На глубине 140 метров

Июль, который кончился вчера, или о чём поёт кит на запястье.

«…Он был очень, очень славный, он смеялся, и ему хотелось иметь барашка. А кто хочет барашка, тот, уж конечно, существует».

© Антуан де Сент-Экзюпери, книга Маленький принц.

14 сентября, 2018 год. Поезд сонно покачивался на поворотах, вздыхая, как старик в кресле-качалке: поскрипывал и похрапывал, бормоча под нос что-то неразборчивое. Минхо находил странное утешение в этом лёгком шуме и предсказуемом ритме. Он почти предчувствовал, когда вагон накренится сильнее, а когда лишь едва шелохнётся. Убаюканный, расслаблялся под стуком колёс, и улыбка расползалась по губам, стоило предположениям оправдаться. Эта осень грозилась стать самой холодной за последнее десятилетие по показаниям синоптиков, которые информировали о ближайших циклонах и непогоде на неделю с таким угрюмым выражением лица, словно хотели бы указывать не на множество безликих городов, а на свой дом, чтобы по взмаху палочки оказаться там, у камина, в тёплых носках и, желательно, выходным в рабочем графике. За окном проплывали холмы. Туман, как невнимательный художник, по неосторожности размазал их контуры, превратив в неразборчивые пятна. Одни сделались крошечными, почти игрушечными, другие слились в громоздкие силуэты, такие, которых раньше не приходилось встретить ни в одной, даже самой скалистой местности. Дождь колотил в запотевшие стекла с отчаянной одержимостью, граничащей с хулиганством — желанием к черту раздробить их от нетерпения. Он безостановочно лил о чем-то своём уже который день подряд, но никому до этого не было дела. Минхо сидел, прислонившись лбом к холодной раме, и думал, моргая в такт каплям. Иногда мог просидеть так целую вечность, что на самом деле значило одну-две остановки и короткий миг в увлекательном монологе. Иногда только делал вид, чтобы никто не тревожил. Чтобы не пришлось быть собранным и включённым. Чаще всего такая нужда настигала его на работе: никто не подойдёт с лишним поручением, никто не заведёт пустой разговор, в страхе порезаться о хмурые лобные складки. Притворная заинтересованность, в которой никто не нуждался, о которой никто не просил, вызывала больше раздражения, нежели удовлетворения от светской беседы. Проводница появилась неслышно, будто выросла из воздуха. Ледяным, призрачным дуновением коснулась плеча — и мир снова стал материальным.       — Простите, молодой человек… — из её губ сочилась утомлённость с лёгким акцентом. Минхо пришлось вынужденно отказать секундам забвения. Он вздрогнул, но привычно улыбнулся, идя на поводу у правил социального взаимодействия, которые ненавидел. Из внутреннего кармана пальто выпрыгнули документы в чуть поцарапанной обложке. В некоторых местах виднелись следы острых зубов — коты не щадили его вещи, а Минхо никак не мог отучить их играться с чем-то столь важным, да и не особо пытался. Женщина спешно сверила лицо с фотографией и одобрительно кивнула.       — Хорошей дороги, — сказала она с чуть затянувшейся паузой, но лёгкой улыбкой. Возможно, устала. И ушла, как и пришла — тихо, словно провалилась под рельсы, не нарушая тишину даже стуком каблуков. Но никому до этого не было дела. Минхо остался один на один с фотографией — чьим-то лицом в квадратной рамке. Когда он сделал её, он не помнил: наверное, между налоговой и бессонницей. Там был человек с чуть отросшими волосами и тенью на губах, которая могла бы стать улыбкой при удачном стечении обстоятельств. А глаза были его. 25.10.1992 Выцветшая дата скрылась за кончиком большого пальца. Уголок губы дрогнул кривовато, стукнувшись о небольшую ямочку, ставшую только выразительней с годами. Чуть больше чем через месяц ему исполнится двадцать шесть. Странный возраст — ещё рано быть уставшим, ещё страшнее — просто быть. Из соседнего купе донёсся звонкий, доброжелательный смех, застигнутый врасплох на середине разговора.       — …Был большой праздник, — он увлеченно лился в уши соседке, по нелепой случайности и в уши Минхо. — Я ходила с внучкой на выставку. Они показывали, как поют киты, представляете? Так завораживает, а ещё… Глаза закрылись сами по себе. Он не заметил, как пальцы сжались на коленях, скомкав ткань выглаженных брюк. Височная кость зазвенела, как будто кто-то провёл ногтём по стеклу и, может быть, за окном действительно сверкнула молния. Но в отражении, заляпанном и запотевшем, почти разбитом от грохочущего ливня, он видел только себя. Возможно, ему хотелось бы увидеть рядом кого-то ещё, но он не смог. Сердце уже не болело, но толкалось в грудь, как старый пёс в дверь запертого дома, поросшего зарослями и плесенью, давно забытого и оставленного. Из рюкзака выглядывал потрепанный край вскрытой телеграммы. Она была младше Минхо на целых восемнадцать лет. Странный возраст — надо радоваться юношеству, но бояться наступающей на пятки молодости. И приложить все усилия, чтобы она наступила. Поезд продолжал сонно покачиваться на поворотах, вздыхая, как старик в кресле-качалке…

