имя.       — Ли Джисон… — протяжно перекатил он на языке. — Я понял. Просто… Не был уверен.       — Сегодня нужно вернуться домой, — Минхо не специально прервал таинство утра и их диалога, но неизбежное никогда нельзя было оттягивать.       — Ладно, — неожиданно спокойно ответил Джисон. — Минхо… Тот откликнулся сонным «м?». Но Джисон лишь продолжил бездумно повторять, играясь с каждой буквой.       — Минхо, Ми-н-хо, Мин-хо… Произносить чужие имена — задача, с которой он часто не справлялся. Но складывать друг за другом слоги на кончике языка, образуя конкретное имя, оказалось так легко. Голос постепенно затихал, пока не превратился в шепот, а потом и вовсе покинул комнату. Поза была неудобной, шея и спина наверняка будут болеть через несколько часов. Но он уснул, с ладонью Минхо в волосах. И тот понял, что домой сегодня не уйдёт. Как минимум до полудня.

* * *

Перерыв на обед был самым желанным временем за весь рабочий день. Можно было повесить табличку с потрепанными уголками и корявой надписью «буду через 30 минут», которые легко растягивались на час, чего никто не замечал. Можно было закрыться в подсобке, безнаказанно подъедая с прилавков, или уйти гулять по извилистой тропинке к морю. Главное — случайно не свернуть в лес. Спрятав руки в карманы, Минхо мерил шаги, стараясь наступать ровно в отпечатки чужих ботинок. Почему-то казалось, что оступившись, он мгновенно проиграет в придуманной им же игре. Он тихо смеялся, балансируя и одновременно удерживая во рту соломинку травы, сорванную по дороге. Даже если по ней полз какой-нибудь жучок, пережить такую неудачу было проще простого. Последний шаг лёг точно в след. Минхо победоносно хлопнул в ладоши. Улыбка не сходила с лица ровно до того момента, как он поднял взгляд. У берега стояла толпа незнакомых мальчишек. Слишком плотная и шумная. Минхо нахмурился и внутри что-то неприятно оборвалось, когда он разглядел в центре Джисона. Несколько шагов, уже не пытающихся попасть в какие-то выдуманные отметины, приблизили его к странной заварушке.       — Отстаньте, — Джисон тяжело дышал, потупив взгляд в землю и пытаясь вырваться из кольца недоброжелателей. Он упёрся в чьё-то острое плечо.       — О, так ты умеешь разговаривать? — насмешливо протянул, кажется, самый главный. Он был ещё более неприятным, чем мальчишки на велосипедах. Возможно, потому что был старше и увереннее в своей безнаказанности. — Мы думали, ты кроме того, как дрочить на своих протухших китов, ничего не можешь. Остальные разразились лающим смехом.       — Слушай, а ты не зоофил? — толчок в лоб заставил Джисона зажмуриться и резко вдохнуть носом. — Такая тяга к животным, знаешь ли…       — Пошёл ты! — выкрикнул он, срывая заусенцы с обеих рук ногтями. Этого было достаточно. Минхо больше не мог оставаться в стороне. Он грубо растолкал двоих, неуверенно державшихся на ногах, и шагнул в круг, закрывая распылённого Джисона собой.       — Не связывайся с ним, — сплюнули те, заметив новое лицо. — А то заразишься. Только получившие жизнь рисунки, были раскиданы по периметру. Смятые, частично затоптанные. В любой момент их опять могло слизать ненасытное море.       — Вас это не касается, — цыкнул он, сощурив глаза. То ли его лицо внушало больше страха, то ли компания, состоящая из тех, кто был способен задирать только слабых, оказалась слишком трусливой. Главарь, не старше восемнадцати лет, ещё раз грозно зыркнул, закатив глаза, и кивком приказал своим отступить. Минхо опустился на колени сразу после того, как их фигуры скрылись за горизонтом. Рисунки нужно было срочно собрать. Он складывал их один за другим, в том порядке, в котором они были созданы: касатка с приподнятым плавником, горбатый кит с отметиной на хвосте, очертания комнаты, заливающейся рассветом. Вцепившись в них, он прижал стопку к груди и только потом обернулся. Джисон стоял неподвижно. Его взгляд был прикован к песку, к мельчайшим песчинкам, будто он пересчитывал их снова и снова. Словно Минхо здесь и не было. Только руки дёргали ожерелье из камушков, цепляя то один, то другой, грозясь порвать леску, на которую те были нанизаны. Из губ текли тихие слова, смысл которых можно было уловить, только встав почти вплотную. Это была документалка про китов, выученная наизусть. Слова диктора, записанные на подкорке, крутились в его голове. И только сейчас Минхо осознал, что слышит этот текст из уст Джисона не в первый раз. Вот что он имел в виду. Говоря, что теряется и злится, когда Минхо плачет. Оказывается это было так просто, но так незаметно на протяжении многих лет. Оказывается, Минхо тоже терялся. И злился. Но не на Джисона, а на ту глупую шайку, вечно мозолящую глаза. Он видел их и раньше. Те часто ошивались у магазина, словно стая оголодавших коршунв, норовили что-то своровать или отжать у прохожих. И позорно убегали, стоило спустить с цепи слюнявого Руни. Минхо вздохнул, прикрыв глаза на секунду. Джисон был напряжен, как оголённый нерв. К нему было страшно прикасаться. Одно неверное движение могло разрушить всё то хрупкое, что они так осторожно выстраивали последнее время. Минхо так боялся всё потерять. Но, кажется, он сумел найти подход. Он оторвал его руки от ожерелья, подбородок лёг на плечо, ладонь прикрыла потерянные глаза, ограничивая доступ к песчинкам, и из приоткрытых губ тихо полилась мелодия без слов, точно вторящая гитарным струнам. Мелодия, которую он когда-то услышал от мальчика, поющего китам и морю. Джисон замер и прервался, слово кассета внутри него заела. Комок в животе сжался в одну пульсирующую точку. Минхо медленно выдохнул. Секунда. Другая. Ещё одна. Воздух стал таким затхлым, несмотря на бриз и подступающие, отозвавшиеся на зов, волны к ногам. Дыхание Джисона начало выравниваться. Впервые за долгие минуты он по-настоящему задышал. Минхо замолчал, былая злость отступила, но растерянность осталась. Что ещё он мог сделать? Ладони Джисона легли на его лопатки. Из глаз хлынули слёзы, сопровождаемые громкими всхлипами. Он плакал Минхо в плечо. И тот продолжал держать его, зыркая на море, которое благородно отступало, оставляя их наедине. Весь день Джисон провёл в магазине, помогал с некоторыми делами, хоть и молчал, и даже позволил Руни облизать свои ладони, после того, как потрогал мясо. Вернувшись домой, он сразу завалился спать. На ковре.

* * *

25 августа, 2010 год. Минуло десять дней с того момента, как Минхо завладел каждым уголком в доме Джисона. Лишь изредка он заглядывал к себе, выжидая в кустах, пока озлобленный отец уйдёт на работу. Успокаивал плачущую бабушку, которая переживала за его благополучие. Сердце дрожало каждый раз, когда он видел слёзы на её морщинистых щеках, чувствовал её холодные пальцы, сжимающие его руку, но заставить себя вернуться не было сил. Попробовав однажды крупные, сладкие, дающие максимум вкуса зарубежные конфеты, не хотелось давится дешевыми ирисками, которые липли к зубам и от которых сводило и рот, и скулы. В каждой трещине его разваливающегося дома застыли крики, слёзы и многолетняя боль. В доме Джисона из кривого была только дверь. Но если перешагнуть её, если позволить настырным стенам привыкнуть к себе, если устроиться на широком подоконнике, то ни одна мурашка не выступит на коже, сердце перестанет метаться за рёбрами, найдя подходящий для себя ритм, а синяки и ссадины с кожи слижет маленький кит на запястье — анатомически правильный, с выраженным спинным плавником и линией дыхала. Но у любой сказки есть конец. Мыльный пузырь лопается. И даже волшебный ёж, несущий солнечный свет, не способен это предотвратить. Мама Джисона была чуткой, доброй, понимающей женщиной. Но пойти наперекор просьбам плачущей старушки не смогла даже она. Утром, за завтраком, когда Джисон ещё спал, свернувшись клубком, она погладила Минхо по волосам, оставила поцелуй на макушке, от которого щёки предательски зарумянились, как пирог в духовке, и, сев напротив, подперла ладонью голову. Оглядела его самым нежным взглядом, нежнее крема в пирожных, которыми Джисон часто пачкал рот, и выдохнула тихое, но такое горькое и неприятное:       — Тебе пора домой. Минхо не смел обижаться. Даже если еда после этих слов встала в горле, а пальцы сжались в кулаки под столом. Каким бы теплым, сказочным и безопасным не был дом Джисона, у него был свой. Дождь снаружи долбил в окна и стены, сплотившиеся, сжавшие ладони в кольцо, чтобы не впустить стихийное бедствие в дом. Но упустили холод, ворвавшийся в прихожую. Даже Джисон закутался в куртку, нагло украденную у Минхо одним вечером, потому что та была цветной и мягкой. Раньше, переступая порог, все страхи оказывались позади. Прихожая внушала доверие: в этой скромной хижине можно было растечься в бесформенную жижу и не бояться, что на тебя наступят. Но сейчас она сморщилась, уменьшилась в несколько раз, и каждая пылинка норовила толкнуть в плечо, отправив обратно, на холодную, серую улицу. Минхо было пора уходить.       — На улице дождь, — с досадой протянул он, оглядываясь на прикрытую дверь. Может, она заклинит? Может, не выпустит? Может, стены закричат и заберут его, наперекор злобным пылинкам?       — Я могу дать тебе зонтик, — хлопнув глазами, пробормотал Джисон. Он был немного напуган, отвлеченный от разглядывания неровно повешенной картины, которая не давала ему покоя.       — Я не хочу брать зонтик.       — Не хочешь брать зонтик? О, — Джисон кивнул, пытаясь сфокусировать бегающий взгляд, но у него никак не получалось. — Тебе всё-таки нравится мокнуть? Мне нет, влага такая неприятная, — захныкал он, задрав голову. — И мама говорит, что можно заболеть, и ты сам…       — Нет, Джисон, — мягко перебил Минхо, делая небольшой вдох. — Я не хочу брать зонтик, потому что не хочу уходить.       — О, — Джисон вновь кивнул, будто понял. — Не хочешь брать зонтик, потому что не хочешь уходить, — повторил он, позволяя фразе ещё раз уложиться в голове. А потом тихо спросил: — Почему? Ведь они точно увидятся завтра, несмотря на погоду. Джисон прибежит в магазин, разбрызгивая лужи драными кедами, или они взберутся на маяк, или спрячутся под кронами деревьев в загадочном лесу, до которого не дойдет ни один ливень, или... Михно не ответил. Он обволакивал его с головы до ног каким-то странным взглядом. Почему-то от него Джисону захотелось спрятать лицо в рукаве или натянуть куртку на голову, чтобы стать менее заметным. Он никогда так нелепо не краснел, вслушиваясь в чей-то смех. Он не успел ничего сказать прежде чем хрипло выдохнул, заключённый в крепкие объятия, такие, что рёбра заныли.       — У каждой вещи есть своё место, — прошептал Минхо, утыкаясь носом в его-свою куртку. — Мне кажется, я нашел своё. Вечером мама вернулась с работы и нашла их спящими на диване под горой раскрытых книг. Улыбка тронула её губы. Все мысли развеялись. У неё не осталось выбора, кроме как принять своего второго сына.

