Запах что свел меня с ума

Часть 5. Фарфор, разбитый вдребезги Гарри сидел в ванной на пятом этаже. Не в общей, а в той самой, скрытой, которую он нашёл на втором курсе — с гигантской мраморной чашей, позолоченными кранами и окнами, выходящими на Запретный лес. Вода была горячей, почти обжигающей, пар клубился белыми облаками. Он сидел здесь уже час. Может, два. Может, всю ночь — Гарри потерял счёт времени после того, как Гермиона нечаянно обронила фразу. Это случилось за ужином. Они обсуждали пробуждение даров крови, и Рон, жуя с ножкой индейки, спросил: — А Малфой-то, говорят, до сих пор девственник был до того, как дар проснулся. Представляешь? Восемнадцать лет и никого. Теперь все его хотят, потому что вейлы самые сладкие именно первыми… Гарри тогда поперхнулся тыквенным соком. Гермиона шикнула на Рона, сказав, что это сплетни, но в её взгляде не было уверенности. И теперь Гарри сидел в ванне, уставившись в воду, и переваривал эту информацию. «Драко был девственником». Картина из коридора на седьмом этаже вспыхнула перед глазами с новой, ужасающей чёткостью. Драко, скачущий на Мултане. Драко, вскрикивающий от каждого толчка. Драко, просящий сильнее. Первый раз. Гарри сжал край ванны так, что мрамор треснул. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет. Он не имел права. У Гарри не было никаких прав на Драко. Они не встречались. Драко не принадлежал ему. Но где-то в груди, в том тёмном, собственническом месте, которое проснулось вместе с одержимостью запахом, завыла раненная гарпия. «Он отдал свою девственность этому… этому…» Гарри даже не помнил имени парня. Эдриан. Эдриан Малетт. Хаффлпафф, седьмой курс, капитан команды по дуэлям. Не герой. Не наследник древнего рода. Просто какой-то старшекурсник, который получил то, что Гарри хотел больше всего на свете. И хуже всего было то, что Драко представлял Гарри. Он шептал имя Гарри, когда чужой член был внутри него. Он закрывал глаза и видел зелёные, а не карие. Он отдал себя не Малетту. Он отдал себя призраку Гарри Поттера. — Я не первый, — выдохнул Гарри в пустоту. — Я никогда не буду первым. Ванна разлетелась осколками. Горячая вода хлынула на каменный пол, зашипела, заклубилась паром. Гарри стоял посреди лужи, мокрый, в одних штанах, и трясся от ярости. Его магия — древняя, чистокровная, непредсказуемая — вырвалась наружу. Он щёлкнул пальцами. Ванна восстановилась. Гарри посмотрел на неё. И снова представил Драко, которого трахает кто-то другой. — Акцио Репаро! — рявкнул он, и ванна восстановилась во второй раз. Ничего не изменилось. Картина в голове пульсировала, как открытая рана. Гарри закрыл глаза. Увидел бледную спину Драко, выгнутую дугой. Услышал его стоны. — Репаро максима! Ванна восстановилась в третий раз, сияя, как новая. Гарри смотрел на неё секунду. Две. И снова разнёс её в щепки одним ударом кулака, в который была вложена вся его чистокровная магия. Осколки брызнули в разные стороны. Один порезал щеку, другой — руку. Гарри не почувствовал боли. Он медленно сполз по стене на мокрый пол, обхватив колени руками. — Я должен был быть первым, — прошептал он в темноту. — Я должен был. Но он не был. Потому что был слишком горд. Слишком напуган. Слишком уверен в том, что любит девушек. А теперь Драко, сладкий, недосягаемый Драко, принадлежал воспоминанию о ком-то другом. Даже если в этом воспоминании было имя Гарри — это был не Гарри. Это была фантазия. И эта мысль разрывала его изнутри. --- Хэллоуин в Хогвартсе всегда был событием. В этом году профессор Флитвик превзошёл себя: Большой зал был превращён в гигантский лабиринт из тыкв, летающих свечей и музыкальных скелетов, которые играли на собственных рёбрах, как на ксилофоне. Студенты были в костюмах — от элегантных до откровенно нелепых. Гарри пришёл в костюме греческого бога. Белая туника, перетянутая золотым поясом, сандалии на тонких ремешках и лавровый венок на взлохмаченных чёрных волосах. Рон сказал, что он похож на статую, которая ожила. Гермиона — что костюм неприлично открывает плечи. Гарри было всё равно. Он взял бокал с тыквенным соком и отошёл к колонне, чтобы наблюдать. И тут двери открылись. Сначала Гарри подумал, что ему мерещится. Что тыквенный сок был с добавкой. Но нет. Драко Малфой вошёл в Большой зал в костюме