* * *

27 июля, 2010 год Жара мокрой простынёй липла к лицу, склеивала ноздри и кружила голову — дышать тяжело, двигаться совсем не хочется и пахнет дурно: гарью, пластиком и сладким, гниющим арбузом, который кто-то безжалостно раздавил у стены. Косточки разбежались по всему асфальту, от жуков их отличало только отсутствие усиков. И даже если спуститься к пруду, выпросив у лягушек и мальков укрытие, одолеть этот зной не получится. В местном магазинчике медленно таял лёд, унося со своей формой весь смысл холодильника с мороженым, стекло покрывалось конденсатом, а дверь с поскрипыванием открывалась и закрывалась сама по себе, провожая невидимых покупателей под трель колокольчика. Джисон снова кружил неподалёку. Он не прятался, но и близко не подходил. Выжидал. Велосипед под ним чуть подрагивал, вычерчивая медленные, нерешительные круги, а сам он раз за разом обводил приветственное крыльцо глазами, но не спешил пересечь порог. Его тянуло к этому таинственному месту по привычке. От которой ему следовало отказаться как можно скорее. Ещё несколько минут назад трое местных мальчишек, младше и наглее, с коленками, расцарапанными в кровь, и кепками козырьками назад, в которых читалось напыщенное хулиганство, уселись ему на хвост. Вынырнули с главной дороги и мгновенно украли траекторию старого велосипеда. Как бы тот ни пыхтел и не петлял, попытки оторваться закончились тщетно. Джисон грезил о том, чтобы кто-нибудь из них, или все разом, напоролись на особо острый камень, стекляшку от разбитой бутылки или гвоздь. А если нет — сам готов обратиться железным прутом.       — Глянь, опять этот! — выкрикнул один из них, наскакивая ближе, храбрился, храня в себе убеждение о «мужестве».       — Хочешь покажем тебе настоящего кита? — подхватил другой с интонацией грохочущего, опаздывающего трамвая. — Вон, в луже за углом бултыхается!       — Поди, скоро сдохнет!       — И слава Богу! От едкого смеха лопались барабанные перепонки. Колёса их велосипедов завизжали по асфальту, заскрипели, как глотка ржавой карусели на площадке за углом. С подбородков едва не закапала слюна, характерная для бешеных собак, привязанных цепями к будке. Они начали подрезать его с азартом: то справа, то слева, то спереди, то сзади. Пыль поднималась вокруг плотным облаком разъярённых насекомых. Джисон закашлялся, и, отмахиваясь от воображаемой мошкары, резко притормозил, чуть не врезавшись носом в раму, с трудом поймав равновесие за хвост. Сгорбившись, он зажмурил глаза. Сжался, перекрыв диафрагму и доступ к легким. Игнорировал и старался глубоко дышать. Приложить все усилия, чтобы подняться из глубины к свету. С шумом и трепетом, с мощным фонтаном, летящим в небо, с брызгами, скользящими по коже и протяжным пением. Хотелось стать огромным, громким, свободным и где-то далеко-далеко, переплывая Тихий океан.       — Эй, похоже, у него приступ! — выкрикнул третий с дьявольским прищуром, самый ехидный. Кончик его обгрызанного, сверкающего от слюны пальца, почти коснулся Джисона, но он успел увернуться, жертвуя коленями, в которые незамедлительно вонзилась грязь и мелкая каменная дробь. Велосипед, как верный товарищ, упал следом.       — Быстрей, звони в океанариум! У нас кит на берег выбросился! Джисон не смотрел в их сторону. Даже не поднял головы. Просто продолжал в бреду что-то шептать себе под нос и вытирать уголки глаз, которые почему-то щипало. Наверное, от пыли. Мальчишки надули грудные клетки, чтобы сотворить из воздуха очередную колкость, которой они, по своей неопытности и детской наивности, присваивали высшую ценность, или чтобы вдоволь насмеяться, но дверь магазина заскрипела, а колокольчик весело хихикнул. На крыльцо вышел продавец. Новенький. Он щурился от солнца и шёл неторопливо, желая подольше оставаться в тени крыши. Майка липла к оголённым плечам и ровной спине. Влажные волосы растрепались сильнее после небрежного движения вспотевшей ладони. Сигарета, зажатая меж зубов, колыхалась то вверх, то вниз, пока не зажглась огоньком спички.       — Опять воровать вздумали, балбесы? Он зыркнул на мальчишек и те, как стая голубей, разлетелись по команде, оставляя после себя только жужжание колёс и клочья смеха, тающие в воздухе. Парень лениво качнул головой, опёрся о перила и медленно выпустил дым. Подхваченный ветром, он разнёсся по всей округе. Почва поглощала его неохотно, но так же легко и быстро, как воду. Только деревья свирепо морщили кончики листьев. Джисон раскрыл глаза. Его губы мелко подрагивали в беззвучном монологе, смысл которого давно растворился в опустошенной голове, а колени горели так, что хотелось содрать кожу до костей.       — Т-ты не будешь... не будешь дымить в мою сторону, — выдал вдруг он через сухой кашель.       — А ты не будешь мне указывать. Где-то вдалеке закричала чайка. Возможно, в соседней деревне. Возможно, Джисону послышалось от волнения и шума в ушах. Он готов был выкашлять своё сердце, спрятавшееся за кадыком.       — Я... тебя не боюсь, — злобно буркнул он и упрямо потёр нос тыльной стороной ладони. Будто вопреки сбежавшим прочь мальчишкам, намеревался отстоять своё до конца, даже если в этом не было никакой нужды. На кончике осталось грязное пятнышко — смесь пыли, слёз и чего-то сладкого, давно прилипшего к пальцам.       — Хорошо, — кивнул новенький, лениво стряхивая пепел на асфальт. — А я тебя и не пугаю. Он улыбнулся как-то по-своему: криво, в уголок рта, и глаза его скрылись за опавшей челкой. Непонятно. Колокольчик вновь зазвенел, и Джисон, путаясь в шнурках в неудачной попытке найти опору, споткнулся взглядом о чужую спину, а затем и хлопнувшую дверь. На секунду он замер, обдирая глотку в последний раз. Потом лишь резко хмыкнул, вскинув подбородок, и дёрнул руль. Его двухколесный друг задрожал от внезапного пробуждения, тихо взвизгнул, но быстро пришел в себя, развернулся и унесся прочь. Пыль взметнулась, в ней Джисон и исчез. Пятка выскользнула из кроссовка, не попадая по педали, а рюкзак болтался на одной полуоторванной лямке, грозясь упасть. Новенький вновь вышел на крыльцо, держа в руках пачку пластырей. Все то время, пока тлела сигарета, брови висели у переносицы от задумчивого взгляда. Так же, как и на скучных уроках.       — Странный, — пробормотал он, склонив голову. И, кажется, добавил что-то про себя. Окурок полетел на землю, а лето продолжало жужжать в траве надоедливой букашкой и лениво поворачиваться к ним своей жаркой, равнодушной спиной.