* * *

26 августа, 2010 год. Гул голосов отдавался в каждой мурашке и призывал новые. Уши болели гораздо глубже, чем обычно, на другом уровне, словно между барабанными перепонками и заходящимся сердцем образовалась невидимая нить. Иногда она натягивалась так сильно, что доводила до истерики. Джисон не часто выбирался на блошиный рынок, боясь столкнуться с каждым человеком, которых здесь было больше чем мух в паучьей клетке. Солнце безжалостно било сверху: приходилось постоянно жмуриться, чтобы не выгорели глазные яблоки и не заныли виски. Минхо одолжил свою кепку и держал за руку, позволяя спрятаться в своей теплой шее, но и это не помогало. Отлипнуть от него было сложно. И страшно. На крошечном, неровном клочке земли каким-то образом уместилось так много палаток. В одной продавали крабов по цене целого земельного участка, в другой знакомый рыбак с пышными усами — точь-в-точь как у дядюшки Ли — втюхивал жирную рыбёху женщине, которая упорно торговалась, выбивая меньшую цену. Ребёнок рядом с ней то настырно тянул маму за руку, поглядывая на большой конструктор, то ковырялся в носу. Фрукты, облеплённые осами, «заграничные игрушки» с завышенными ценниками, посуда, трещины которые пытались спрятаться под неровным орнаментом, пожелтевшие украшения, мебель, книги, пластинки. И каждый старался перекричать другого. Кряхтение старых песен на радио сменялось бодрым прогнозом погоды, затем рекламой, всё это перекрывалось звуком гитары и фальшивым пением какого-то юноши в панамке. Перед ним лежал чехол, наполненный мелочью и несколькими купюрами. Они прошли мимо пожилого мужчины без зубов, прячущего под курткой щенка. Внизу стояла потрепанная коробка с пледом и кривой надписью «отдам в хорошие руки». На каждом фонарном столбе висели объявления: от рекламы мошенников до нелепых надписей «скидки пенсионерам», номеров телефонов и оборванных бумажек. Джисон всё время скреб предплечье Минхо ногтем. Тот не возражал, хотя прекрасно знал, что к вечеру там останутся красные царапины. И к этому он привык. Нужный прилавок найден, значит скоро можно будет покинуть это место — воплощение ада на земле. Раньше Джисон ссылал на эту каторгу то маму — сегодня она работала допоздна, — то Лили, но она усиленно готовилась к школе, стачивая зубы о ручки и жалуясь на проклятую учёбу, от которой её тошнило; неусидчивость превращала этот процесс в настоящее испытание. То Чана — но Минхо настоял, что не стоит тревожить его сон, в который он, вероятно, провалился впервые за трое суток.       — Иди ты, — попросил Джисон, кусая кончики пальцев и толкнув Минхо в спину так, что тот нелепо споткнулся перед какой-то компанией подростков.       — И где же ты будешь прятаться? — хихикнул Минхо, бросив взгляд через плечо. Джисон насупился, натянул кепку ещё ниже — его нос исчез, — зажал ладонями уши и опустился на корточки, уткнувшись лбом в колени. Снова сжался до молекулы. Продавец оказался милым человеком, с таким было бы приятно поговорить на разные темы, но Минхо торопился, чтобы такого маленького Джисона не затоптала толпа. Синие мелки торчали у него из кармана. Смех наполнил дряхлый сарай, где было страшно чихнуть. Такой громкий, что даже паук в углу, усердно плетущий свою ловушку, забился в щель, составив компанию осиному улью. И наверняка всеми восьмью лапами прикрыл уши — если они у него конечно были. Настоящее кладбище. Он был забит под завязку когда-то важными вещами, которые носили сюда снова-снова, а потом просто забывали. Старые игрушки с облупившимся глазами и выцветшими мордами, куклы без рук, машинки с оторванными колёсами. Детские велосипеды, выстроившееся по размеру, перекошенные, покрытые ржавчиной, больше никуда никого не отвезут. Коробки, коробки, коробки: перевязанные бечёвкой, надорванные, промокшие, с размытыми неразборчивыми надписями. Вещи, которые не понадобятся, не будут починены, не вернутся в строй. Ни завтра, ни через год. Насколько страшно быть забытым и знать, что воспоминания о тебе заточены в старом сарае, который вот-вот развалится? Перекошенное зеркало зияло трещинами. Когда-то мама забила гвоздь под кривым углом, ещё и попала себе по пальцу, долго ругаясь словами, которых Джисону на тот момент знать не полагалось. Волосы снова приобрели характерный синий оттенок, упрямо отрекаясь от родного тёмного, выцветшего на солнце. Пальцы остались в цветных отпечатках, они пачкали все вокруг: щеки, губы, шею. Джисон заходился смехом, стараясь оставить на Минхо как можно больше следов. Тот смеялся в ответ, отбиваясь щекоткой. Пока одна гениальная идея не пришла сразу в две светлые головы. Через несколько минут пальцы окончательно потеряли бежевый цвет, а кончики волос Минхо стали такими же синими, как у Джисона. Они смотрелись в зеркало. Минхо сиял. Поцеловав Джисона в щеку, он оставил на ней синеватый отпечаток губ и убежал хвастаться маме. Джисон догнал его спустя минуту оцепенения. Мама рассмеялась, погладила их по плечам и позвала на горячий ужин.

* * *

28 августа, 2010 год. Небо трещало под густыми облаками — серыми тучами, наползающими на город. Они взяли короткую передышку и уже спустя пару дней вернулись, сомкнувшись плотным слоем и заслонив собой солнце. Все попытки пробиться сквозь них, хотя бы тонким лучом, оказались провальными. Скакать по берегу больше не было так весело, как в начале лета. Минхо предусмотрительно завязал Джисону шнурки, слишком туго, чтобы тот снова не упал. Хотя, в любом случае, это было бесполезно. Осень подкрадывалась, близились холода. Рыбаки сворачивали сети, предчувствуя, что ловить здесь больше нечего. Работников в странной униформе и масках становилось все больше, как и китов, выбросившихся на берег. Чан бродил неподалеку, рассеянно распыляя песок носком ботинка и пересчитывая ракушки, которые море тут же слизывало, боясь, что украдут. Лили играла в классики, выкрикивая фразы из детского стишка. Возможно, хотя бы так получится удержать лето? «Море волнуется раз…» — её нога касается одиночного квадрата. «Море волнуется два…» — вторя словам, она приземляется сразу на два. «Море волнуется три…» — до финиша остаётся совсем чуть-чуть. «Морская фигура на месте…» Фразу она не договаривает, поскользнувшись на чём-то слизком. Эта была мёртвая, тухлая рыба, пролежавшая здесь не один день.       — Фу! — вскрикнула Лили, в страхе отползая и затыкая нос двумя пальцами. — Ну и вонь! Запах и правда стоял тяжёлый. Слишком резкий и неприятный. Какая-то смесь гнили и мусорного бака, который забыли вывезти. Любопытство, как всегда, взяло вверх. Лили поднялась на ноги, торопливо отряхнула джинсы и подбежала к рыбакам. Склонив голову набок, начала что-то выведывать у них. Джисон обеспокоенно задышал, нервно покусывая уже слегка кровоточащие губы. Минхо бросил на него быстрый, внимательный взгляд.       — Они никогда не выбрасывались в таком количестве… — выдохнул Джисон, тревожно оглядывая раскиданные по берегу туши. Лили вернулась. Её обычно сияющая мордашка будто выцвела, стала такой же серой, как небо над ними. Даже яркие блёстки на веках не спасали.       — Говорят, что рыба в море почти исчезла. Им оставалось только собирать выброшенный мусор: то в карманы, то в большие пакеты, помогая работникам. Иногда попадались и рыбные кости. Никто не заметил, в какой момент прогулки по солнечной поляне превратились в это.

* * *

Вечер наступал на пятки так же, как Минхо на ствол поваленного дерева, покрытого пушистым мхом. Он перенял такую дурацкую привычку не носить обувь. Под ним простиралось что-то похожее на болото, затянутое протухшей тиной. Утонуть в нём, конечно, нельзя, но оно вполне могло засосать. И непонятно, что из этого было хуже. Джисон сидел на другом конце, прижавшись спиной к стволу рядом. Ноги болтались по разным сторонам. Шнурки снова расползлись, и вероятность потерять ботинки росла с каждой секундой. Но о них он переживал куда меньше, чем о Минхо, который невовремя смеялся, ненадёжно раскачивался и махал руками, как тогда, на речке. Липкий страх сковал Джисона так же, как и на блошином рынке, до тех пор, пока Минхо не уселся напротив. Он гордо вскинул голову, ожидая похвалы за проделанный «подвиг». И как это можно было понять? Проще укусить за плечо от переизбытка эмоций. Минхо смотрел пристально, изучающе. Опять. Это раздражало. Лицо Джисона начинало чесаться, будто он переел сладкого. Потом зуд подберётся к шее, к рукам и ногам — любой точке, на которую упадёт взгляд, к каждому месту, где задержится невесомое прикосновение. Джисон злился. Но когда тот не смотрел — злился еще сильнее. Минхо это понимал. В отличие от Джисона, считывал жесты с каждого вздоха. Разбирал каждую позу, каждую странность в словах, в неоднозначных, особенных действиях. От этого хотелось смеяться всё больше. Ласково и тепло. Он набрал в грудь побольше воздуха, сдерживаясь, чтобы не стиснуть Джисона в объятиях до хруста в рёбрах. В последний раз такое желание накрыло его, когда он нашёл у речки маленьких котят вместо потерянной кепки. Минхо проигрывал. За первым местом он не гнался никогда, да и амбиций у него было с мизинец, но желание обнять Джисона становилось слишком сильным. Он обхватил его за талию, медленно пополз ладонями к пояснице, зажмурив глаза, будто это могло уберечь от того, что его столкнут в тягучее болото. Голова легла на урчащий живот — они едва успели что-то закинуть в себя, пока с утра, сломя голову, бежали к морю, а потом убирались на берегу полдня. Джисон начал дышать только через несколько секунд. Робко. Приоткрыв один глаз, Минхо заметил, как тот царапает коленки.       — Не трогай, — тихо попросил он, перехватывая руку. Пока они забирались сюда, Джисон упал прямо на дерево, травмировав незаживающую кожу. Повезло, что не нахватал заноз. Раздражённое хныканье впиталось в древесину.       — Я-я… нервничаю, — выдохнул Джисон, снова запинаясь в словах. Он смотрел вбок, и кажется, на нижних веках блеснули крошечные капельки слёз. Перебравшиеся к ожерелью пальцы оттягивали его слишком сильно.       — Я знаю, — мягко сказал Минхо, — Порвёшь ведь, — он тихо рассмеялся, забирая чужие ладони в свои.       — Новое сделаешь, — хмуро ответил Джисон. Нанизывать эти мелкие камни на тонкую леску было настоящим подвигом, и так глупо разрушить его совсем не хотелось. Минхо чуть не нахмурился, но в последний момент выдохнул, решив, что лучше игриво склонить голову и бережно уточнить:       — Мне отодвинуться? Джисон молчал, печально всхлипывая. Его ладони нырнули в чужие волосы, неуклюже повторяя движения, которые сам Минхо делал совсем недавно. Он тянул слишком сильно, почти вырывая волосы с корнем, но на лице Минхо всё равно расцвела улыбка. Он подцепил его подбородок кончиками пальцев и осторожно повернул на себя. До окончательного взрыва его слабого сердца осталось только взглянуть на веснушки.       — Что мне делать, Джисонн~и? — прошептал он, едва размыкая губы, — Хочу смотреть в твои глаза вечно. Минхо не сразу понял: ветер ли ласкал ему щёки или Джисон, надув свои и сложив губы уточкой, выдыхал на него холодный воздух.       — Лучше смотри на китов, — буркнул Джисон, отворачиваясь. — Раз мы одинаковые. Минхо снова рассмеялся и уткнулся лбом в его тёплое плечо.