зомби-черлидерши. Мини-юбка была такой короткой, что Гарри видел край белых кружев на бёдрах. Футболка с надписью «Slytherin» была обрезана так, что открывала тонкую талию и впалый живот. На ногах — белые гольфы до колена и кроссовки. В волосах — кроваво-красные ленты, а вокруг глаз — чёрные разводы, имитирующие трупный грим. И ко всему этому — вейловое сияние, которое делало его самой прекрасной и самой жуткой вещью, которую Гарри когда-либо видел. Драко шёл через зал, покачивая бёдрами, и каждый парень в радиусе десяти метров замирал. Буквально замирал. Чей-то бокал упал на пол. Кто-то застонал. Гарри услышал, как Невилл прошептал: «Мать Мерлина». Драко улыбнулся — той самой улыбкой вейлы, которая обещала всё и ничего — и подошёл к группе слизеринцев. Там его сразу окружили. Чьи-то руки легли на талию. Чей-то палец провёл по обнажённому плечу. Гарри сжал бокал так, что стекло треснуло. Он не выдержал. — Поттер, ты куда? — крикнул Рон, но Гарри уже шёл. Не к Драко. Он не мог подойти к Драко сейчас, когда в голове пульсировала картина: мини-юбка, бледные ноги, и не его руки на этих ногах. Он шёл к выходу. Быстро, почти бегом. Бокал выпал из руки, разбился о каменный пол, но Гарри не обернулся. Он выбежал в коридор, потом в другой, потом в третий — туда, где не было музыки, где не было запаха мандарина, где не было Драко в этой убойной юбке. Он влетел в гостиную Гриффиндора (портрет Полной Дамы даже не спросил пароль — увидел лицо Гарри и просто открылся) и рухнул на диван у камина. Сердце колотилось где-то в горле. В штанах было тесно. Он ненавидел себя за это. Гарри закрыл лицо руками. — Я не люблю парней, — прошептал он в пустоту гостиной. — Я не люблю парней. Я не люблю… Он не смог закончить. Потому что это было ложью. За дверью гостиной, в коридоре, кто-то остановился. Гарри не слышал шагов — только тихий шелест, только отдалённый запах апельсина и корицы. А потом раздался стук. Три удара. Мягких. Настойчивых. Гарри поднял голову. Зелёные глаза расширились. — Поттер, — голос Драко был приглушён деревом, но Гарри узнал бы его из тысячи. — Открой. Мы должны поговорить. Гарри смотрел на дверь. На свою руку, которая уже тянулась к защёлке. И понимал, что если он откроет сейчас — обратного пути не будет. Если не откроет — тоже. — Пожалуйста, Гарри, — тихо сказал Драко, и в этом «пожалуйста» не было вейловой магии. Была только боль. Обычная, человеческая боль. — Я знаю, что ты был там. У двери. В ту ночь. Я чувствовал тебя. Моя вейла всегда чувствует тебя. Гарри замер. Драко продолжил, и голос его дрожал: — Я не хотел, чтобы это был он. Я хотел, чтобы это был ты. Всегда ты. С первого курса. Гарри медленно встал. Подошёл к двери. Прижал ладонь к тёплому дереву с другой стороны, там, где, он знал, была ладонь Драко. — Почему ты не зашёл? — спросил Драко почти шёпотом. — Почему ты просто стоял и слушал? У тебя была возможность. Ты мог быть моим первым. Гарри закрыл глаза. Слёзы жгли веки. — Потому что я трус, — ответил он. — Потому что я гриффиндорец, который боится собственных чувств. Потому что моя семья — двадцать восемь семей — они никогда не примут… — К чёрту твою семью! — выкрикнул Драко, и в голосе его послышались слёзы. — К чёрту традиции! Я люблю тебя, Поттер. Не вейла. Не запах. Я. Можешь ты понять это, чёртов храбрый идиот? Гарри прислонился лбом к двери. Сердце разрывалось на части. — Я тоже, — прошептал он так тихо, что сам едва услышал. — Я тоже тебя люблю. Но я не знаю, что с этим делать. Тишина. Долгая, мучительная. А потом Гарри услышал, как Драко сползает по двери вниз — и садится на пол, с другой стороны. Так же, как Гарри сидел тогда в коридоре. — Тогда давай не будем ничего делать, — устало сказал Драко. — Давай просто посидим. Рядом. Через эту дурацкую дверь. Потому что даже так — даже через дерево — я чувствую тебя. И мне легче. Гарри опустился на пол, прислонившись спиной к двери, к тому же месту, где сидел Драко. Спина к спине. Сердце к сердцу. Где-то внизу, в Большом зале, играла музыка, смеялись студенты, горели хэллоуинские свечи. А здесь, в тёмной гостиной Гриффиндора и в тёмном коридоре, два мальчика сидели по разные стороны двери и учились дышать в одном ритме. Это было не решение. Это было только начало. Но это было что-то. И, возможно, достаточно.