* * *

30 июля, 2010 год. Он не вёл записей. Просто однажды из банального любопытства начал сверяться с часами. Привычка приросла к нему так же быстро, как и курение: взгляд на стрелки, потом в окно. Закономерность обнажилась почти сразу: одно и то же время, один и тот же берег, один и тот же камень. Каждый день. И всегда одна и так же фигура. Губы размываются в причудливой улыбке, а брови стремятся друг другу в привычной манере из раза в раз, когда за окном сидит синеволосый парень. Неподвижно, сгорбившись и ломая зрение о листы бумаги, иногда ломая и карандаш. Затачивая его и снова рисуя одни и те же пейзажи. Море не менялось, было таким же синем — под цвет чужих волос — то чуть ближе к берегу, то чуть дальше за счёт приливов и отливов, и рабочие меняли смены, но форма их оставалась прежней. Казалось, что любого другого человека уже на второй день начало бы тошнить от монотонности, и он, хотя бы на миллиметр, но поменял локацию. Из банального любопытства. Приехал грузовик с товаром. На его выкладку ушло точно больше часа — парнишка сидел на месте. Желание покурить после двадцатиминутной болтовни с престарелой женщиной взяло вверх — тот лишь сменил позу. Замок на двери магазина щёлкнул, запирая его от непрошенных гостей на обеденный перерыв — камень продолжал держать вес чужого тела.       — Во дает… — вырвалось у продавца, и уголок его рта пополз вверх, упершись в небольшую ямочку-запятую. В первый день это не вызвало удивления. Лишь легкое замешательство. Кто не сидел в компьютере до глубокой ночи? Или не разряжал плеер, крутя на повторе один и тот же трек? Но на второй, а потом и третий, настигло беспокойство. Не забота и не тревога. Просто навязчивое, липкое, до ужаса банальное любопытство, свойственное каждому, имеющему уши и глаза. Пока жители города скрывались за стенами дома от призрачной, холодной ночи, пока улицы прятались в тени, пока окна закрывались ставнями, он оставался. Не шевелился, не смотрел по сторонам, ни нуждался ни в ком, кроме валуна, в который врос подобно многолетнему мху. С первыми букашками на листьях, утренним прохладным ветерком и колокольчиком над дверью — он был там. Словно никуда не уходил.

* * *

Джисон вздрагивает. Запах проникает в ноздри тонким шлейфом и растекается по трещащим от воспоминаний вискам за доли неосознаваемых секунд. Он не успевает уловить откуда знает его, как уже ведёт плечами и вскидывает голову. Шея неприятно ноет — затекла. Перед ним стоит новенький. В его широком кармане звенят ключи, в зубах истончается сорванная по дороге из магазина травинка, — Джисон определённо знал у какого именно куста она росла, — кепка съехала до самых бровей. В руках болтается туго завязанный целлофановый пакет, в нём задыхаются мармеладные рыбки, прижатые друг к другу, будто в маленьком аквариуме без воды и кислорода. Чужая тень нависает особенно тяжело. Джисон сглатывает, прижимает к груди папку с рисунками, пряча наброски, как нечто постыдное, и бросает взгляд из-под ресниц, едва касаясь чужой груди. Выше не поднимается.       — Ц-целлофановые пакеты плохо разлагаются, — прочищает горло хриплыми словами. — Они плохо влияют на... экологию. Спина хрустит на каждом позвонке, вплоть до самого копчика. Парень напротив усмехается:       — А на тебя плохо влияет ультрафиолет. Кепка спрыгивает с его головы, взъерошенные волосы разлетаются в стороны, а сам головной убор криво падает Джисону на макушку. Неожиданное, невыносимое тепло разливается по голове, сдавливая череп до мурашек. Джисона передёргивает, как перед отчаянной попыткой заснуть во время бессонницы. Он сбрасывает кепку одним рывком, боясь что если прикоснётся к ней, то останется след. Надо будет помыться. Обязательно. Даже если на это не останется сил. Продавец и бровью не ведёт. И, не одарив кепку даже беглым взглядом, пинает носком кроссовка подальше, чтобы сесть рядом. На большом камне всем хватит места, вот только Джисон не хочет делиться. Это был его камень.       — Ты мне ме… — честное признание обрывается, как только глаза спотыкаются о протянутый пакет. Хлопают несколько раз, непонимающе жмурясь, то ли от яркого света, то ли от волнения. Начинают бегать по шее и запястьям. Там поблёскивают самодельные несочитающиеся друг с другом украшения из стекляшек и камней. Их точно собрали здесь же, на берегу. Уцелевшие в песке, вымытые штормом из ржавого мусора, но всё равно красивые, сверкающие, как самые настоящие драгоценности. Джисон хотел бы унести одно из них с собой.       — Я должен... должен за это заплатить? — тихо спрашивает он, возвращая внимание и концентрацию к мармеладу после неоднократных жмурок.       — Нет, глупый, я угощаю тебя, — новенький пожимает плечами и весело хихикает, как колокольчик на двери магазина. — Это бесплатно. Он улыбается. Его взгляд на мгновение сужается и цепляется за лоб Джисона и Джисон, растерянный от жеста непрошенной щедрости, замечает это слишком поздно. Рука уже занесена. И он лишь догадывается, что это из-за синих отметин, как на черновиках. Он никогда не стирал их: зачем, если через час появятся новые? Но прикосновение — нечаянное ДТП на участке его кожи — уже случилось. Без разрешение. Он вскакивает. Папка обеспокоенно жмётся к груди, вторая рука судорожно трёт лоб, пока тот не вспыхивает красным.       — Не надо… — дышит так глубоко, словно у него началась тахикардия. — Не трогай меня больше, п-п-пожалуйста, — его губы нелепо зацепляются за брекеты. Он идёт прочь, грозно втаптывая разноцветные шлепанцы в песок.       — Странный.