* * *

30 августа, 2010 год Дурацкая кассета заедала уже в пятый раз. Из динамиков лезло рваное шипение, ни одного слова из мультфильма не разобрать. Они итак не любили этот жанр, выросли из него лет десять назад, но это было хоть чем-то новым. От остальных кассет Минхо уже мутило. Поэтому, когда мама принесла эту с работы — коллега отдал её со словами, что его дочке не понравился главный герой, — у Минхо загорелись глаза. Ровно до того момента, пока кассетник не зажевал пленку. Джисон ударил по нему. Потом ещё раз. Пятый. Каждый из которого уже спешил к кровати, боясь поворачиваться спиной, словно травоядное к хищнику. И именно в этот момент вещание на телевизоре вновь прерывалось ненавистным шумом. Он вздрагивал, зажимал уши, шипел в ответ и возвращался, пытаясь исправить неприятное положение. Повторение одного и того же действия в этом случае сводило его с ума. А Минхо доводило до тошноты. Он не разглядывал пейзаж, только краем глаза замечал сгущающиеся облака, суету снаружи, и кажется, даже слышал чьи-то грубые голоса. Окно было закрыто. Разглядывать блокнот Джисона было куда интереснее. Там можно было найти десятки странностей и бесконечное количество забавных деталей, помимо истёртых наклеек на обложке. Если пролистать его быстро, зажав угол страницы большим пальцем, на листах начнёт плыть небольшой кит: подниматься, опускаться, исчезать и возвращаться. Наверное, на это ушло много времени. Если Джисон, конечно, не украл его прямо из моря. В другом месте светило солнце, где-то расположилась поляна, где-то смеялась Лили в летнем платье, по колено в траве, с букашками в волосах, где-то спал Чан, над головой которого летали звёздочки, как в глупых, беззвучных мультфильмах из детства. Минхо с упоением перелистывал страницу за страницей. Иногда хохотал вслух, иногда замирал, подолгу разглядывая один рисунок, пытаясь уловить каждый штрих. Пока не наткнулся на до боли знакомое лицо, которое видел в зеркале по утрам. Магазин — он за прилавком, речка — его ноги скользят по камням. Череда безголовых фигур закончилась. Началась вторая часть: глаза с длинными ресницами, кривоватая улыбка с ямочкой на щеке, паста на носу, кепка задом наперёд, синие кончики волос — единственное цветное пятно в палитре простого карандаша, подоконник, звёзды, рассвет, они вдвоём. В голове Минхо закрутилась плёнка, то яркая, то выцветшая, то снова яркая. Он помнил каждый день, перенесённый на бумагу. Сердце колотилось так громко, что за его стуком он перестал слышать ругань Джисона. Интересно, как быстро забываются воспоминания? Минхо не знал, но ему хотелось сохранить каждый момент в памяти, каждый кусочек этих рисунков. Улыбка ломала лицо. Хотелось закрыть его ладонями, но он решил начать с горящих ушей. Чтобы сбить жар, пока его не поймали за этой нелепостью, он прижался щекой к стеклу. И улыбка исчезла. Глаза распахнулись. Сердце рухнуло вниз, скатилось по лестнице на первый этаж. Откуда у той появились зубы в начале дня? На стекле остался кривой след от дыхания. Низкие гудки чугунных судов ударяли по грудной клетке. Море было изрезано железом. Оно хотело выплюнуть их так же, как недавно выплюнуло Минхо. Блокнот выскользнул из рук и глухо ударился о пол. В дугой ситуации Минхо бы ударил себя за такую неосторожность, но сейчас он должен был спешить. Виски пульсировали одной мыслью — он не должен увидеть. Минхо сорвался с подоконника, рванул к жалюзи, но дурацкая верёвка выскальзывала из дрожащих пальцев, как пойманная рыба в ладонях. Он стиснул зубы, не прекращая попыток. Но не успел. Жалюзи опустились лишь на четверть, когда Джисон, нахмурившись, шагнул к окну.       — Нет… Минхо застыл, не в силах спрятать страх. Разве он мог что-то сделать? В следующую секунду Джисон сорвался с места. Эмоции на его лице размылись блёклым пятном, словно не осталось ни глаз, ни носа, ни рта, ни веснушек. Но Минхо не стал за это цепляться. Почти поскользнувшись на раскрытом блокноте, он вылетел следом. Склон — первое и главное препятствие, по которому Джисон пролетел, почти не касаясь земли. Минхо был менее расторопным и думал о том, как не убиться самому. Но за Джисона он боялся сильнее. Он бежал, спотыкаясь, чувствуя, как что-то острое впивается в стопу, но не останавливался. Только морщился. Лишь у подножия Джисон рухнул на колени, наверняка, в очередной раз разбивая их. До самых костей.       — Нет! — закричал он во всё горло, так, что заложило уши. Красная лента очерчивала периметр. Джисон был готов разорвать её зубами.       — Не трогайте их! Они живые! Живые! Он захлёбывался словами, кашлял, падал и поднимался снова, сквозь боль и слезы, льющиеся по щекам. Минхо замер лишь на секунду, не веря своим глазам. Море было усыпано железными гигантами, их гудки резали барабанные перепонки тонкими линиями. Стоило проверить уши кончиками пальцев, чтобы убедиться не потекла ли из них кровь. Гудки, один за другим, драли лёгкие. Работники, зажатые в униформу, стояли подобно манекенам в дешёвом магазине одежды с заезженной музыкой. Жадно, без тени сожаления, скалили свои жёлтые от сигарет зубы и глядели за бойней, совершенно не слыша жалостливых криков. Это была их работа — живодёрство, спрятанное под благое дело. Крепкие сети, способные удержать многоэтажки, поднимались из воды, вытягивая покалеченные тела. Гарпуны торчали из них, как кости. Минхо никогда не жаловался на зрение, но сейчас он прозрел, словно смотрел через увеличительное стекло. Из глаз китов текли горькие слёзы. Прощание. Этого точно нельзя было увидеть, возможно, он перепутал, и слезы текли по его щекам? Крик Джисона смешался с воем на частоте, которую никто из взрослых не слышал. Минхо очнулся, когда тот уже дёргал ленту слабыми руками, готовый кинуться сначала на нелюдей в униформе, потом в море, кулаками разбивая громадные судна, поглощая их так же, как те китов. Он схватил его поперёк живота, сжимая до хруста в рёбрах. Лучше бы он сломал их, лучше бы Джисон мучился от физической боли, чем от той, которая дробила его сердце. Минхо боялся, что после этого там ничего не останется. Локоть врезался ему в бок, затылок прилетел в плечо, ноги оттоптали щиколотки.       — …Ж-живые! — повторялось из раза в раз, становясь более громким и поломанным, — Отпусти! Джисон чуть не вывалился из его рук, задыхаясь в собственных слезах и крови, полившейся из носа. Он давился ей, выкашливая на песок, который впитывал жижу в себя за секунды. Минхо казалось, что ещё немного, и он полетит следом. Если бы Джисон прыгнул в море, он без раздумий прыгнул бы за ним, больше не боясь утонуть. Был уверен, оно сделает всё возможное, чтобы не дать им погибнуть, раз не смогло уберечь часть своей души. Но Джисон вдруг вырвался и побежал обратно. Минхо пытался отдышаться, игнорируя боль в стопе, щиколотках, боку и плече. Перед тем как уйти, он встретился взглядом с китёнком, не больше машины, пока тот не прикрыл веки, последний раз вдыхая кислород, пропитанный уродским человеческим дыханием. Прощание.       — Джисон… Минхо вплыл в комнату, пропитанную хаосом настолько, что было страшно захлебнуться. На полу лежал блокнот, больше не пестрящий рисунками. Листы были вырваны и смяты, у корешка остались изуродованные края. Клочки бумаги раскинулись везде: у ножек стола, дорожкой к отвернувшийся к стене гитаре, под кроватью. Маленькое путешествие маленького кита закончилось. Он так и не успел доплыть. Джисон лежал на кровати животом вниз, выкинув на ковёр все игрушки, кроме одной, в которую безостановочно кричал. Его руки метались, то прикрывая глаза, то зажимая уши, то снова превращались в кулаки и обрушивались на матрас чередой ударов, словно тело сводило судорогой. Минхо знал, что мёртвые, проколотые туши все ещё цвели перед его глазами чёрно-багровым месивом, как и безликие головы рабочих, скалящих зубы. Гудки железных монстров продолжали звучать внутри черепа, отдаваясь в руках, в кончиках пальцев и в рёбрах. Зрение снова прояснилось. Минхо втянул воздух через нос, подавляя спазм в горле. Ему ничего не оставалось, кроме как дышать за двоих. Несколько быстрых шагов стёрли расстояние между дверью и кроватью. Он осторожно сел на край и потянулся к Джисону. Едва пальцы коснулись спины — тот взвыл ещё громче и с силой дёрнул ногой, попав ему по бедру. Минхо отшатнулся. Сердце забилось чаще, пытаясь выбросить в голову импульс хоть какого-то решения. Варианты мелькали, сталкиваясь друг с другом, но каждый он отбрасывал за секунду. Джисон застрял в мире бесполезных слов, болезненных прикосновений, невыносимого света и убийственного звука. Мире, из которого не мог выйти. Возможно, не сможет никогда. Но… Ведь если ты чего-то не видишь, значит этого не существует. Точно. Минхо заметался по комнате, заглядывая в каждую щель и проклиная привычку не класть вещи на свои места.       — Где же она… — нервно пробормотал он, захлопывая ящик. Злиться на него было бессмысленно. Просто страх искал выход в любом направлении, до которого мог дотянуться. Вскрики на фоне доводили до чесотки под кожей. Стол — провалившаяся попытка. В шкафу, под ковром, на подоконнике, полках, даже за дверью. Пусто. Он обессиленно упал на колени перед кроватью, увернувшись от очередного беспорядочного удара ноги. Пыль облепила ладони, когда он, от безысходности, полез в дыру, под которой наверняка скрывались монстры. Но пальцы нащупали пропажу — тёмную ленту. Минхо вцепился в неё так, словно та могла расползтись на лоскуты или исчезнуть за секунду. Дальнейший план сложился сам. Пункт за пунктом: сунуть ленту в карман, схватить толстовку, ещё пахнущую его старыми духами — он нашёл её совершенно случайно, когда забирал некоторые вещи из своего дома и успокаивал бабушку, — опустить жалюзи до конца, утопив комнату в спасительной темноте. Он вернулся к Джисону, разобравшись со всем меньше чем за минуту. Несмотря на брыкания, перевернул его на спину.       — Не трогай меня! Уйди! Закрывать глаза нельзя, он должен понимать, что делает. Но смотреть на зарёванное лицо Джисона, перепачканное кровью, было невыносимо. Кулаки били по плечам, пощёчины, окрашенные слепым отчаяньем, стремились оставить красные следы.       — Не трогай, не трогай, не трогай! Минхо почти не помнил, как завязал ленту на его глазах, как натянул на него толстовку и прижал к себе, сквозь громкие всхлипы, острые укусы, царапанье и дрожь. Джисон продолжал тяжело дышать, мычать, выгибаться дугой, кряхтеть, истерить. Он не обнимал в ответ, сжимал руки в кулаки, пытался оттолкнуть. Минхо зажмурился и прижал его крепче. Каждый вдох отсчитывал секунду. Минута. Другая. В голове проносились стрелки циферблата. Время растянулось в вязкую массу, похожую на прилипшую к джинсам жвачку или кляксу от краски на старых лавочках у станции. Тело Джисона обмякло на начале пятого круга, если Минхо не сбился, путая секунды со стуком сердца. Пальцы разжались, размякшие кулаки свалились на грудь. Больше не было смысла брыкаться, когда в голове стало тише. Только мелкая дрожь продолжала кусать изнутри, заставляя хлюпать носом. Напряжение спряталось в шкафу, громко хлопнув дверцей. Лучше бы ушло совсем, но каждый выход — и дверь, и окно — был заперт. В любой момент оно могло выскочить обратно, чтобы довести до испуга и вдоволь насытиться этим. Минхо осторожно отстранился на пару сантиметров и с опаской открыл глаза, ловя перед ними тёмные пятна. Он успел выучить, что море иногда затихает и потом с новой силой втягивает в водоворот. Но хотя бы кровь с носа и губ стоило вытереть рукавом. Он случайно задел повязку и та сползла, прикрывая Джисону рот. Тот медленно открыл глаза, долго фокусируя затянутый пеленой взгляд. Смотрел так, будто видит впервые. От этой пустоты по коже пробежали мурашки. Что-то умерло в них, рассыпаясь на кусочки, которые уже не получится собрать, как и рисунки в блокноте. Минхо надеялся лишь на то, что они смогут воссоздать что-то новое. Он поделится китом на своём запястье, он научится вязать и завалит эту комнату мягкими игрушками, попросит Лили сделать горы оригами, отведёт его в океанариум. Сделает что угодно, лишь бы не видеть эти кукольные, безжизненные стекла. Взгляд цеплялся за каждый участок опухшего лица, проверяя осталось ли хоть что-то прежним. Даже если это «прежнее» они когда-то упустили в открытую форточку. Джисона хотелось умыть, стереть слёзы с ресниц, пригладить волосы, завернуть в плед, крепко обнять и… Не успев толком подумать, готовый выплюнуть разбушевавшееся сердце, Минхо медленно наклонился, разрезая эти несколько сантиметров, ставших для них преградой. На повязке осталось лёгкое касание его искусанных губ. Сердце добралось до глотки. Джисон растерянно захлопал глазами. Из нижнего века сорвалась запоздалая слеза и скатилась к виску. Он подцепил повязку кончиками пальцев, стянув её до шеи. И неумело повторил этот жест. Если так делает Минхо, наверное, это правильно? На губах остался металлический привкус. Нежнее чем кровь из носа. Он обнял его за шею, всё ещё морщась от кружащего голову неприятного одеколона, но выдохнул, когда в лёгкие проник знакомый запах толстовки, надетой на него. Он притянул Минхо ближе и спрятался в его плече, пробормотав тихое:       — Н-не бери сегодня з-з-зонтик тоже…       — Не буду. Кассета больше не заедала. Кто-то из персонажей залился громким смехом.