* * *

1 августа, 2010 год Вентилятор крутил лопасти из последних сил. Гнал по душному помещению тяжёлый, затхлый воздух, то и дело прерываясь — кто-то опять игрался с электрощитком. Кондиционер, как назло, сдох ещё позавчера, но на него уже никто и не надеялся. К последнему месяцу лета все смирились: расплавиться по дороге в магазин стало так же естественно, как поздороваться с соседями. На прилавке, между кассой и банкой с печеньем, сидели коты. Шерсть их поднималась и плавала в воздухе, кружилась по залу и оседала то на пол, то на чей-нибудь нос. Том зевал, выпуская язык и лениво закатывая глаза. Изредка позволял чьей-нибудь настырной руке пробежаться по линии позвоночника или макушке, дёргая хвостом и ушами, то ли от недовольства, то ли от усталости. Бен потягивался строго по расписанию — раз в минуту, задевая лапой монетницу, как самый настоящий мошенник. Очередь сокращалась, отсекая человека за человеком. Люди исчезали за дверью, вынося под мышками хлеб и бутылки с чем-то холодным. А Джисон продолжал рассматривать пробковую доску у входа, всё ещё пустую и всё ещё одинокую. Возможно, хотя бы ему удастся составить ей компанию, развеять страшное горе?       — Кондиционер? Голос ударил в затылок. Джисон вздрогнул и медленно повернулся. Поджав губы, кивнул и неуверенно зашагал к прилавку. Помимо необходимого, продавец, без слов и объяснений, кидает в пакет пачку пластырей. Джисон вжимает зубы друг в друга и всё ещё не поднимает взгляд, только за спиной ломает костяшки.       — Я знаю тебя больше недели, — попытка убрать мысли из головы, сосредоточившись на чужом голосе, сопровождается болью. Возможно, стоило хотя бы позавтракать. — Но всё, что мне известно — твоя фамилия, — после своего удивленного взгляда, который вырвался совершенно нечаянно, Джисон услышал продолжение, — Твоя мама часто заходит сюда, — объяснился продавец с лёгкой улыбкой. — И мне ничего не остается, кроме как называть тебя… Хан Минхо? Джисон не отвечает на эту шутку. Мог ли он называть это шуткой вообще? Он старательно выводит на клочке бумаги кривые буквы левой, дрожащей рукой. Протягивает записку в обмен на пакет с продуктами.       — Повесь... на доску, — говорит тихо. — П-п-пожалуйста. Он не нуждается в ответе. Ему хочется уйти, пока тот не прозвучал. И лишь перед тем как открыть дверь, позволяет себе обернуться:       — Ли Джисон.

* * *

На следующей день Минхо пришёл снова. В той же глупой кепке, с мармеладом, но уже запертым в пластиковый контейнер, и пачкой пластырей. Джисон не понимал зачем: он даже не воспользовался предыдущей. Не пользовался ими вообще, потому что отрывать их было больнее, чем терпеть рассеченную рану.       — Печёт, — сказал Минхо, щурясь при взгляде на небо. Он нахлобучил кепку на Джисона снова, сбив тому чёлку на лоб. Ткань все ещё хранила чужое тепло, запах сигарет, солнца и чего-то терпкого, может, лимонной жвачки. Джисон зашипел, как зажженная спичка. Дёрнул головой так резко, что та едва не попрощалась с шеей. Кепка успешно слетела на колени, а мягкий грифель карандаша продолжал бегать по листку и хрустеть от нажима. Ноги Джисона были поджаты, локти остро торчали, как у встревоженной цапли. По вискам стекал раздражающий пот.       — Жарко же, — Минхо неудовлетворенно хмыкнул и опустился на раскалённый камень так, что носки ботинок коснулись первых волн. — Буду так делать, пока ты свою не заведёшь.       — Перестань, — серьёзно буркнул Джисон, не отрывая взгляда от рисунка.       — Ага, щас.       — О-о-они свежие? — взгляд упал на контейнер лишь на секунду.       — Ты ещё выбирать вздумал? Звонкий смех пронёсся по округе. Он всё ещё резал слух, уши всё ещё хотелось заткнуть, но не так сильно как от мальчишек, младше и наглее, с кепками козырьками назад.

* * *

Он приходит и на следующий день, и идущий после него. Всё с той же глупой кепкой, мармеладом и пачкой пластырей. Усаживается на тот же камень, будто никуда и не уходил, как и Джисон изо дня в день. Волны лениво шлепались о берег, в песке шуршали пустые раковины, как жуки в панцирях. В этот раз у него был не контейнер, а бумажный кулёк. Джисон краем глаза видел, как тот бережно разворачивает шуршащую бумагу, оставляя на коленях слегка расплавленные мармеладки, слипшиеся от жары в одно нелепое существо с восьмью лапами.       — Я проверил, — хрипло сказал Минхо. — Свежие. Не как в тот раз. Он говорил со взрослой стыдливостью, но ухмылялся как ребёнок. Джисон не ответил — только скосил глаза, приглядываясь, как «осьминожка» ползёт по чужой ноге.       — Почему ты... почему приносишь их?       — Потому что ты не покупаешь себе.       — Потому что н-не хочу.       — А я хочу. Минхо осторожно взял одну из рыбок за хвост ногтём, не касаясь подушечками пальцев, и протянул Джисону. Тот не шелохнулся. Минхо не обиделся. Просто съел её сам.       — Ты снился мне сегодня. Тишина зазвучала даже громче, чем смех. Она продолжалась несколько секунд и даже чайки, казалось, смолкли, улетев на обеденный перерыв. Джисон не смотрел, но знал, что Минхо перестал жевать, развернулся к нему, нагло уставился и подался ближе, почти до упора. То ли нарочно, то ли от простого рефлекса заинтересованности. Для Джисона это осталось загадкой.       — И что... что я делал?       — Не знаю. Я не запоминаю сны. Минхо засмеялся снова, на этот раз тише и мягче. Почти разочарованно. А потом достал из кармана сигарету и закурил. Спичка заскреблась о коробок, звуча как-то неуместно. И пахла так же. Дым таял в воздухе, пряча их в серую вуаль. Красиво и одновременно дурно, почти опасно от скребущего слизистую никотина; запретно, но сладко. Когда бычок выскользнул из пальцев Минхо и с тихим шипением упал в песок, оставив крошечную искру, Джисон резко встрепенулся. И хоть он по-прежнему прятал глаза за длинными ресницами, взгляд его стал упрямым, точно копировал невозмутимую настойчивость Тома, который мог выпросить ужин даже у закрытой двери.       — Подними, — потребовал он, словно речь шла о чём-то важнее простого окурка. Брови Минхо взметнулись так высоко, что чуть не спрятались в волосах.       — Серьёзно? Тут весь берег в мусоре.       — Его станет больше, если... если все будут думать к-к-как ты. Тишина обострилась. Казалось, даже камень под ними стал более угловатым — сильнее врезался в ягодицы, заставляя ёрзать на месте. Минхо молчал, убеждённый в том, что его разыгрывают. Но чужие глаза-бусины налились тяжёлым, свинцовым упрёком. Он поморщился, что-то буркнул, но всё-таки поднял окурок двумя пальцами. Брезгливо метнул его в измятый бумажный пакет, из которого торчала древесная стружка. Та зашевелилась, будто оживая, и противно зашипела, подобно Джисону, подобно спичке, отказываясь принимать незваного гостя. Они замолчали. Каждый думал о чём-то своём, а может, один из них не думал вовсе. Море, следуя ритмичному дыханию, возвращало тишину обратно. Песок лип к ладоням, просачивался в обувь, забирался под футболки. Изредка пролетал комар и в спешке срывался обратно, завороженный чем-то необъяснимым, забывал о своей главной миссии — о цели, без которой, казалось бы, немыслимо существование. Джисон тем временем сменил лист. На новом рисунке линии стали чётче. Минхо подумал, что тому бы отлично подошла однотипная работа в цеху: можно было бы клонировать его — синеволосого мальчика — как в фантастических комиксах, которые читались от скуки и тогда бы производительность увеличилась в разы. Ему бы хотелось дожить до подобного, увидеть своими глазами. Только вот… вытерпел бы он тысячу таких?       — Ты и в школе всё время рисуешь? — он не упрекал, просто интересовался, ведь и сам частенько прогуливал неинтересные уроки.       — Я не хожу в школу. Губы Минхо вытянулись в короткое «о», но больше он ничего не сказал. Лишь тихо позавидовал. Вечер накрыл их город незаметно. Рабочие расходились по домам, что-то кричали вдогонку — добродушное, скорее в шутку. Минхо наскучило ещё пару часов назад, но с места он так и не сдвинулся. Кто-то приклеил его к камню, как он сам приклеивал ценники на товары. Тело ныло, но ветер с моря гнал усталость прочь, лаская открытые участки кожи. Джисон всё оставлял синие отпечатки и черные штрихи, покрывающие чужое лицо. Будто грифель сам впитал из воздуха портрет и теперь выплёвывал его на бумагу. Глаза Минхо, ещё несобранные после короткой дрёмы, скользнули вбок, как в зеркало, и медленно округлились. Там спрятался он сам — с прищуром, кепкой и немного ускользающим выражением лица, которое исчезало при рассмотрении. Черты слегка искажены, но угадывались сразу. Губы сжаты, но вот-вот изогнутся в улыбку, кривоватую, в уголок рта, если вглядываться слишком долго. Из них торчала дымящаяся соломинка. Через несколько секунд рисунок оказался в его руках.       — Я должен за это заплатить? — ухмыльнулся он, подняв взгляд вверх. Джисон нахмурился.       — Заплатить? — растерянно переспросил он, склонив голову набок, как кошка, услышавшая странный звук. И вдруг понял. Улыбнулся себе под нос, не замечая, как губы зацепились за брекеты от успешной попытки уловить мысль, непроизнесённую вслух.       — Нет. Я... угощаю. Это б-бесплатно. Ветер шевелил волосы Минхо, в морской линии отражалось почти ушедшее за горизонт солнце, а в глазах что-то дрогнуло. Тепло? Интерес? Почти нежность, ещё не нашедшая себе место. Джисон почувствовал, даже не соприкоснувшись с ним взглядом и все равно отвернулся.       — Срывать травинки... нехорошо, — пальцы пробежались по лямке рюкзака. — Но они идут т-тебе больше... больше, чем сигареты. Ответа не последовало. Джисон в нём не нуждался. А лето продолжало висеть в воздухе. В песке, мармеладках и рисунках, заляпанных пальцами.