* * *

Капли бежали по стеклу так же, как бесконечные слезы по щекам Джисона. Это можно было определить только по тому, как они бились о стекло. Окно оставалось занавешенным. Вероятно, его больше никто не откроет. Не только потому что подкрадывалась осень. В комнате стало темнее.       — Красивый… — прошептал Джисон, проводя кончиками пальцев по линии челюсти Минхо, на которой вспыхнуло несколько красных линий от ногтей, — Прости. На коже оставалось раздражение от того, как сильно он тёр ладонью щеки и нос, сдерживая всхлипы. Им не хотелось будить маму и объяснять, почему они отказались от ужина и почему глаза её сына затянуты красной паутиной. Минхо не чувствовал обиды за легкие царапины. Это было мелочью, по сравнению с тем, что он пережил за семнадцать лет. Джисону нравилось изучать его. Проводить по рукам сквозь одежду, трогать волосы, лицо, рассматривать его черты, вдыхать запах. Страх смотреть в глаза переродился в единственное спасение. Он перебрался к плечу Минхо, оставляя на футболке размытые влажные следы. Пальцы снова вернулись к ожерелью на своей шее, камушки которого он медленно перебирал, один за другим.       — Красивый, — повторил Минхо с улыбкой, стараясь поймать неуловимый взгляд.       — Ты… — раздражённо выдохнул Джисон, — Ты дразнишь меня, — в чужую грудь прилетел лёгкий шлепок.       — Нет, говорю правду.       — Дразнишь.       — Красивый, красивый, красивый, красивый, — назойливо зашептал Минхо, наклоняясь все ближе, пока ему не закрыли рот ладонями под жалобный скулёж. Нахмуренный, осуждающий взгляд Джисона смягчился, и он зашептал, вторя чужим словам:       — Новенький, новенький, новенький, новенький. Брови Минхо взлетели до середины лба, который покрылся легкими морщинками. Улыбка до ямочек на щеках чувствовалась даже сквозь руки. Минхо по-кошачьи оглядел его, слегка наклонив голову вбок. Так Том наблюдал за понравившейся птичкой за окном. Хотелось. До жути. Он перехватил его руки, мягко оттянул от себя и положил ладони на пухлые щеки. Большие пальцы проскользили по еще влажным дорожкам от слез. Поцеловал. Джисон подался навстречу быстрее, чем собирался. Пальцы сжались в кулаки, губы распахнулись сами под напором чужих. Стук дождя заглох под звоном касаний. Целоваться Минхо не умел, даже не предпринимал попыток раньше. Потому взволнованно отстранился, так же резко, как и притянулся. Джисон застыл, быстро моргая и вовсе не дыша. Потом снова потянулся к губам, только пальцами. Осторожно ощупал их, словно исследуя: слегка припухшие, разгоряченные и мокрые. Минхо позволял ему делать это, после слизнув с них солоноватый привкус. Придя в себя, Джисон вытер мокрый от слюны рот тыльной стороной ладони и поморщился.       — Ты будешь трогать меня только сухими губами.       — Ты будешь ставить мне условия? — распахнул глаза Минхо. Он чувствовал лёгкую обиду и недовольство, но не смел настаивать. То, что Джисон был рядом, касался его и позволял касаться себя, уже заставляло улыбаться. Хотелось, чтобы и он засмеялся вслух. Минхо напал с мстительной щекоткой, совершенно забыв о том, что мама спит на первом этаже. Джисон брыкался, пытаясь вырваться, но безуспешно. Смех разлился по комнате, превратившись в звонкое эхо. Даже если напряжение всё ещё сидело в шкафу, спрятавшись в груде одежды, то сейчас точно лопнуло, как шарик, под напором хохота. От былой тяжести не осталось и следа.       — Минхо, — проговорил Джисон, пытаясь восстановить дыхание. Он впервые за последнее время произнёс его имя. Глаза названного засияли.       — Ты бы хотел заняться сексом? — продолжил Джисон. Минхо чуть не подавился слюной от такого вопроса и невинного выражения лица. К этой прямоте, ударяющей прямо в лоб, стоило привыкнуть, но иногда от неё становилось так жарко, что плавилась голова.       — Я слышал, что так надо, если… — Джисон растерялся, начав активнее перебирать ожерелье, — Если вы… Когда вы…       — Вообще? Или с тобой? — Минхо перебил его, пытаясь прочистить горло, — Или… Они оба потерялись в словах. Те спутались в клубок, и чем сильнее пытались его распутать, тем туже он затягивался. Получалась какая-то нелепица.       — Чан и Лили… Они… Я читал про это и спрашивал у них, — Джисон подтянул колени к груди, снова опуская взгляд. — Она всегда пытается хорошо выглядеть перед ним и открыто одевается. Это… красиво?       — Что? — не сразу понял Минхо.       — Человеческое тело без одежды. Если бы Минхо знал, что ответить, то обязательно сказал бы. Но его голова оставалась пустой. Словно от него требовалось объяснить слепому, как выглядит мир, или дальтонику о том, какие бывают цвета. Выдохнув, он потянулся к коленям Джисона, обработанным пару часов назад, аккуратно обходя ранки. Выпрямил одну ногу. Ладонь легла на худую ляшку. Ему было важно поймать взгляд, но Джисон продолжал смотреть в подоконник. Тогда Минхо подцепил пальцами его подбородок и повернул на себя. Вероятно, Джисон так часто моргал, чтобы побольше оставаться в темноте. Рука сжалась сквозь шорты. Джисон резко вздохнул, схватив его запястье, и тут же задержал дыхание. Минхо потянулся чуть выше и снова сжал. Джисон прижался щекой к жалюзи, мелко задрожав.       — Они… Приятные на ощупь, — тихо заговорил Минхо, — И красивые. По крайней мере, ты. Ты красивый. Он начал несвойственно для себя заикаться, совсем как Джисон. Все-таки, это заразно. Минхо взял его руку с изломанными, напряжёнными пальцам, и провёл по себе: по груди, опустился к животу, закончил на бёдрах. Он приспустил резинку штанов, врезавшуюся в кожу, и пальцы Джисона заскользили по выпуклым, красноватым следам от одежды. Возможно, красота была в неточности? Джисон тут же отдёрнул руку, пугаясь собственной реакции и дыхания, застрявшего в горле. Вид полосатых жалюзи успокаивал. Он начал оглаживать себя по предплечьям. Минхо наклонился ближе, тыкаясь кончиком носа в горячую щеку.       — Ну чего ты? Он по-доброму посмеивался, пока Джисон не успокоился и не обнял его за шею.       — Нет ничего обязательного, Джисон.