* * *

5 августа, 2010 год На двери маяка, вход на который был страшной тайной, сокрытой в каменной стене-обманке, висела табличка: «Собственность Лунтаика». Минхо узнал об этом всего пять минут назад и теперь не мог отвести взгляд. В этом нелепом сочетании — маяк, прячущийся от глаз, и абсурдная вывеска с грамматической ошибкой — было что-то сбивающее дыхание, будто он по неосторожности ступил в чужое сновидение. Оказался в чьей-то голове. И не в самой спокойной её части. Он вовсе не собирался сюда идти. Просто снова во время обеденного перерыва патрулировал берег на случай, если Джисон окажется на своём излюбленном камне. Но тот сидел не там. И вёл себя… иначе. То ли прятался от кого-то, то ли во что-то играл. Минхо не собирался за ним следовать. Но некоторые события не спрашивают разрешения — они просто случаются.       — Лунтаика? — вырвалось у него с лёгким смешком.       — Лунатика, — строго поправил Джисон. — Это Чан, — лениво отмахнулся он, будто речь шла о каком-то обычном человеке, например, об одном из рабочих или рыбаках на рынке, а не о таинственном владельце маяка. — Он любит выпендриваться. И не... не спать по ночам. Три четких удара в дверь, будто шифр. Видимо, это всё, что следовало знать о Лунатике. Внутри пахло пылью, солью и почему-то сахарной ватой. Может, она и в самом деле вляпалась в спинку стула или уголок стены. На диване, наполненном синтепоном на четверть и воспоминаниями на треть, развалилась Лили — старше Джисона на год, с раздражающими светлыми косичками, в которые вплетены атласные ленты цвета лунного молока. Из её ушей тянулись белые ниточки наушников, склеенные скотчем, и под музыку, что билась о стенки её черепной коробки, розовая жвачка ритмично лопалась в такт её зубам. Она выглядела старше всех в комнате, и при этом младше на добрую вечность. Раздражительней для Джисона раз в сто. Может, дело было в синих тенях, прилипших к векам, как у ведьмы из старого мультфильма?А может в том, с какой лёгкостью она игнорировала законы физики, приличий и здравого смысла? Минхо стоял в углу, скорее всего как раз там, где к стене прилипла вата. С глуповатой улыбкой и пчелиным роем вопросов в голове. Главный из них: жив ли тот самый «Лунатик», лицо которого расплющилось о стол, а глаза скрылись за длинной чёлкой? Он не двигался. Лишь тонкая дорожка слюны подсказывала, что жив.       — Тебе стоит подстричь волосы, — адресует Джисон в воздух и плюхается рядом. Лили воссоздает на коленях нового зверя. Её пальцы, с облупленным чёрным лаком, подобно слаженному механизму, складывают бумагу, как пластилин. И та с небывалой лёгкостью превращается в упругое тельце и длинный хвост. Для Джисона это казалось магией. Для Лили магией были его рисунки. Иногда они признавали это друг в друге. Иногда делали вид, что ненавидят. Всё зависело от времени суток, лунного цикла и количества сахара в крови. Когда они оба были в хорошем настроении — редкий случай — Лили позировала, а Джисон выклянчивал у неё целый бумажный зоопарк. Она отказалась после игуаны, перетерпев вопли и истерику о том, что «чешуйки неточные». Но сейчас в её руках блестел идеальный экземпляр. Потакание не чужому капризу, а собственной гордости и чистому упрямству до скрежета в зубах.       — Тогда я приклею ему свои, — возражает она, разглядывая оригами и сверкая ровным рядом зубов. Если бы ещё высунула язык, то Джисон, непременно наплевав на все свои принципы, вцепился бы в него. Минхо опускается в пустую кресло-качалку. Та вздрагивает и оживает с лёгким гудением старого компьютера, будто её сердце только-только завели снова. Скрипит так противно, с таким упрямством, что даже крепкая выдержка Лили трещит по швам. Но Минхо этот нудный и вязкий ритм убаюкивал. Родная кровать не шла в сравнение с жесткой древесиной, которая умело впитывала в себя всю тяжесть прожитого дня.       — А ты говорил, что эту рухлядь надо выкинуть, — Лили толкает Джисона под ребра, и тот рычит в ответ, почти кусаясь. Время течёт странно. Закручивается петлями, крошится песочным печеньем и собирается в совершенно иную сладость. Слова повторяются, теряют начало и конец. Джисон бормочет что-то себе под нос — выдранные строки из фильмов и книг, чужие фразы, что цеплялись за память мелкими крючками. Минхо не может разобрать ни слова, но со временем эти обрывки сливаются в незатейливую мелодию, которая играет на фоне, как старый проигрыватель. Никто не собирался его выключать. Он не знает сколько прошло — пять минут или пять вечностей. В маяке нет часов, а глаза совёнка-будильника на полке, похоже, давно закрыты. Он спит. Как и весь этот дом. Как и сам Минхо, который вдруг осознаёт, что покачивается в кресле, будто не вставал сегодня с постели. Мышцы ноют той самой сладкой тяжестью, когда потягиваешься с утра и решаешь остаться на каких-то пять минут. Или десять. Или пятнадцать. Где-то рядом Джисон лежит на диване и одновременно рисует на стене в противоположном углу. Его тело почти недвижимо, но в каком-то параллельном измерении он оставляет линию за линией, мягкие, мерцающие штрихи. И у Минхо, кажется, голова идёт кругом. Но стоит протереть глаза — Джисон снова оказывается на диване, болтая ногами и терзая в руках подушку. Лили носится по комнате, как маленький ураган, шумный и сверкающий. Её смех цепляется за стены мыльными отпечатками. Она оставляет свои следы везде. То вбегает, то исчезает, то вырастает, то сужается до размеров букашки. А Лунатик, всё это время притворяющийся мертвецом, вдруг поднимает голову. Смотрит. Просто смотрит на Минхо или даже сквозь него. Ни одного вопроса, ни одного признака недовольства, что в его странном, спрятанном от глаз месте, появился чужак. И в этом было что-то тревожное и что-то совершенно естественное. Минхо оказался в чужом сне, но никто не собирался его выгонять. Возможно, Чан больше заботился о пульсирующей боли в висках и синяках под глазами, чем об этой нелепице.       — Я бы хотел завести кота, — бормочет Джисон в полусне. — Но они.. оставляют шерсть. Много шерсти. Она прилипает и… Это р-р-раздражает.       — Заведи сфинкса, — задумчиво советует Лили, пытаясь достать языком до кончика носа. Один из её наушников давно болтался у живота.       — Сфинкса... У них слишком мало шерсти. Девушка на мгновение замирает, делая глубокий вдох. Словно ей резко потребовалось сменить батарейки. Она разглядывает потолок так, будто тот может что-то подсказать. Её взгляд мечется, как крылья бабочки, запертой в стеклянной банке. Потом она резко поворачивает голову к стене, где когда-то были нарисованы облака.       — Хочу рисовать мелками, — твёрдо решает она. Откладывает оригами, пробегает к противоположной стене со скоростью стрекозы и треплет Чана по голове, небрежно задевая отросшими ногтями его кожу.       — Там дождь начинается, — бурчит Джисон, сворачиваясь в клубок на диване. Его нога подрагивает, будто у зверька, пойманного в ловушку.       — Тем более! — улыбается Лили. — Надо успеть до него! Она спускается вниз по лестнице, оставляя дверь приоткрытой. Её смех несётся вверх, разносится эхом между стенами и исчезает в небе, как мыльный пузырь. Лопается.       — Мило… — сонно хмыкает Чан, раздавливая щеку о руку.