* * *

31 августа, 2010 год. Город захлёбывался новостями о китобойных суднах и том, с чем пришлось столкнуться вчера. Их смаковали, восторгаясь первым громким происшествием за последние годы. О них говорили везде: на остановках, ожидая ленивый трамвай, в очередях — один начинал тему невзначай, другой подхватывал, слух доходил до третьего. Кто-то оправдывал кровожадное решение, кто-то отчаянно кричал на работников, обвиняя их во всех смертных грехах, кому-то было всё равно — их мир заканчивался за пределами собственных дел. Сидеть в остывшем маяке больше не хотелось. Даже с присутствием Лили, озаряющей всё вокруг в радиусе ближайшего километра. И оставлять Джисона тоже не хотелось. Даже если рядом был Минхо. Мама быстро нашла записку, торчащую из почтового ящика. Увидев подпись с ошибкой, она улыбнулась, но читать дальше не стала. Просто положила листок на стол перед уходом и на секунду задержалась, оглядывая спящих рядом друг с другом мальчиков. Рано, почти на рассвете, они бежали к маяку — месту встречи — по извилистому пути, не тому, что простилался вдоль берега, а в обход, по более длинной, пустынной дороге, зато без пятен крови. «Для Котёнка через "и"». Корявым, но читаемым почерком было выведено в записке. Такоё легкое слово «напоминание» превратилось в смешное «напиманине», но Джисон не стал заострять внимание. С кем не бывает. Роняя зевки в каменные стены, они тыкали друг в друга пальцами, пытаясь скоротать время до прихода Чана. Сам просил не опаздывать. Прошло уже больше пяти минут с назначенного времени, а его всё не было видно на горизонте.       — Он умер, — трагично заявил Джисон, мотая головой после очередного зевка.       — Или его съела Лили, — тихо добавил Минхо, улыбаясь краешком губ. Джисон сморщился:       — Это ещё хуже. Вдоль берега заскользил какой-то силуэт. Разглядеть его удалось только когда он подошёл ближе — и всё равно был ещё далеко. Тучный, грубый, непоколебимый, противный мужчина. Его губы не трескаются в улыбке, а вместо ямочек на лбу появляются морщины. Глубокие и несуразные, похожие на щель в свинке-копилке. Сейчас он словно превратился в маленького мальчика под разочарованным взглядом Джисона, который не боялся смотреть. Не боялся выразить обиду, которая лилась из него и через рот, и через уши, и через глазницы. Никто не заслуживал снисходительности и прощения за приказ о кровопролитии. Только спустя ещё несколько минут Чан всё-таки появился. Лениво дошагал до маяка вместе с вероятной причиной своего опоздания — Лили, державшей его за руку. И образ бригадира рассеялся вместе с поднявшимся ветром. С приходом холодов наряды девчонки изменились: джинсы на низкой посадке, мешковатые толстовки, джинсовки со стразами, клетчатые юбки ниже колена, водолазки. Волосы были собраны в два кривых хвоста, перевязанных синей лентой — волосы Чана были собраны в один короткий, — а макияж уступил место сонливости. Она тоже подхватила волну зевков. Краситься с утра явно хотелось меньше, чем спать. Через плечо была перекинута небольшая, подозрительно разбухшая сумка. Интересно, что в ней пряталось? На безымянном пальце левой руки поблёскивала скрученная в кольцо проволока. За ухом сидела выжившая ромашка.       — Вы меня любите, — то ли вопросом, то ли утверждением буркнула она вместо приветствия. Почему-то ей так сильно хотелось, чтобы эти слова ожили. Она стала всё реже появляться в их небольшой компании. А когда приходила, то жаловалась на школу, одноклассников и кучу домашних заданий, свалившихся на голову. Вставить слово в её сумбурный монолог ни у кого не получалось, впрочем, никто и не пытался урвать инициативу. Место, которое так расхваливал Чан, оказалось спрятано не на их окраине, а чуть дальше, ближе к центру. Ради этого пришлось перетерпеть грохочущий трамвай. Он всегда был набит пассажирами, спешащими на работу или рынок, до которого им было лень идти. Точно селёдки в бочке. Шум, свист, обрывки бессмысленных разговоров сливались в мутный поток, от которого укачало даже Минхо. К концу поездки они решили сыграть с Джисоном в немую игру — кого быстрее стошнит. Всю дорогу он жался к нему, пытаясь спрятаться в тёмных складках куртки, а желательно — слиться с ней воедино. Потому что Минхо не боялся, и, кажется, оторвал от себя кусочек уверенности, чтобы подарить ему. Несколько раз Джисон даже смог поднять взгляд на вошедших безбилетников. В какой-то момент их пальцы переплелись. В какой-то момент Чан это заметил, удивлённо вскинув брови. Лили, сидящая рядом, даже оторвалась от чтения вывесок за окном и тихо хихикнула ему в плечо. Пройдя улицу, несколько кустов, трёх пьяниц и двух собак, они вышли к месту, которое одновременно внушало ужас и восхищение. Заброшенный дом, поросший мхом и виноградником, с выбитыми окнам и паутиной в каждой щели. Вылезший из ужастика с высоким рейтингом. О нем давно никто не вспоминал. Возможно, здесь жила дружная семья с двумя детьми и тремя кошками, возможно одинокая женщина с огромным садом, а, может, он всегда был одинок, встречал рассветы и закаты с закрытыми окнами, завидуя соседям, у которых кипела жизнь.       — Кру-у-уто, — протянула Лили, распахнув глаза так, что верхние ресницы потерялись под бровями. Если бы Чан не схватил её за руку, она бы уже давно перепрыгнула через острые зубья.       — Убьёшься ведь, — цокнул он, оттаскивая её.       — Зануда! — Лили обиженно нахмурилась, пихая его локтем.       — Я ещё раз проверю участок, — сказал Чан, цепляясь за полуразрушенный забор, — Если всё нормально, помогу вам перелезть. Все трое кивнули, как болванчики.       — Отлипнуть друг от друга не можете, — Лили рассмеялась, не переставая их дразнить, — Как мёдом намазанные… О! — вдруг прищурилась она, указывая на Минхо, — А ты чего синий? Почему-то она заметила его волосы только сейчас.       — Неужели заразился? — очередной смешок потерялся в попытке ухватить пролетающую мимо бумажку.       — Не завидуй, — упрямо буркнул Джисон, сложив руки на груди. Издёвка была оправданной. Ведь Лили строго настрого запрещали портить волосы не только краской, но и мелками, от которых пачкалось все вокруг.       — Тебе-то? — она щёлкнула его по носу. — Малявкам не завидуют, — год, который разделял их в возрасте, считался особым аргументом. — Особенно, заразным Мальвинам. Джисон был готов кинуться на нее, откусить нос или уши, как минимум, схватить зубами назойливый язык, но из-за забора показалась макушка Чана. Он кивком позвал их за собой. Внутри дом оказался… другим. Пол скрипел под детскими шагами, точно жаловался гостям. Стены были исписаны кричащими заметками, схемами и странными символами, которые не разобрали бы даже их авторы. В одной комнате с выбитым окном лежала стопка старых тетрадей, в другой — игрушки, аккуратно расставленные, словно хозяин все ещё собирался вернуться. Дом плакал. Оттого появились разводы на стенах — он скучал по детскому топоту.       — Он жил не один, — тихо сказал Минхо, проведя пальцем по пыльной полке. Почему именно «он», они поняли, увидев вычерченное имя, удивительно хорошо сохранившееся — Хван Хёнджин. Вероятно, предок семьи, проживающий по соседству с Джисоном.       — Интере-е-есно, — протянула Лили, перепрыгивая с одной треснувшей доски на другую. Чтобы ноги не коснулись щелей между ними, — О чём они разговаривали с домом? Она всё-таки падает с тихим вскриком, загоняя занозу в ладонь и разгоняя вокруг себя пыль. От разлившегося эха им стало не по себе.       — А давайте вызовем духа и спросим! — предложила она, отряхивая руки. Закатившему глаза Чану, она высунула язык. Если бы кто-то зашел сюда сейчас, то обязательно бы убежал, сверкая пятками. Круг из четверых детей, обведённый мелом, горящая свеча посередине — всё то, от чего сумка так подозрительно разбухла. Минхо, Джисон, Чан, Лили. Именно в таком порядке. Они закрыли глаза, погружаясь в «ритуал», который Лили учила всю ночь, вместо сна и подготовки к школе. Смешно было лишь в начале. Ветер ворвался в окна, заставляя скрипучие стены стонать, тени заплясали в углах — каждый различал в них что-то свое, где-то хлопнула дверь, будто дом вздохнул впервые за десятки лет. И кто-то с грохотом затоптал в их сторону.       — Всё, всё, всё, — Джисон резко разорвал круг и прижался к стене, обняв себя за плечи. — Х-х-хватит! Минхо и Чан шагнули к нему, но первый оказался быстрее. Чан замер, заметив его реакцию. Склонив голову набок, слегка прищурился, и улыбка скользнула по его губам. На руке повисла огорчённая Лили. Он потрепал её по голове. Когда вечер накрыл город, стало ещё страшнее. Ветры усилились, а последний трамвай отходил через десять минут. Они вырвались из оков дома, который с тихой скорбью отпускал тех, кого по своей же ошибке принял за новых жильцов. Один за другим перелетели через забор, помогая друг другу. Но ладонь Минхо выскользнула из руки Чана, и он плашмя приземлился на собственную ногу, сдерживая вскрик, сквозь сжатые зубы. Времени на панику не было. Чан поднял его за локоть.       — Запрыгивай, — предложил он, подставляя свою спину. Минхо захлопал глазами, словно сам не осознавая, ожидал чего-то.       — Я… Я могу. — неожиданно вызвался Джисон. Чан выпрямился, удивляясь уже который раз за день. Всю дорогу до трамвая и обратно к маяку, Джисон нёс Минхо на спине, подхватив под колени. Тот довольно переплёл руки на его шее, устроил голову на плече и шептал на ухо какие-то глупости, от которых становилось щекотно. Смех, шутки, разговоры, следовали за ними тенью, пока не испугались стоящих у маяка взрослых фигур. Словно те точно знали, где искать своих детей. Сердца рухнули в пятки.       — Негодница! — прозвучало первым. Лили испуганно отшагнула, — Живо домой. У тебя завтра школа. Грузная женщина в возрасте схватила её за руку, зыркнув на Чана. Он явно больше всех чувствовал себя виноватым за столь позднее возвращение домой, а потому, лишь понурил голову, даже не пытаясь оправдаться. Лили жалобно оглянулась на него, но он ничего не мог сделать. Мама Джисона смотрела на него с лёгким разочарованием. Она бы просто проводила его домой, не сказав ни слова, и накормила ужином. Минхо бы шёл рядом, а потом они сели бы смотреть заезженные кассеты или слушать музыку, или рисовать, или… Озлобленный мужчина с закатанными рукавами шёл на бешеной скорости. Быстрее, чем юркие ящерицы. Увидев его, Минхо моментально спрыгнул со спины, упёрся здоровой ногой в землю, продолжая держаться за чужое плечо. У Джисона сработал переключатель.       — Не иди к нему, — испуганно прошептал он. — Ты можешь у меня… У меня остаться. Минхо не смотрел. Впервые не смотрел на него.       — Сколько хочешь. — Джисон сглотнул. — На своем месте. Мужчина почти поравнялся с ними. Джисон потянулся к Минхо, но тот отшагнул, опасно качнувшись.       — Джисон, — тихо сказал он, покачав головой. На лице не дрогнул ни один мускул. Джисон не умел считывать эмоции. Но это было грубо. Он точно почувствовал укол обиды под ложечкой. Отец схватил Минхо за загривок, толкнув в сторону дому. Тот едва устоял на ногах, стиснув зубы от боли. И пошёл, следуя негласному приказу.

* * *

3 сентября, 2010 год. День за днём проходил в потолке. В его трещинах, которые Джисон пересчитал уже десять раз, выучил вдоль и поперёк, знал, где линия тоньше, где больше сыпется стружка, какие чуть ярче, а какие темнее. Смотреть на него было тошно. Джисон свернулся калачиком. В магазине Минхо не было, не было на маяке, не было у кровавого берега. Минхо не было даже в его рисунках. Осталась только рваная тень, очертания которой Джисон уже не мог восстановить. Дорожки слёз к вискам, лунки от ногтей на ладонях, обкусанные пальцы и липкий след от мармелада в уголке губ. Только запах с толстовки, надетой под куртку, вопил, что такое не забывается. Но осень началась без него. Джисон всё равно пришёл в магазин и неожиданно наткнулся на того грозного мужчину. От Минхо у него были только губы, ощущение которых уже испарилось на кончиках пальцев. Он пробивал товары с хмурой складкой на лбу. Кажется, она стала ещё глубже, стоило Джисону выложить продукты на прилавок. Из этого места, где они смеялись, играли с Руни, оставляли записки на пробковой доске, пачкали губы в креме заветренных пирожных, перебирали овоще на складе и там же спали, хотелось убежать на дрожащих ногах, как в первый день после отъезда дядюшки Ли с длинными-длинными усами. Неужели они действительно были родственниками? Спрятаться в шкафу, зарыться в груду одежды, зажать глаза и уши руками, и больше никогда не выходить, попав в крепкие лапы напряжения. Оно до сих пор сидело здесь. Обмануло всех, притворившись одной из футболок, висящей в самом дальнем углу. Самой ненавистной. Джисон вылетел из магазина, ставшего чужим, едва не уронив продукты на землю. С трудом вскарабкался на немой велосипед, слыша вдали крики мальчишек с кепками козырьками назад. Пыль из-под колёс взмыла в воздух быстрее, чем они выехали на главную дорогу.