* * *

Они все-таки идут гулять по прихоти девчонки, не умеющей усидеть в четырёх стенах, когда весь мир за окном крутится с космической скоростью и надоедливо шепчет на ухо. Лили бежит впереди, разводит руки в стороны и позволяет ветру превратить волосы в беспорядок. Ей больше никогда не будет семнадцать, но в любой момент может стать семь. И как её только не укачивало? Детство умеет прятаться в смехе, в грязных коленках, в случайном воспоминании. Главное — найти возможность добраться до него. Они играют, смеются, рисуют незамысловатые картины на маленьком участке асфальта, ведущего к магазину — космос, координально отличающийся от действительности, но Лили всегда говорила: «Если чего-то не видел, не значит, что нельзя мечтать». Например, о ежах. Кот с крыльями, сердечко, пробитое стрелой, динозавр на шести лапах, неуклюжий инопланетянин. Джисон старательно выводит линии, пробегаясь языком по дужкам на зубах. Лили дразнит его, рисуя рядом огромную зелёную жабу, которая «съедает» всех его друзей. Иногда они собирают мусор: фантики, обрывки бумаги, пёрышки, окурки. Один раз даже нашли серебристую проволоку, свернувшуюся в спираль, как маленький заколдованный амулет. Чан ловко превратил её в кольцо и сунул себе в карман. Сам он не рисует. Сидит в траве и отбивает по бедру ритм, родившийся в голове. Смеётся чуть реже, но всегда вовремя. Его присутствие, неуловимое, но укрывающее от всего, как тень дерева. Только в его пределах было по-настоящему безопасно. Лили бросает на него взгляд. Он всё ещё увлечённо разглядывает горизонт. Разве в нём было что-то особенное? И это почему-то колет изнутри. Она готова что-то крикнуть, пригласить к себе или хотя бы рассмешить ради короткой улыбки, но вдруг в её голове щёлкает тумблер. Новый блеск в траве ловит её внимание, и Лили уже на четвереньках вытаскивает стекляшку, желая триумфально показать находку Джисону. Небо над городом затянуто свинцовыми тучами, ветер несёт с собой предвестие шторма. Даже работники попрятались, и ни один кит сегодня не выбрасывается на берег. Пока. Хотя море уже волнуется, словно не может найти себе места, как Лили, и, возможно, к утру Джисон снова обнаружит на побережье несколько тяжёлых туш. Он обязательно проверит. Минхо замечает не сразу, но всё же замечает: Джисон становится ярче, будто внутри него загорелось маленькое северное сияние. И это заразительно. Хочется рассмеяться вместе, забыть слова, пробежать по высокой траве и словить всех лягушек в округе. Минхо достается только одна. Он пачкает руки в грязи, осторожно прижимает её к груди, а потом показывает Джисону. Тот улыбается широко и искренне. В его взгляде плещется неподдельное восхищение. Он смотрит не только на лягушку, но и на Минхо. Особенно на горящие глаза, когда тот говорит об особенностях амфибий. Смотрит дольше, чем нужно, пока никто не видит. Пока не с кем столкнуться взглядами. Лягушка внезапно дёргается, вырывается и — прыг! — прямо на Джисона. Тот испуганно отшатывается, вскрикивая, как от удара током. Минхо хохочет, позволяя ямочке вырости на щеке, сгибается пополам, прижимая руку к животу и, не удержавшись, треплет Джисона по голове. Ладонь пачкается мелковой пылью и это почему-то веселит ещё сильнее.       — Одолжи мне синие! — канючит Джисон, потеряв часть своего цвета.       — Ты и так их все забрал! — возмущается Лили, тряся перед чужим носом почти пустой коробкой. — Мальвина, — дразнит с усмешкой, высовывая язык. Но её взгляд снова уходит по знакомой траектории, туда, где сидит Чан. Он по-прежнему смотрит в сторону. Лили хмурится. Губы надуваются сами по себе. И снова прозвучал щелчок. Проморгавшись, словно восстановив контроль над собой, или наоборот, окончательно его потеряв, она стукает Джисона, который отчаянно пытался вырвать упаковку, по голове. Мусорная стекляшка блестит в песке особенно ярко, вызывая больший интерес. Она наклоняется резко, слишком резко, будто боялась не успеть. Короткие шорты съезжают на бедре, и Джисон, заметив это, почему-то замирает. Что-то кажется ему неуместным. Он отворачивается. И в тот же момент Лили сдавленно вскрикивает. На её ноге остаётся тонкий порез от стекла, на которое она неудачно упала. Чан срывается с места и подбегает к ней. Без лишних вопросов подхватывает на руки и уносит, будто она весит не больше бумажных птиц, которых сама же делала и оставляла на маяке. Она цепляется за его шею и часто дышит в испуге. Веселье гаснет. И Джисон перестает светиться. Мелки остаются в траве. И в небе над морем впервые за день грохочет гром.

* * *

6 августа, 2010 год Море — загадочное место. Живое, дышащее существо со своей системой, древней и забытой, непонятной для простого обывателя. В его вечном шуме теплится звучное многоголосье — неочевидное, едва уловимое, но стоит только замолчать и замедлиться, как оно начинает раскрываться. Если прислушаешься, обязательно заметишь, как тембр с новым приливом нарастает, на стрекот камней под ногами накладывается шелест песчинок, на крики чаек — пузырьки кислорода, всплывающие к поверхности в виде несказанных слов, забытых обещаний и неоправданной злости. Один лопается за другим, уступая место ветру, что возвращается с проводов последнего судна. И если долго слушать, если отважиться поддаться, легкие сожмутся, наполняясь водой, а из рук начнёт сочится соль. До тех пор, пока не откроешь глаза. Там, где сновидения заканчиваются у других, начинается то, что Джисон называл истиной. Он умел видеть сердцем. Умел слышать то, что другие отвергали. Но не делился этим даром — не из страха быть высмеянным или неуслышанным, а потому что давно понял: никому до этого нет дела. Никто не хочет знать, как звучит тишина под толщей воды, как море откликается на человеческую боль или глубокую радость. Люди сознательно отказываются от этой связи — возможности поговорить с морем один на один. Пугаются, когда слышат в шуме прибоя нечто большее, чем просто звук. За исключением тех, чья вера надломилась настолько, что голубая завеса становилась единственным утешением, от которого не трещала голова. Они оставались не в поисках ответа, а ради покоя. И от этого печаль нарастала в груди. Каждый готов пасть на колени перед морем, прося о спасении, но когда оно просит быть услышанным, почти никто не остаётся. Почти никто… Кроме Джисона. Щека упиралась в колено, постепенно наливаясь красным — легкое, пульсирующее напоминание о своей глупости. Разговоров не было. Как не было и мыслей, способных стать словами. Только старая гитара с поцарапанным корпусом, сколами на грифе, ссадинами и пятнами лежала на ногах. Она многое повидала, но знала, что все ещё любима, а потому продолжала играть. Её постоянно держали, как младенца, бережно и внимательно, сколько бы ей ни было лет. И даже сейчас, озябшие от вечернего ветра пальцы, ласково пробегались по ней, тянули в свои объятия, и потому струны отзывались на прикосновения всё тем же жестом благодарности. Любая вещь, окружённая любовью, будет зубами и ногтями цепляться за возможность жить. Валун, выточенный приливами, холодный, как вода после захода солнца, казался удобнее кровати. Джисон прижал гитару к животу, будто грелся ею, и начал играть. Мелодия лилась неторопливо и прозрачно, достигая частоты, почти неуловимой человеческим ухом. Но Джисон слышал и не хотел относить себя к людям. Он пел. Песни, не совсем похожие на песни, и голос, не совсем похожий на голос. Как звучание пустых мыслей, как молитва за упокоенные души. Джисон не ждал, что кто-то услышит. Ему это и не было нужно. Он пел для неба — обширного и чистого, для моря, что могло вытечь из его глазниц в любую секунды, для… Но кто-то всё же откликнулся на его зов.       — Ты… — голос сзади несмело нарушил ритм, создав тишину, испугавшись которой, волны отпрянули назад. Джисон обернулся через плечо и только струна, самая младшая, продолжила запоздало дребезжать. Минхо стоял в тени, на границе песка и тропинки. На нём была тёмная, велюровая толстовка с выцветшей эмблемой на груди и капюшоном, который он не надел. В этой вещи несомненно было удобно и тепло, но сам Минхо выглядел иначе. Настолько тихо, что можно было услышать глухие удары его сердца о ребра. Хотя раньше наглости и ему, и его хаотичному сердцу было не занимать.       — Пою, — выдохнул Джисон, устало склонив голову на плечо. Его слова эхом донеслись до чужого слуха.       — Кому?       — Морю... китам.       — Но их же здесь нет.       — О-о-ни всё равно... всё равно слышат. В этом нет иронии, только тайное и сокровенное знание. Вера, доступная только ему. Он сощурился, вглядываясь сквозь ночь в воду, где под поверхностью могли двигались громадные тела, не нуждающиеся в подтверждении своего существования. И зачем-то посмотрел на небо — несколько звёзд мигнули ему и от этого стало тепло.       — А я могу послушать?       — Я пою для них. Не для т-т-тебя. Минхо, осуждённый чужим словом, замолчал, но не ушёл. Кажется, у него на языке тлел ещё один вопрос, но он проглотил его вместе с горечью. Стоял, спрятав руки в карманах и опустив голову. Лица почти не было видно в темноте, но Джисон и не хотел его видеть. Изо рта лилось сбивчивое дыхание, как после догонялок. Или после слез. Джисон не хотел знать. Из уха выпрыгнула ручка, выклянчивая внимание. И Минхо в спешке схватил её, забытую ещё с утренней смены. На внутренней стороне запястья, на самых венах, нарисовал неровную, кривоватую фигуру — кита, с завитком вместо хвоста, пуговичными глазами и слишком большой головой, больше похожей на воздушный шар. Так нельзя, она может лопнуть и разлететься на кучу ошмётков, но для Минхо это знание было неведомо.       — А ему споёшь? — он протянул руку вперёд, предложив сделку. Джисон фыркнул. Поджал губы, недовольно дёрнув бровью. Он выхватил ручку неохотно, но из принципа должен был стереть каракули большим пальцем и нарисовать заново на размытом, синем пятне, похожим на синяк. С предельной точностью, хоть и почти вслепую.       — Голова перекачана. Нет выраженного... спинного плавника. Пропорции н-нарушены. И где... где линия дыхала? — говорил он машинально, будто зачитывал инструкцию самому себе. — Вот теперь… да, теперь — да, — повторил по привычке. — Этому я спою. Минхо улыбнулся, но губы его задрожали, кажется, от вечерней прохлады или чего-то иного. Он всхлипнул. Джисон это услышал, но не отреагировал. Смысла смотреть не было — слишком темно, чтобы встретиться взглядом, который до сих пор пугал. И, может быть, лучше не знать, от чего у Минхо покраснели глаза. Они сидели рядом в окружении тихой мелодии до тех пор, пока воздух не загустел от влажности и комаров. Минхо хлестал себя по рукам, чесал шею и голени, тихо ворчал сквозь стиснутые зубы. И всё же не ушёл. Но над морем собирались тучи, готовясь к очередному пиру. Волны становились острее, пенились, как молоко на плите. Первые капли дождя, крупные и звонкие, уже через пару минут легли на их плечи, стекая за воротники.       — Иди домой, — коротко сказал Джисон, пряча гитару в чехол. Минхо не двинулся. Удивительное дело — жаловаться на комаров, но сидеть под ливнем, насквозь промокшим, словно дождь был его личной карой: пришёл вместе с ним, нависая грозовым облаком над головой, вместо кепки. Джисон не понимал.       — Нет.       — Ты глупый. Минхо только пожал плечами — единственное, что мог позволить себе не прятать. А может, был согласен с этим вырвавшимся утверждением. Джисон вытер глаза. Дождевая влага, смешанная с синей краской, залили их полностью. Он долго думал. Знал, что не хочет, и что море способно позаботиться о ком-то с тяжелым сердцем, но точно так же знал, что оно способно и утянуть. Терпение лопалось у каждого, даже если незаметно. Людям было свойственно многое не замечать. Джисон топнул ногой, выбивая песок, как пыльный ковёр, и резко развернулся, чтобы схватить Минхо за край толстовки. Та стала набухшей от воды. Без слов потянул на себя и поволок к велосипеду, брошенному рядом.       — Не держись за меня! — рявкнул, усаживая его сзади и вручая свой инструмент, как реликвию.       — Ты что, идиот? Я не хочу разбиться!       — Тогда... тогда иди пешком. К себе!       — Езжай уже, — пробурчал Минхо, но не слез. Он держался за мокрую, дрожащую спину Джисона, как за якорь. И хоть сам весь трясся от холода, не упустил возможности ткнуть чужой бок, раздувшийся от влаги и раздражения. По крайней мере, это вызвало легкую улыбку. А дорожки слёз смыл с щек августовский ливень. Может быть, завтра станет чуточку легче. А море продолжало упиваться своей агонией.