* * *

4 сентября, 2010 год. Море колыхалась. Холодно. На улице было так холодно, что Джисону хотелось завернуться в несколько цветных курток, а лучше — сжаться в один комок и улететь в мусорное ведро вслед за ненужными, смятыми рисунками. Он пришёл к нему, к своему оплоту спокойствия, надеясь спрятаться здесь от шума в голове. Но море молчало. Зареклось больше не произносить ни слова, в жуткой, извечной обиде за недавнее преступление. Карандаш зачем-то спал за ухом, прекрасно понимая, что сегодня им не воспользуются. Возможно, никто больше никогда не сотрёт грифель о бумагу. Он дрогнул во сне, всхлипнул и упал на песок в чью-то тень. Страх стать ненужным превращал жизнь каждого в ночной кошмар. Джисон поднял взгляд. Минхо. Они всегда могли найти друг друга здесь. Руки в карманах толстовки, которую дёргали порывы ветра. Лицо скрыто капюшоном. Но даже так из него проглядывалась почти зажившая губа. Его так давно не украшали синяки и кровь. И кончики волос больше не синие. Острижены. На глазах Джисона выступили слёзы, словно ему отрезали руки. Если они сорвутся с ресниц, он сойдёт с ума. Валун содрогнулся под весом ещё одного тела. Джисон молчал, провожая приливы и отливы медленным морганием. Минхо лёг ему на колени без разрешения.       — Моя бабушка умирает, — едва слышно прошептал он. Лишь на секунду сердце Джисона замерло, а ладонь зависла в воздухе, прежде чем лечь на изуродованные волосы. По телу прошла вибрация. Может, хотя бы это поможет успокоится?       — Мне так больно, — всхлипнул Минхо, закрыв глаза.       — Знаю. — кивнул Джисон.       — Теперь я понимаю, что ты чувствовал, — Минхо приподнялся, вытирая кончик носа рукавом. — Смотря на их смерть и понимая, что ничего не можешь сделать. Схожее чувство, но понять его до конца было просто невозможно. Минхо был ближе, чем остальные, и сталкивался с болью, вырывающейся из груди Джисона загнанной птицей. Но всё ещё не мог понять до конца. Джисон снял с себя куртку и накинул её на дрожащие плечи. Единственное, что он мог сделать. Не отпускать боль, а кормить её с ложечки, собирать остатки с уголков рта, подбородка и снова пихать в ненасытный рот, и так по кругу. Пока она не выйдет вместе с рвотой.       — Кем она хотела стать? — в этой пустоте вопрос прозвучал оглушительно.       — Ей всегда нравились растения.       — Значит, она превратится в красивый цветок. И ты всегда сможешь любоваться ей. Все-таки в жизни есть что-то обязательное… «Её конец» — дочитал Минхо недосказанною мысль. От неё хотелось закричать. Заплаканный, он поднялся, чуть прихрамывая, и уставился на Джисона. Во взгляде того было что-то пугающее. В том как он смотрел на волны. Странная одержимость.       — Это не та цена, которую я хочу заплатить.       — Мы всё равно умрём.       — Джисон…       — Все мы умрём! — громче повторил он, вставая рядом. — Я и ты. Весь мир, — обречённость его голосе граничила с удовольствием, и Минхо впервые не смог понять о чем тот говорит. — Но и нет смысла жить в страхе, что в любой момент выбросишься на чёртов берег. Джисон подошёл ближе к воде. Камень, пнутый со всей силы, отлетел и плюхнулся в волны. Минхо инстинктивно захотел схватить его руку. Теперь он понимал. Страх, обида, злость. Всё слилось в единый поток, делая Джисона гораздо глубже, чем он был. Но Минхо не нашёл сил подойти. Ему оставалось только разглядывать чужую спину.       — Я знаю каково это, когда никто не понимает твою боль, — торопливо, опустив взгляд, произнёс Джисон. — Когда ты… другой.       — Любой заслуживает быть понятым.       — Только эта истина открыта не каждому, — он слабо усмехнулся, глядя в сторону, будто снова боясь встретиться с его глазами. — Ты не вписываешься в общество, тебя не принимают и не позволяют быть принятым. Иногда даже собственные родители. Мой папа ушёл, когда узнал, что я со… странностями.       — С особенностями, — поправил Минхо. Джисон устало вздохнул.       — Пока ты жив, никто не поймет твою боль до конца. А после смерти никто и не вспомнит. Но она хотя бы уравнивает всех. Минхо молча слушал. Он говорил о физической смерти, которая была ему знакома. Джисон — о жизни, которая ощущалась, как медленное исчезновение, пока окончательно не станешь безымянным призраком. Тем, кого они пытались вызвать в заброшенном доме. Понятная смерть сталкивалась с непонятной жизнью. И в какой момент Джисон успел так сильно повзрослеть?       — Мне кажется, я борюсь целую вечность. Никто не сможет понять тебя, если ты сам себя не понимаешь. Таких как я не принимают. Убивают, как и китов. Потому что мы не вписываемся! Он на мгновение замолк, смаргивая надоедливых букашек, оставшихся с лета.       — Твоя бабушка хотя бы больше не будет бороться за жизнь, которая приносит ей боль. Джисон провёл ладонью по волосам, сжимая синие пряди у виска. И наконец обернулся. Ледяной холод сочился из его глаз. Смотрел так, будто видит впервые. От этой пустоты по коже пробежали мурашки. Всё-таки, что-то умерло в них. И у них не получилось воссоздать новое.       — Разве есть что-то плохое в том, чтобы переродиться и заново пройти путь, без ошибок? Лишь море нарушало тишину, пока Джисон вдруг резко не заговорил выученным голосом из документального фильма:       — «Киты общаются на частотах, недоступных человеческому уху, — камень стукается о воду, — они говорят сквозь километры воды, — за ним другой. — И всё равно слышат друг друга!» — третий отнимает последние силы. Грудь его зашлась в рваном дыхании. — А мне хотелось подарить голос тем, кого не слышат. Он замолчал, сжав руки в кулаки. В спину упёрся лоб. Слёзы, бегущие по щекам коснулись толстовки. Минхо прошептал, громче чем море:       — Я слышу тебя, даже если ты молчишь.

* * *

6 сентября, 2010 год. Возможно, они заразились. Принесли на маяк холод из заброшенного дома, который тот нечаянно выпустил, потому что никто не закрыл за собой дверь. Словно гной просочился в проём, хватаясь за первые попавшиеся спины. Каменные стены больше не держали тепло, отказываясь от этой обязанности. Гирлянда тускло светилась, временами мигала и почти гасла. Чай с корицей остывал слишком быстро, оставляя на языке лишь слабое напоминание о себе и полную кружку на столе — её легко можно было сбить локтём, если бы у кого-то возникло желание уйти. Трёхкрылые бумажные журавлики под потолком слегка покачивались от сквозняков, не понимая, как и куда им сорваться, чтобы покинуть это место. Радио навечно замолчало, выйдя из строя ещё неделю назад. За окном шёл дождь. В нём стало больше шума, больше протяжённого и упрямого негодования. Его уже никто не мог уговорить остановиться хотя бы на минуту. Люди торопливо перебирали ногами, стараясь как можно быстрее оказаться дома. Прикрывали голову пакетами, сумками, куртками, всем, что попадалось под руки, лишь бы потом не сушить одежду, которую всё равно придётся надеть завтра, в очередной рабочий день, ничем не отличающийся от предыдущего. Дождь был не только раздражающим, но ещё и подначивал море, настойчиво перетягивая его на свою сторону. Они договаривались о чём-то своём, вполголоса, чтобы никто не услышал, чтобы никто не вмешался. После этого волны начинали бить в камни, забираясь с каждым приливом всё глубже и глубже. Казалось, от их силы сотрясался даже устойчивый маяк. Ещё немного — и наступит время гроз. Чан давно предполагал, что эта зима придёт раньше обычного. Прикинул заранее, сверяясь с данными прошлых лет и какими-то до смешного чудными приметами. Убедился в этом с наступлением осени. Но никто не боялся замерзнуть в компании друг друга. Из его рта вырвался звонкий чих. Джисон сидел в углу, закутавшись в куртку с головой. Почему-то считал, что там меньше продувает. Хотя Минхо знал, что мальчик, никогда не надевающий обувь и бегающий по лужам, не мог бояться холода. Только попасть в поле зрения и столкнуться с шумом, от которого начинало мутить. Минхо стоял рядом, почти не двигаясь, и смотрел в круглое, маленькое окно. Теперь и в его глазах отражалось море. Но в этом отражении не было ни покоя, ни живости. Глубокий карий цвет его радужки выцвел до унылого серого. Что если он останется таким навсегда? Между ними тянулся невнятный диалог, состоящий из тихого бурчания в ворот куртки, обрывков фраз, недоговорённых слов, редких кивков и слишком длинных пауз. Понять его было невозможно. Лили сидела в стороне, укутанная в рваный плед, от которого было глупо ждать тепла. Она прислушивалась к чужим, едва различимым голосам, нуждаясь в причастности, боясь остаться в тишине и одиночестве, с которыми не была знакома с осознанных лет. Но вставить слово она не могла, да и вмешиваться было бессмысленно. Её лицо оставалось серьёзным, непривычно сосредоточенным, без тени обычной улыбки.       — Не хочу идти в школу… — тихо сказала она, зевнув и подтянув плед к подбородку. — Там противно. В месте, которое нельзя было назвать вторым домом. В месте, где приходилось прятаться в кабинке туалета и молчать, молчать, молчать… Сжиматься, стараясь не занимать слишком много пространства. Чан бросил на неё сочувствующий взгляд через плечо, на секунду отрываясь от нотного стана. Лили не стала ловить его, и потому отвернулась, ещё сильнее кутаясь в плед. На глазах выступили слёзы, которые никто не должен был видеть. Возможно, они с Джисоном были похожи больше, чем хотелось бы. Только он не смог бы понять её, даже если бы слушал. Слово «школа» было для него таким же чужим, как и слово «отец». Тяжесть стелилась между каменными плитами, становясь фундаментом, без которого вся эта конструкция рухнула бы. Больше не за что было держаться. За окном продолжал идти неугомонный дождь, гирлянда тускло мигала, чай окончательно остыл. Лето кончилось не потому что пришла осень.

* * *

7 сентября, 2010 год. Небо затянуло низкими, тяжёлыми тучами. Ветер тащил с воды сырость, кусал за шею, за уши, пробирался под одежду, какой бы надёжной она не была, цеплялся за запястья, пытаясь унести нарисованного кита в море, чтобы заполнить старого друга хоть чем-то. От него не было возможности укрыться. По-хорошему, выходить из дома не следовало. Листья пожелтели слишком быстро. Слишком быстро начали опадать, застилая собой тропинки. Наверное, им хотелось продержаться на ветвях чуть дольше. С огромного дуба скоро посыпятся жёлуди. Джисон сидел, сгорбившись над блокнотом, лежащим на коленях. Карандаш уверенно скользил по бумаге, страницы, поддёрнутые ветром, на удивление, держались крепко. Минхо сидел рядом, но между их плечами оставалось расстояние. Может, оно пришло вместе с ветром? Над их головами пролетел клин. Минхо поднял глаза, откликаясь на крик, отозвавшийся эхом где-то внутри.       — Лето кончилось. Птицы улетают на юг… — негромко сказал он, медленно следуя за своей мыслью, — Отец твердит, что в городе становится опасно. Джисон не отрывался от рисунка. Ему не нужно было смотреть в небо, чтобы увидеть, как его разрезают.       — Здесь всегда было немирно, — подметил он, выводя линию особенно тщательно. Кончик языка упёрся в уголок рта. Минхо сглотнул. Его взгляд задержался на профиле Джисона, пытаясь впитать каждую линию: напряжённая челюсть, дрожащие от концентрации губы, сведённые брови, ровное, спокойное дыхание, которое он намеревался нарушить.       — Уже начался учебный год… — собственное надломилось, замирая в на выходе из лёгких, но неизбежное никогда нельзя было оттягивать. — Он хочет увезти меня отсюда. Карандаш остановился. Замер, вдавившись в бумагу, будто Джисон не заметил, что рука больше не двигалась. За резким нажимом последовал сухой треск — грифель сломался, оставляя на листе тёмное, рваное пятно. Некоторое время Джисон просто смотрел на незаконченный рисунок, не различая, что именно на нём изображено. Не моргал. Не двигался. Ветер хлопнул где-то рядом, тучи сдвинулись плотнее, и шум моря вдруг стал слишком громким.       — Куда? — неожиданно спокойно спросил он. Названное место находилось за несколько городов отсюда. За тысячу километров.       — Ты поедешь? Минхо не ответил сразу. Он смотрел вперёд, жалея, что клин уже скрылся и больше было не за что зацепиться взглядом.       — У меня нет выбора, Джисон. Обязанность. То, чего нельзя было избежать. Плохая погода только начинала разрастаться.

* * *

8 сентября, 2010 год. Содрогаясь в собственных всхлипах, любой ищет успокоение. Ноги сами привели его по адресу на окраине улицы тридцать два с перекошенной дверью, за которой пахло яблоками и пылью старого ковра. К месту, которое он мог назвать домом, стены которого обнимали его каждый раз, когда он переступал порог. Грудь сжало в попытке поглотить как можно больше воздуха. Влажного, резкого, холодного, настолько острого, что с легкостью прорежет горло при желании. Несмотря на эту колкость, его не хватало. Жадные, рваные глотки не прекращались ни на секунду, но облегчения не приносили. Тело отчаянно продолжало цепляться за возможность дышать, даже если самому Минхо этого не хотелось. Был ли способен Джисон успокоить его? Или он должен был взять эту роль на себя? Вытерев хлюпающий нос рукавом, он стукнул костяшками в дверь. Один раз. Ноги прокрались по тёмной комнате наощупь, почти бесшумно, боясь спугнуть хозяина этого пространство. Даже если он ждал. Минхо лёг на кровать, заваленную мягкими игрушками с засохшими кровавыми пятнами, перевернулся набок и встретился с глазами, ресницы которых дрожали. Жалюзи на окне впервые за долгое время были подняты. В море в эту ночь остались двое. Два кита, о которых никто не знал. Люди говорили, что гигантов вырезали до последнего, что вода опустела, что на глубине больше не рождалось ни одного звука. Но они остались, прячась — всё, что им оставалось — и вынужденно держали рты закрытыми. Лишённые возможности звать друг друга, они плавали рядом, выводя неторопливые круги. Иногда выныривали, чтобы коснуться звёзд, потому что знали — их никто не увидит, и снова уходили в толщу воды. Море дышало только ночью, храня свою тайну. Мягкая, шероховатая простынь впитала их запахи. Тяжёлое одеяло накрыло почти полностью, удерживая что-то важное. Не позволяя рассыпаться и уйти раньше времени. Его итак было мало. Джисон подтянул колени к груди. Кожа на них стала слишком чувствительной после тысячи ран, давно ставших шрамами, и ладонь Минхо, выводящая медленные круги большим пальцем, ощущалась остро. Впервые он терпел, сжав зубы, наперекор собственным принципам, где-то на подкорке сознания понимал, что обязан сохранить это чувство любой ценой. Он посмотрел на свои сухие руки, глаза были почти закрыты, на плечах висела пахучая толстовка. Повязка, на всякий случай, лежала рядом на подушке. Но на кончиках пальцев всё равно вспыхнул то ли ток, то ли покалывание. Он дышал часто и неглубоко. Что если он спугнёт тишину? Единственное, что сохраняло его рассудок. Один из китов приблизился к другому, почти касаясь боком. Их движения были настолько синхронными, словно они провели рядом целую вечность. Минхо не знал почему так чётко видел сквозь волны.       — Я могу обнять тебя? — раздался тихий голос. Он всё-так нарушил тишину. Джисон скинул заляпанное красками одеяло на пол и потянулся первым, жадно пытаясь ухватить каждый сантиметр кожи. Он обвил его шею руками и уткнулся носом в плечо, чтобы стало тепло. С недавнего времени он тоже нуждался в нём, когда было больно. Ладони стали влажными. Наверное, теперь Минхо мог исполнить его просьбу. Он несколько раз мазнул сухими губами по губам Джисона — почти не решительно, прежде чем навалиться сверху, соприкасаясь грудью. Ноги переплелись, стиснув бёдра. Горячее дыхание заласкало пульсирующую венку на шее, и по позвоночнику мгновенно прошла острая волна. Минхо прошёлся кончиками пальцев по его рукам, оторвал их от себя, осторожно соприкоснулся ладонями, а потом прижал их к мягкой подушке. У той не было ни смысла, ни возможности сопротивляться. Странная эйфория ударила в голову Джисона, заставив пальцы ног вцепиться в простынь. Она рассыпалась точечными ударами, мелкими поцелуями, заражая всё тело сразу. Что если у него снова польётся кровь из носа, и он перепачкает все игрушки? Он сжал Минхо, не рассчитав силу, будто знал боялся, что тот исчезнет прямо сейчас. А если крепко схватить, то можно удержать. Сегодня Джисону хотелось быть эгоистичным. Он укусил его в плечо, вонзив острые зубы в ткань кофты, надеясь, что брекеты не зацепятся за нитки. Хотя, может и это поможет им никогда не разъединится? В этом было больше отчаяния, чем желания причинить боль. Тепло вовсе не помогало.       — Мне хочется плакать, — выдохнул он, прикусив дрожащую губу. То, чему Минхо научил его: иногда сложность в понимании эмоций растворялась, если сказать о том, что скребется внутри. Вторя его словам две слезы стекли к вискам. Минхо осторожно отстранился. Потянув за руки, усадил обоих. Ладони легли на горячие щеки, большими пальцами очертив невидимые в темноте веснушки, но расположение каждой было высечено в памяти слишком чётко, чтобы забыть. Он вглядывался в глаза, которые едва различал.       — Почему так хочется плакать? — зажатые всхлипы драли Джисону горло. Только шёпот удержал их. Минхо всегда помогал ему распознавать эмоции. Но в этот раз он проглотил собственный язык, хотя знал ответ. Слёзы стекали по горлу. Он нарочно оставил их за порогом дома, потому что в этом тесном пространстве им не было места. Собственные дрожащие губы мягко коснулись щёк, лба и носа. Как только Джисон подался ближе, прильнув в его объятия, кончики пальцев Минхо аккуратно проникли под футболку, вызывая компанию мурашек и легкую дрожь. Он знал, что ему можно. Это было странное желание оставить на них невесомые капли медовой кожи, чтобы она впиталась в подушечки, желание ухватить чужое тепло. Джисон сдавленно выдохнул в его шею. Пальцы медленно заскользили вдоль линии искривлённого позвоночника. Вверх. Киты вынырнули на поверхность. Вниз. И снова ушли на глубину.       — Все хорошо? От такого глупого вопроса захотелось ударить себя по голове, а лучше — вырвать язык. Разве могло быть хорошо, когда на сердце проступали трещины, а кожа на руках горела, стирая прикосновения еще до того, как они успевали стать воспоминаниями? Минхо потянулся к его ладони. Джисон разжал пальцы, переплетаясь с ней. Тишина снова укутала их тонким пледом с дырками. Все равно продувало. Он сделал глубокий вдох. И только когда опустил голову на плечо Минхо, когда почувствовал ту же дрожь, с которой боролся сам, надломился, как сухая ветка под ногами. Минхо лишь крепче сжал его руку. Волны в море затихли. Киты окончательно ушли на глубину, знали: ночь подходила к середине и её нельзя было тратить впустую. Джисон хныкал, так и не понимая от чего. Чувства взорвались в груди, а когда их становилось слишком много, хотелось рвать волосы на голове.       — Держи меня за руку, пока я не засну, — прошептал он, глотая слёзы.       — Я бы хотел держать тебя за руку вечно, — ответил Минхо, позволяя изломанной улыбке, которую никто не увидит, тронуть губы. Но у них не было вечности. Возможно, всё это просто сон? Кошмар? И, проснувшись в поту, реальность улыбнётся ему в лицо? Джисон уткнулся в него и, не сдерживаясь, громко заплакал, больше не боясь разбудить маму.       — М-м-мне страшно засыпать, зная… зная, что утром я тебя не увижу, — речь снова запетляла, как тропинка к поляне, непонятно к чему она приведёт. Заикание вернулось. — Я з-з-закрою глаза, и завтра ты… исчезнешь. Словно тебя никогда и не было. Минхо поднял глаза к потолку, дурацкому бесконечному потолку, изученному вдоль и поперёк. Именно сейчас он жалел о том, что не ценил каждую трещину, не понимал, насколько они важны. По-настоящему начинаешь ценить что-то только тогда, когда этого лишаешься. Влага на глазах делает зрение четче. В таком случае лучше ослепнуть. Он осторожно отлепил заплаканное лицо от своего плеча, пытаясь поймать блестящий взгляд бегающих глаз. Непонятно, что они искали и чего боялись увидеть.       — А рисунки, прибрежные камни, пластыри, синие мелки, толстовка, ракушки… — он коснулся ожерелья на его шее, которое почему-то душило, и называл ещё много-много вещей, которые уже не имели значения. — Разве это не доказательство того, что я был?       — Был… — горько усмехнулся Джисон после громкого кашля, — Смысл… Если без т-тебя я не смогу дышать даже на с-с-суше. Минхо опустил веки. Слёзы симметрично стекли по щекам, оставляя влагу на ресницах. Наверное, они пробрались через приоткрытую дверь. Это было нечестно. Каждая сказка имела хороший конец. Неужели, он был его не достен? Джисон уткнулся лбом в его грудь. Надеясь услышать ритм сердца, чтобы сохранить его. Унести с собой хотя бы в рисунках. Кончик носа скользнул по ключице, выпирающей даже сквозь одежду.       — Я хочу, чтобы ты... ты приехал на мой... мой... день рождения, — единственная просьба сорвалась с губ.       — Это через неделю, и… — Минхо замялся.       — Ты вернешься? Вернёшься когда-нибудь? Воздух застрял в груди.       — Пожа…лу… По… — Джисон так и не смог договорить. Неизбежное никогда нельзя откладывать. Но в этот раз Минхо нарушил принцип.       — Я постараюсь, — тихо сказал он. Ответ был написан у него на лбу. К счастью или к сожалению, в комнате было темно. Он поднял рукава, обнажив запястья, запятнанные желтыми синяками, которых стало ещё больше, и вздутыми под кожей свежими полосами, незакончившими свой метаморфоз.       — Нарисуй кита и… бабочек. На утро Минхо уже не было в его кровати. В его доме. В магазине. Минхо больше не было в этом городе.

* * *

Почему ему так хотелось плакать? Камень был холодным. Он дрожал под телом, но и не думал отогреться, ведь солнце скрыли тучи. Руки, спина, ноги онемели, но был ли смысл вставать? Рабочие сновали вдоль берега. Теперь они появлялись редко: проверяли ограждения, бросали короткие взгляды на воду и каждый раз уходили с чувством успеха от выполненной работы. Море хотело их съесть. Над головой пролетел очередной клин птиц, спешащий в теплые края. На песке растекались невидимые следы. Очередной скомканный лист, исписанный простым карандашом, летит в волны. Больше не хотелось заботиться об экологии. Море давилось мокрой бумагой, жевало её, не насыщаясь. Ветер рвал волосы, проклиная их за что-то. Очередной штрих на бумаге, очередная кривая линия, очередной рваный звук, очередной комок. Море рвало, но оно продолжало пихать в себя мусор, пока Джисон не швырнул в песок блокнот, облепленный наклейками, и не ушёл, так и не обернувшись. Горло саднило и нуждалась во влаге. Наверное, стоило меньше плакать. Приветственный звон колокольчика в магазине режет уши, как и отдалённо зазвучавший лай Руни. Пробковая доска, которая зачем-то продолжала смеяться среди множества стикеров, бросает ему в лицо один-единственный, висящий по центру. Джисон хмурится, делает три длинных шага и срывает записку. Рвёт её с яростью в мелкие клочья. Новый продавец смотрит на него странно и равнодушно, но ничего не говорит. Он даже не пытается быть дружелюбным, лишь закатывает глаза и возвращается к своей книге. Очередной жужжащий заложник пчелиных сот, лишённый теплоты в морщинах. Воду Джисон так и не купил. Коробка мармелада резала глаза уже третий день. Он спрятал её в тёмный, пыльный шкаф, как только увидел. Но та, будто назло, выбиралась наружу, оказываясь то у кровати, то на столе, то прямо на пороге. Он задевает её ногой, когда влетает в комнату. Мармелад рассыпается по полу, заползая в грязные трещины. Джисон давит их пятками, собирается сгребсти в охапку и выкинуть в окно. Но его пробирает странная дрожь, из-за которой он падает на колени, потому что тело внезапно онемело. Он долго смотрит на разноцветные фигуры. Потом начинает жадно пихать их в рот, пачкая губы, щеки и руки противной липкостью. Осьминоги цеплялись щупальцами за пищевод, рыбки застревали в горле. Чем больше он ел, тем сильнее плакал. Он мог задохнуться, если бы слёзы в горле смешались со сладостью. Наверняка после этого по всему телу вылезет сыпь.       — Минхо, Минхо, Минхо, — бормочет он с набитым ртом; куски мармелада падают на пол. — Минхо, Минхо, Минхо, Минхо! Может, если повторять его имя достаточно громко, он появится, как джинн? Или выпрыгнет из зеркала? Или залезет через окно? Джисон ел, пока его не вырвало на пол. Он лежал в этой пахучей массе, рыдал около часа, не в силах остановиться. Он опустил жалюзи, натянул на глаза дурацкую тёмную повязку, пытался разом поглотить весь запах, который давно выветрился из толстовки, гладил себя и не заметил, как начал царапать кожу до крови. Но этого было мало. Это было не тем. Он отдалённо слышит голос мамы. Чувствует её руки. Такие же липкие, как мармелад.       — Уйди, уйди, уйди! Мог ли помочь Чан разговорами о переменчивом характере волн? Могла ли помочь Лили, сделавшая ему целый бумажный зоопарк, как он просил?       — Эй, Мальвина… — она измученно улыбается и протягивает ему целую коробку синих мелков. Джисон смотрит на неё из-под мокрых ресниц. Его взгляд темнее туч на бесконечном небе. Коробка летит в сторону. Мелки рассыпаются по полу, закатываются кто куда, словно прячутся от грозы. Джисон забивается в угол, ведь там должно быть теплее. А когда больно, хочется тепла. Почему он всё ещё надеялся на это? Лили прикусывает нижнюю губу изо всех сил, прикрывает глаза ладонью и начинает беззвучно плакать. Чан прижимает её к груди. Глубокий вдох режет ему сердце — у него больше не было сил быть опорой. Джисону не были нужны ни мелки, ни зоопарк, ни маяк, ни этот город. Джисон перестал туда приходить. Джисон перестал рисовать. Джисон оставил немой велосипед умирать на склоне. Джисон разбил гитару и свою любимую кружку. Джисон сидел на широком подоконнике, один, бился виском о стекло, пока слезы катились по щекам и сжатому горлу до самого рассвета. Пока не засыпал от бессилия. Почему ему так хотелось плакать?

* * *

14 сентября, 2010 года. Поезда проезжали мимо медленно. Каждый вагон можно было пересчитать, можно было заглянуть в окна, проскользить взглядом по чужим лицам, выхватить кусочек их жизней: кто куда едет, от кого, к кому и зачем. На город опускался вечер. Весь день Джисон ловил знакомые черты в поездах и людях, выходящих на платформу. В каждом силуэте ему мерещилось одно и то же лицо. Он даже принёс с собой блокнот, чтобы запечатлеть момент, которого он так долго ждал. В который так сильно верил. Солнце уже касалось горизонта, когда последний поезд, остукивая колёсами, тронулся дальше — в ещё более одинокие места, где тишина никогда не закачивалась, или туда, где она и вовсе не начиналась. Колёса набирают ритм, стук тает вдали, а пустые рельсы тянутся в бесконечность. Состав растворяется в воздухе, словно его никогда и не было. Его взгляд зацепился за фигуру со спины. Брови дёрнулись, и он сорвался с места, узнав похожий затылок. Но стоило человеку повернутся в профиль, он понял, что обознался. В последнее время ему так часто что-то мерещилось. Парочка силуэтов. Среди них не было его. Он не приехал. Небо затянулось звездами. Джисон продолжал сидеть на поломанной лавочке, покрашенной дешёвой синей краской, чуть старше его по возрасту. Кажется, слюнявый пёс ютился у его ног. Кто-то осторожно взял его под руку, накинул куртку на плечи, спустил по лестнице за локоть. И только когда перед глазами прискорбно выстроился ряд деревьев, он поднял взгляд. Это был Чан.       — Он просто спрятался, да? — совсем тихо спрашивает Джисон. Откуда в его голосе все ещё жила надежда? — Где… где он спрятался? Спрашивал так, будто ответ действительно существовал. Чан поднимает брови. Он не понимает. И от этого становится только хуже.       — Он потерялся… — продолжает Джисон, — Значит, спрятался, чтобы я его нашёл. Научился искать… Но я… Я не могу его найти… Он задыхается в слезах. И у Чана внутри что-то ломается.

* * *

На улице было очень холодно. Он вышел в тонкой белой кофте и белых штанах. Он никогда не любил этот цвет — тот был слишком безжизненным. Но Минхо нравилось. Маяк не горел на рассвете и дверь была закрыта. Он проверил, постучав ровно три раза. Чётко, одинаково, с выверенной паузой после каждого. Только сердце маяка не оживает, остаётся беззвучным. Сложенная бумажка летит под дверь. Он пообещал маме, что будет улыбаться в свой день рождения. И он улыбался через силу, ведь это была её последняя просьба. Но он не обещал, что будет улыбаться после. Он не обещал, что будет.       — Зачем полез? Т-ты знаешь, как холодно ночью? И-и чем можно заболеть… ты не умеешь плавать… ты мог утонуть… Собственный голос звучал в голове обрывками, как плохо настроенное радио.       — А знаешь, … сколько прекрасного в …? Океанариумы, белые киты, солнце, которое никогда не …, ночи, которые никогда не кончаются, осень с гербариями, зима с сугробами, … с подснежниками… Любая вещь, окружённая любовью, будет зубами и ногтями цепляться за возможность жить. Джисон больше видел смысла. «Если море зовёт — не отказывайся.» Нежная улыбка медленно расцвела на лице, так же, как первые цветы, которых он не увидит. Как летнее солнце, которое больше не согреет. Как крем от пирожных на щеках, как мамин пирог из духовки, который он больше не попробует. Он никогда не станет художником. Но всегда будет помнить. Пальцы ног сжимали холодные песчинки, ветер обдувал плечи, пытаясь удержать его на месте. Из-за горизонта стало выглядывать солнце.       — Я люблю тебя, — совсем тихо прошептал Джисон. То, что он так и не смог сказать вживую. То, что он никогда не мог понять и осознал совершенно случайно. Так же случайно и потерял, лишившись опоры под ногами. Джисон одним лёгким движением срывает ожерелье из камушков. Те рассыпаются по песку. И шагает в волны. Море принимает его ласково, укачивает, как заботливые мамины руки. Забирает к себе, собирая последние слёзы с уголков глаз. В этом городе останется лишь крик женщины, проживающей на улице тридцать два, после записки, которую Чан найдёт на маяке поздним утром. Останутся слёзы Лили, которые она будет вытирать холодными ладонями. Останется прискорбное молчание рабочих. Всё то, чего он никогда не услышит.

* * *

14 сентября, 2018 года В одной из книжек, которые ему ещё читала мама, он помнил, что говорилось про ежей — символов Солнца, побеждающих тьму. Минхо широко заулыбался, когда по возвращению из магазина наткнулся на неспешного ёжика, который рылся в мусорке. Это точно было хорошим знаком! Солнечные лучи не должны были сходить с этого дома, должны были вечно лизать кожу Минхо, окутывая теплом и предзнаменованием, что ни одна беда не смеет прорваться сквозь эту крепкую защитную оболочку. Он должен спасти и … Предречь его на удачу, а лучше — на вечную, долгую, счастливую жизнь. Минхо споткнулся о что-то колючее по дороге к машине. Свернувшийся ёж. Теперь он знал, что это просто животное, не приносящее удачи, не дарующее вечной жизни. Никакого Солнца, побеждающего тьму. Просто существо с иголками, похожими на заточенный грифель карандаша. Машина оказалась просторной. В ней пахло чем-то приятным, цветочным. Обычно, когда Минхо ездил на такси, если хватало зарплаты, его укачивало от химозного запаха дешёвых ароматизаторов, но здесь запах лишь щекотал ноздри. И вместо банальных игрушек, качались трехкрылые журавлики. С переднего сидения выглядывала темная макушка. Минхо на мгновение поймал её взгляд в зеркале заднего вида, но не успел разглядеть. Дорога до моря прошла в тишине. Минхо вышел из машины. Следом вышла девушка, имя которой он вспомнил лишь благодаря Чану. Только теперь ему удалось рассмотреть её с ног до головы. Найти прежние черты было сложно. Тёмная челка-лесенка обрамляла лицо, на месте округлых щек появились чёткие, зрелые скулы. Синие тени на веках выцвели — наверное, это было несолидно для двадцати пяти летней девушки, — остался лишь румянец, да легкий блеск на губах. Иногда случалось так, что что-то навечно оставалось в прошлом. Иногда, на смену ему приходило что-то более радостное. Длинный сарафан до самых щиколоток «скрывал» то, что всё равно было заметно сразу: округлившийся живот. На плечи была накинута джинсовка на несколько размеров больше. Она почти сразу примагнитилась к Чану. Прильнула к его предплечью, обвила обеими руками, роняя голову на плечо. Он обнял её в ответ, прижал ближе к себе и оставил поцелуй на макушке. В её взгляде терялась тоска. Утраченная резвость, забытая юность. И проявлялась только при взгляде на море, хранящее их общее прошлое. Она была счастливой девушкой, женой и будущей матерью. Но под сердцем держала не только ребенка — там жила боль, взращенная с малых лет. Утрата, которую она молча делила с каждым, кого видела сейчас. Тяжёлый вздох прорезал её грудь. Минхо захотел поблагодарить её. Он не знал почему, просто чувствовал, что это необходимо. Кивнул и, почти не разжимая губ, прошептал:       — Поздравляю. Лили ответила мягкой улыбкой. Минхо повернулся к морю.       — Мне снилось, что ты ловил китов! Один из них плыл по воздуху, как дирижабль. Ты держал его за верёвку, как воздушного змея. Он даже не сопротивлялся. Просто смиренно наблюдал за тобой, словно вы давние знакомые. У него были твои глаза. Он резко проснулся, подскочив на кровати. Ему было пять лет, когда он впервые вышел на побережье и с восторгом увидел в небе синих гигантов, рассекающих пространство монотонными движениями, разговаривающих на частоте, которую не слышали взрослые. Сон, радостнее реальности. В голове вспыхнул острый импульс — бежать. Увидеть их снова. Берег встретил его объятиями. Кажется, Джисон больше не задыхался. Минхо стоял у чистого, просторного моря. В нём не было ни одной лишней пылинки. Работники заботились о его сохранности — лицемерие. В песке сверкнул камушек. Отголосок давнего воспоминания. К рукоделию Минхо больше не притрагивался.       — Бабушка говорит, что из меня выйдет неплохой ветеринар. А отец хочет, чтобы я стал менеджером. Ненавижу офисы и галстуки. Минхо до сих пор ненавидел их.              — А… кем ты хочешь стать, когда умрёшь? Вопрос не укладывался в голове. Ведь спрашивают иначе: кем ты хочешь стать когда вырастишь. Может, … просто ошибся?       — Когда… умру? — переспросил он, нахмурившись. … кивнул.       — Я читал о теориях перерождения. Мне бы хотелось жить в море. Там спокойно. Мальчик наконец воссоединился с тем, о чем так грезил. Он часто воображал о том, как умрет. Был убеждён, что кровь покинет его вены и артерии, уступив место солёной воде, а суставы и сухожилия соткут себя из песка и прибрежных ракушек. Минхо не знал почему помнил это. Он часто думал о смерти. Она шагала за ним по пятам с самого рождения. Пока однажды не обняла со спины, притворившись водной гладью. Минхо наклонился.       — Киты общаются на частотах, недоступных человеческому уху, — камень, который он подобрал с берега, стукается о воду, — Они говорят сквозь километры воды, — за ним другой. — И всё равно слышат друг друга! — третий отнимает последние силы и оставляет за собой оглушительную тишину. Память стирает черты лица других людей спустя несколько лет. А было то, что неспособно исчезнуть никогда. Минхо не смог вытащить его из моря, как и море из него. Не смог услышать. Он ничего не мог изменить. Единственное, чего он хотел, чтобы Джисон умирал с улыбкой. Потому что не улыбнуться смерти в лицо — сущая нелепица. И мыслью об освобождении. О перерождении. Как и мечтал. На макушку Минхо упали первые снежинки. Синоптики говорили, что зима в этом году придёт гораздо раньше.       — Расскажи мне сказку про выбросившихся на берег китов. Название одной из книжек, оставшихся на полке в доме на окраине улицы тридцать два с поломанной дверью. Он прошёлся большим пальцем по небольшой татуировке — анатомически правильной, с выраженным спинным плавником и линией дыхала. Из моря выпрыгнул кит, точь-точь, словно рисунок ожил. Он вильнул хвостом и плюхнулся о воду, исчезая в её глубинах. Прощание. Минхо улыбался, следя за тем, как закатное солнце тонет в бесконечном небе. По его щеке скатилась одинокая слеза. Он тихо засмеялся, пока не прикрыл рот ладонью. В его возрасте не полагалось дрожать у всех на виду. Колени подогнулись. Выглаженные брюки запачкались в песке. Боль от удара уже совсем не ощущалась, а грудь всё ещё драло в тупой, неведомой обиде. На самого себя. Прилив коснулся его коленей. Спокойно, убаюкивающе, почти жалостливо. Больше не пытаясь утянуть за собой. Последняя жертва была слишком жестокой. Он плакал. Плакал долго. И вдруг чья-то ладонь коснулась его головы. Он вскинул взгляд. Рядом с ним стояла женщина: глубоко посаженные глаза выделялись на осунувшемся лице, волосы сбились в тугой, но совсем тонкий хвост с проседью. Её иссушенное, как у вяленой рыбы тело колыхалось. Если ветер подует сильнее, она обязательно упадёт. Но, кажется, и не заметит этого, лишь продолжит монотонно моргать. Одно слово вспыхнуло в голове — мама. Без следов на щеках, без их характерной пухлости, без небрежного пучка, без ямочек в искренней улыбке. Она гладила его по макушке, стряхивая мелкие снежинки.       — Ты вырос, — прошептала она с легкой улыбкой. — За вас двоих. Минхо прижался к её коленям заплаканными щеками. Физически Джисон умер. Но Минхо не было грустно. Он просто выпускал что-то вязкое из своих лёгких, что так давно болело и не находило выхода. Ставил точку. Потому что иногда ничего не оставалось, кроме как продолжить жить. Потому что Джисон обрёл покой. Покой на глубине ста сорока метров.